Жюльен не сразу осознал, что с ним произошло. Хотя вообще-то вечер начинался неплохо. Накануне Мессиону пришло странное сообщение: некая антиженщина утверждала, что «разгадала тайну» его стихов и хотела бы встретиться. Как правило, он не отвечал на письма фанатов, которые в надежде заинтересовать его или раздразнить любопытство не стеснялись сочинять любые небылицы. Но в этот раз его привлекла одна деталь. Писавшую ему пользовательницу звали Джун. Прочтя ее сообщение, он не мог не нахмуриться: Джун, вот так совпадение… Конечно, это может быть просто случайность. Но все-таки не каждый день встречаются девушки с английскими названиями месяцев вместо имени. Он, например, знал только одну такую: Мэй.

Мэй… Она узнала его в его анти-я? Они прожили вместе пять лет. Если кто-то и мог разгадать личность Мессиона, так это она. Подумав так, Жюльен закрыл глаза; он попытался воскресить кадры, запахи, воспоминания из их совместной жизни, но память отказывалась. Как будто шести месяцев хватило, чтобы от чувства близости Мэй не осталось и следа. Как она теперь? Еще встречается со своим Себастьеном? Скучает ли по нему иногда? А вдруг она зарегистрировалась в Антимире ради него? Мысль казалась безумной. Но был лишь один способ это проверить. Жюльен оттягивал еще пару часов, прежде чем наконец решился: в ответ Мессион пригласит Джун на ужин в свои личные апартаменты на последнем этаже Эйфелевой башни.

Жюльен натянул комбинезон. В назначенный час Джун появилась у южной ноги башни. Телохранители Мессиона, выстроившись рядком, указали ей на лифт, ведущий в хозяйские покои. В тот же миг анти-я Жюльена беззаботно вышел из душа. Он пересек пентхаус и остановился перед большим зеркалом, украшавшим стену его гардеробной. На плечиках висели десятки разных костюмов, один элегантнее другого. Какой выбрать? Мессион примерил сперва смокинг, потом обычный пиджак с галстуком, потом джинсовку – но тут Жюльен сдался: уродство его аватара ничто не скроет. Смирившись, он выбрал зеленую рубашку. Раз уж выглядеть плохо, то до конца. Он вышел в холл, чтобы встретить гостью. Джун теперь отделяли от него считаные этажи. Судьбоносный момент приближался, и он вдруг понял, что даже не придумал начальную фразу.

Лифт замер на вершине башни. Стальные двери медленно расступились. Появилась Джун, и Жюльен не мог не заметить, что у его гостьи мало общего с Мэй. Во-первых, блестящие волосы платиновой блондинки. Потом – глаза, миндалевидные, с острым и горделивым взглядом. Он начал уже всерьез сомневаться, но тут Джун сняла пальто, и он заметил узор на платье. От шеи до самых ног переплетались нарисованные канаты. Связанные так, что ни собрать вместе, ни расплести порознь. Он уже видел их однажды, когда пришел за своими вещами на улицу Литтре. Посыл был ясен. Джун не просто была Мэй. Она – Мэй в тот день, когда он видел ее в последний раз. Мэй-уже-не-с-ним: Мэй их расставания.

– Вы не так прекрасны, как ваши стихи.

Жюльен хотел ответить, что и она не так красива, как в реальности, – но одернул себя: Джун еще не знает, что он все знает. Лично у нее нет никаких доказательств, что за Мессионом прячется Жюльен, так что пусть пока гадает и дальше: посмотрим, как она попробует его разоблачить.

– Ошибаетесь, – сказал он в ответ. – Если вам нравятся мои стихи, значит, вы их не поняли. Зато вам наверняка говорили, что вы точь-в-точь как ваше имя?

– Да, и довольно часто, – ответила она, ничуть не робея, – этот комплимент я слышала раз сто. Не слишком ново для поэта.

И опять Жюльена подмывало разом раскрыть карты и сказать что-то вроде: «Ну конечно, чего уж нового, ведь ты меня видела и раньше!» Но вместо этого он закончил обмен любезностями и предложил Джун экскурсию по пентхаусу.

С тех пор как он зажил в этом историческом памятнике благодаря полному костюму, он успел целиком перестроить свое жилище. Интерьер в стиле Бэль эпок Мессион заменил белыми диванчиками, столиками из дымчатого стекла, мраморным кухонным гарнитуром в американском стиле и джакузи. Словом, накупил все, чего не хватало Жюльену в его ренжисской халупе. Джун внимательно оглядывала каждую комнату, вероятно, ища улики, и задержалась перед развешанными по стенам черновиками. Затем они проследовали на главную террасу и сели за садовым столиком, откуда открывался вид на весь город. Сомелье принес им бутылку сент-эмильона, который стоил больше четырех миллионов клиаголдов. Когда они чокнулись, Мессион решил, что пора говорить прямо:

– Джун, вы знаете, почему я пригласил вас на ужин?

– А вы сами – знаете?

Отвечать на вопрос вопросом, к тому же абсурдным. Вылитая Мэй. Жюльен не остался в долгу:

– Ваш уход от ответа и есть ответ. Из него я заключаю, что пригласить вас было ошибкой. Мне следовало догадаться раньше: сообщения от фанатов, которые якобы раскрыли тайны моих произведений, я получаю пачками. Ох уж эти сектанты, путающие стихи с судоку.

– Ваш ответ и есть уход от ответа. Раз мои пара строк вас заинтересовали, значит, в ваших стихах и правда что-то скрыто. Иначе бы вы и дочитывать не стали. Но не надейтесь, что я сама раскрою вам тайну вашей тайны.

Слуга Мессиона внес первое блюдо. Суп-пюре из спаржи под бесценными яствами: антитрюфелем и антиикрой. Джун едва притронулась к еде: знак, что у нее мало игрового опыта в Антимире. Жюльен улыбнулся. Несколько месяцев назад она выгнала его из квартиры, как клопа. А теперь он приглашает ее в собственный частный ресторан, без сомнения лучший во всей метавселенной. О, он так и видел, как Мэй мучается за компьютером, не понимая, на какую клавишу жать, чтобы схватить вилку. Жюльен, в свою очередь, время от времени засовывал под шлем картошку фри, чтобы совпадать с Мессионом, который уплетал ужин с прожорливостью великана. Он как раз доедал свой суп из денег, когда она продолжила:

– Знаете, почему ваш аватар такой уродливый? Уверена, вы создавали ему лицо бездумно, даже не задаваясь вопросом о вашей внешности.

Мессион опрокинул тарелку, Жюльен вздрогнул. Она и правда сказала «ваш аватар». Она обращалась к анти-Мессиону, к дремлющему внутри его человеку: если их разговор подвернется модераторам Антимира, то он рискует шкурой.

– Улавливаю ваш ход мысли: раз я уродлив здесь, значит, там я красив! – парировал он как можно расплывчатее, чтобы Heaven не засек.

– Это очевидно. Но вопрос в другом: раз вы красавец там, зачем здесь вы выбрали себе эту уродливую маску?

Она права: он об этом не задумывался. Он вспомнил себя в начале лета, в день, когда зарегистрировался в Антимире. Лицо он изваял, как калякают монстров на клочке бумаги. Знай он тогда, что создает лучшую версию себя, какой бы он наградил ее внешностью? Как Жюльен ни старался, ничего не мог вообразить.

– В этом, – заметил Мессион, – вы правы: когда я являлся на свет, ничто не предрекало, что я стану мировой знаменитостью. Напротив, все, что касается моей наследственности, положения, характера скорее определяло меня куда-то на обочину общества. Но к огромной печали тех, кто в меня не верил, меня, так сказать, ждал неудавшийся провал – почти как у Генсбура…

Вещая в микрофон, он гордился своим кратким монологом; разговор медленно смещался с виртуальной реальности на обычную, с Мессиона на Жюльена и с Джун на Мэй, хоть явно эта перемена и не проговаривалась. Правда, лучшего хода и не придумать. Когда она уже готовилась ответить ему, слуга внес основное блюдо: антистейк из говядины вагю, жаренный на огне из виноградной лозы, поданный с белыми трюфелями, фуа-гра, листками пищевого золота и всем прочим, что только смог добавить повар ради повышения стоимости. И снова пятиминутное молчание, пока ужинающие наполнят желудки. После чего Джун подхватила эстафету.

– Хотите, я расскажу вам, как узнала о ваших стихах? – спросила она, округлив глаза.

– Охотно послушаю, – ответил он с полным ртом.

– Этим летом я жила в Нью-Йорке, где мой друг проходил стажировку в адвокатском бюро. Каждое утро он шел на работу, а я, пользуясь хорошей погодой, отправлялась на пробежку по Хай-Лайн, – чего не могла себе позволить раньше, с моим бывшим. Затем я доходила пешком до Восьмой авеню и возвращалась в нашу AirBnb-квартиру. Однажды, возле Музея иллюзий, я остановилась перед торговцем газетами. Передовица Harper’s Magazine была посвящена «Феномену Мессиона»; вы только-только убили двойника Дональда Трампа. Тогда-то, перед этим храмом оптического обмана, я и увидела впервые ваше лицо: снимок экрана с отвратительным аватаром.

– Это понятно, – он сделал вид, что не уловил намеков, – однако мои стихи на лице не написаны.

– Не согласна. Их не понять, если сперва не всмотреться как следует в вашу внешность. Разумеется, у вас отвратительные волосы, как и нос, уши, подбородок и все остальное. Однако…

– Однако что?

– В том и дело, что читать ваши стихи можно, лишь зажмурившись.

– Предупреждаю вас сразу: я не люблю туманных объяснений! Наверняка вы в курсе, как я устроил пальбу в Колумбийском университете…

– Нет, вы не поняли. Я имею в виду, что люди, которые надеются отыскать секрет ваших стихов, идут неверным путем: они только копаются в словах, в надежде найти намек на то, кто вы такой.

– А что же им еще делать, по-вашему? – оборвал он, отрезая кусок стейка. – Гадать по звездам?

Мессион задел ее. Зная Мэй, он понимал: она теперь порядочно его помаринует, прежде чем продолжит свой разбор. Ну и хорошо, подумал он. Наконец-то роли поменялись. В тот же миг сомелье поднес им вторую бутылку. Джун по другую сторону стола растерянно закурила, глядя на Париж. Он подождал, пока она докурит, и решил кое-что проверить.

– Лучше, чем на улице Литтре, да? – заметил он, обводя рукой панорамный вид.

Мэй как будто не удивилась, что он раскрыл ее. Вообще говоря, по ее аватару трудно было понять, что она сейчас чувствует. Так или иначе, ответила она лаконично:

– Да, вот только не взаправду.

И вновь она была права. Несколько долгих минут они не смотрели друг на друга и не открывали рта. Как будто им нечего было добавить, как будто они так и разойдутся, как нашлись. Но Джун все же прервала молчание:

– Скажи, теперь, когда ты звезда, чем ты занят целыми днями? Судя по тому, что пишут в антигазетах, Мессион никогда не выходит из дома и ни с кем не видится.

– Все так. Не считая ежедневных нужд, я провожу светлую часть суток, вглядываясь в антидали и ища сюжеты для стихов.

– А что работа?

– Ее больше нет: я самый молодой пенсионер Франции.

– И девушек к себе не зовешь?

– Нет. Не знаю, известно ли вам, – заметил он, перемежая «ты» и «вы», – но я пять лет прожил с одной женщиной, и это, видишь ли, послужило мне прививкой от отношений.

Третье молчание с начала ужина. Жюльен сомневался, стоило ли все подытоживать именно так. В конце концов, он же не знает, в каком сейчас положении Мэй и с какой целью пришла. Теперь уже он нашел косвенный способ расспросить ее через ее анти-я. Если верить Джун, Мэй по-прежнему встречается с Себастьеном. Поездка в Нью-Йорк не только не стала испытанием их чувств, но, похоже, сплотила новоиспеченных голубков. По возвращении в Париж Мэй нашла место арт-директора в рекламном агентстве, а блестящий молодой адвокат скоро принесет присягу во Дворце правосудия. Короче, жизнь прекрасна. Теперь Мэй с Себастьеном были уже не просто любовниками: они делали совместные селфи, выставляли свою любовь в соцсетях, проверяли друг у друга телефоны. Словом, стали гармоничной парой. Дуэтом победителей, готовых смести любые жизненные преграды, с боем брать все новые высоты на общественной лестнице, все новые кредиты в банке, купить собственное жилье, потом второе, а там, глядишь, и третье. Через две недели они переезжают в двухкомнатную квартиру в Нейи. И это станет отправной точкой их взаимовыгодных отношений.

Пока Джун рассказывала о возможной помолвке, сомелье вернулся с новым заходом. Стремясь до последнего следовать инструкциям Мессиона («Главное, поражайте ее от начала и до конца», «Постоянно подносите нам самые дорогие бутылки!»), он явился с пузырьком виски с острова Айлей. Поэт тут же опрокинул три шота, но Джун предпочла отказаться.

– И все-таки хотелось бы у тебя спросить, – пробормотал Мессион, пока Жюльен, в свою очередь, откупоривал банку пива. – Как ты узнала, что это я?

– Увидев твое антилицо на передовице Harper’s, я вдруг замерла посреди улицы. Лицо Мессиона чем-то влекло меня, несмотря на чудовищное уродство. Я не сразу тебя узнала. Но я почувствовала: если только этот поэт где-то есть, я всю Землю переверну, чтобы с ним переспать.

– И что тебя убедило в том, что это я?

– Через несколько минут я зашла в интернет из номера и прочла твои стихи. Один раз. Потом другой. Потом еще десять. Потом я закрыла глаза, закурила и стала повторять их вслух. Тогда-то все и стало очевидно.

– Что очевидно?

– Что все это музыка! Музыка из слов!

– Как-то простовато… И не слишком ново, вспоминая твой недавний упрек: сравнение поэзии с музыкой так же старо, как оба этих искусства. К тому же я не единственный музыкант на планете.

– Нет, ты не понял, – настаивала она. – Едва я услышала, как звучат твои стихи вслух, я узнала твою музыку. Пять лет я изо дня в день наблюдала, как ты играешь на фортепиано: твой ритм и манеру я распознаю сразу.

– Прости, но что-то верится с трудом, – ответил Мессион, которому, напротив, очень хотелось в это поверить.

– А зря, все просто. Первое, что пришло мне в голову, когда я читала твои стихи вслух, что они как песни без мелодии. Я продолжала, и постепенно, не могу объяснить как, но у меня возникло странное чувство. Еще помню, я подумала: этот Мессион – музыкант, который ненавидит музыку. И после этой мысли у меня перед глазами вдруг встало твое лицо, поверх его.

Когда она сказала про это наложение лиц, Жюльен шагнул вперед, протянул в пустоту руки и приоткрыл рот под шлемом: Мессион подошел к Джун, чуть наклонил голову и коснулся губами ее губ. Секунду гостья будто колебалась, но потом обхватила его еще крепче. Жюльен чувствовал, как моторчики разогревают комбинезон, как невидимые руки сжимают его: одна гладит спину, другая скользит к низу живота. Костюм поразительно точно передавал движения этих невидимых пальцев, и то, как их прикосновения стали легче, едва они добрались до члена. Вдруг он почувствовал дрожь в яичках: она раздевала его. Одежда Мессиона постепенно оказалась на полу, обнажив его микрочлен в окружении двух лобковых волосков. Комбинезон Жюльена тем временем натянулся от эрекции, а Джун оперлась на перила заграждения, наклонив голову. Мессион встал позади нее и вошел. Перила задрожали от ритмичных толчков, это был апогей.

Жюльен, захваченный происходящим, дергался посреди комнаты один. Стоило ему вновь ощутить близость тела своей бывшей, как сказалось опьянение Мессиона. Шлем воспроизводил эффект от алкоголя с невероятной точностью: изображение стало размытым, отдельные предметы двоились. Жюльен продолжал как ни в чем не бывало. Джун в объятиях Мессиона двигалась все быстрее, активнее, судорожнее. Не сводя глаз с парижских видов, он дрожал от наслаждения, отдаваясь баюкающей, уходящей в бесконечную и прекрасную даль панораме. Напротив красовались фонтанами сады Трокадеро. За ними разлеглась между рядами деревьев улица Эйлау. Изящная, как ветка миндаля, она тянулась к Булонскому лесу. А совсем вдалеке виднелись, очерчивая границу города, высотки района Дефанс.

Прежде чем кончить, Жюльен вскинул голову, и его взгляд уперся в Большую арку между ними. Что-то в ней привлекло его внимание. Как будто яркая точка на горизонте, посреди неба, которая все растет. Она колебалась, туманная, неясная. Из-за спиртного Мессион не мог разобрать точно, но что-то скользило между облаков, рассекая воздух. Оно все расширялось на лету, проявляя смутные очертания. Как будто огромный орел с неподвижными крыльями. Птица приближалась, словно падая прямо с ночного неба. Все стремительнее, все ближе, пикируя по прямой. Существо чудовищных размеров. Оно смотрело на него, глаза в глаза. И вот показалось его лицо: это самолет, огромный самолет, летающий исполин. И вдруг все исчезло, не успел Жюльен извергнуть семя. Сперва – ослепительная вспышка. Оглушительный взрыв. Буйство цветов. Алый фонтан под шлемом. Толчки. Чувство, будто горишь живьем. Комбинезон замкнуло. И – ничего. Тишина. Нескончаемая тишина.

Шли минуты. Жюльен снял костюм и заново воткнул разъемы. Дожидаясь загрузки, он взял смартфон и зашел в интернет. В новостях на самом видном месте его ждало уведомление от BFM-медиа: «Срочная новость: в Антимире скончался Мессион».