– Некоторые видят в нем литературного отщепенца, чей подвиг в том, что он сделал поэзию доступной для молодежи. Другие называют его могильщиком, хоронящим искусство: гиком, который упивается своими пятнадцатью минутами славы. А что, если в Мессионе сошлось и то и другое? Может, он прозорливый шарлатан? Или искренний самозванец? Об этом мы надеемся поспорить сегодня в «Большой библиотеке». Рядом со мной два писателя, интеллектуала, два вдумчивых читателя: Ален Финкелькрот и Фредерик Бегбедер.

Закончив со вступлением, Франсуа Бюнель поприветствовал гостей. Обстановка в студии была сдержанная: несколько зрителей, два диванчика один напротив другого, кресло ведущего. По сторонам, в качестве декораций, высились ряды гигантских книг. Видны были только обрезы, почти достававшие от плиток пола до потолка. Тома аккуратно стояли вдоль стен. Подобно колоннам в египетских храмах, они, казалось, следили, чтобы передача шла как надо.

Зачем для беседы о «феномене Мессиона» сводить вместе философа Алена Финкелькрота и медийного писателя Бегбедера? Франсуа Бюнель должен был понимать все риски своей затеи. Устраивая дискуссию об авторе без главной вовлеченной стороны, он нарушал золотое правило телевидения, согласно которому эксклюзивность важнее содержания. Однако ведущий «Большой библиотеки» знал, что делает. Впервые в литературной передаче будут обсуждать не «книгу», а интернет-поэта. Одно это уже станет прецедентом. И кто прокомментирует вторжение Мессиона в литературу лучше старины Финки с Бегбедером? Первый годами клеймит влияние технологических прорывов на культурную жизнь общества. Второй в своих романах смакует современность во всех ее видах, в том числе самых антилитературных: рекламе, модельном бизнесе, наркотиках, телевидении… Таким образом, разговор пойдет не только о Мессионе – этот частный пример станет поводом, чтобы поднять более щекотливый вопрос: в мире, где молодежь массово отказывается от книг в пользу экранов, может, и литературе впору проститься с бумагой?

Едва Бегбедер с Финкелькротом расселись, Бюнель сразу перешел к делу и зачитал «Пользовательское соглашение Антимира». За круглыми очками глаза сидящего по левую сторону экрана Финкелькрота выражали задумчивость. Руки нервно и беспорядочно шевелились, пока он перечитывал записи. Справа Бегбедер, принадлежащий к редкому в XXI веке типу писателей, которые приходят на эфир в пиджаке и при галстуке, смотрел в камеру сосредоточенно, но непринужденно. Через пару минут Франсуа Бюнель повернулся в его сторону.

– Для начала я хотел бы услышать ваши первые впечатления, – заговорил он. – Что вы об этом думаете?

Как и всегда, когда нужно было высказать довольно общее мнение, Фредерик Бегбедер не стал выдумывать универсальную реплику, а привычно ответил вопросом, – и пускай со стороны выглядит, будто он уходит от ответа.

– Что я думаю об этом стихотворении? Или что я думаю о самом жесте – публикации стихотворения внутри метавселенной?

– Да, в этом вся тонкость, – улыбнулся Франсуа Бюнель, – но все же думаю, стоит рассмотреть эти две плоскости отдельно…

– А я вот так не думаю, – вдруг выпрямился Финкелькрот; его кисти теперь выписывали в воздухе круги. – Случай Мессиона симптоматичен для такого типа высказываний, полностью отражающих бедность их носителей. Что выходит из-под его пера? Перед нами компиляции из многословных штампов разной степени неловкости и несуразности. Мечта о жизни в ином мире, желание стать кем-то другим, типичные общие места про совместное существование – вот минимальная программа для всякого, кому вздумается объявить себя писателем… Что меня не удивляет: виртуальная реальность служит точкой входа – со всей присущей ей иллюзорностью, беспамятством, упрощениями, – а литература играет роль перехода. Как говорил Шарль Пеги…

Желая четко очертить границы дискуссии, Бюнель прервал его:

– А не создают ли сами книги, на ваш взгляд, такую же виртуальную реальность? Воображать альтернативные миры – не это ли определение литературы?

– С этим я никогда и не спорил! Имею я право высказать небанальное мнение, так, чтобы тут же не прослыть реакционером и технофобом?

Очки Финкелькрота вмиг запотели. Философ, похоже, сердился, что вышел из себя, и это злило его еще больше. Сидящий напротив Бегбедер хранил бесстрастный вид, и, когда Бюнель спросил его мнения, он не отказал себе в ехидном удовольствии противоречить оппоненту, не повышая тона. Нет, начал он, Мессион не из фальшивомонетчиков. Нет, его нельзя упрекать в том, что он сам выбирает носитель, на котором публиковать свои тексты. К тому же литература на протяжении многих веков успешно осваивала все технологические достижения человечества. Так что будет явной логической ошибкой объявлять, будто интернет почему-то несовместим с культурой. Вдобавок, продолжал он, Мессион из тех авторов, кто не ищет вдохновения в давно избитых темах, а пытается освоить в своем искусстве трудно поддающуюся почву. Он говорит о явлениях современности: соцсетях, искусственных друзьях, потерянном за экраном времени. Словом, он старательно подрывает, компрометирует литературу. Чтобы пересоздать ее заново.

Франсуа Бюнель не хотел принимать сторону одного из гостей. Для телезрителей, однако, было очевидно, что ему ближе позиция Фредерика Бегбедера. Едва он повернулся к Алену Финкелькроту, чтобы передать ему слово, как тот, не дожидаясь вопроса и несмотря на все еще запотевшие очки, продолжил свой монолог ровно оттуда, где остановился:

– Так вот, как я говорил, Шарль Пеги в своем эссе «Деньги» изобличал взаимозаменяемость людей и ценностей, эту характерную черту современности.

– Простите, – прервал его Бюнель, – но как это связано с Мессионом?

– Как же, – ответил философ, выкручивая себе кисти рук, – в том-то и дело, что самоценность Мессиона – нулевая. Это кумир для общества, уже не способного отличить Бодлера от жалкого проходимца, вероятно, страдающего ожирением и зависимостью от экранов, который вдобавок пошлейшим образом возомнил себя Виктором Гюго или Данте. Как сказал Эмманюэль Левинас…

«Проходимец, вероятно, страдающий ожирением и зависимостью от экранов». Такое определение не осталось незамеченным. Он произнес его, внезапно вскинув руки и суетливо замахав ими перед лицом. Завтра вокруг его слов наверняка разгорятся споры, разжигать которые у ученика Фуко был явный талант. И снова теоретик «Поражения мысли» не смог сдержаться в пылу речи, обличающей мировое засилье невежества. Между двумя цитатами он умудрился сорваться. Не говоря уже о том, что явно поторопился с выводами. Что дает основание считать Мессиона жалким проходимцем? Формально он мог оказаться полной противоположностью гикам. Почему бы не известным писателем под псевдонимом? Или очередным розыгрышем от Патрика Себастьена. Зато это подсказало Франсуа Бюнелю, как мягко перейти к следующему вопросу:

– А как вы, господин Бегбедер, представляете себе Мессиона? То есть, если господин Финкелькрот скорее видит его человеком без достоинств, как бы вы вообразили себе личность этого таинственного писателя?

Несколько секунд Бегбедер молчал. Финки описал его жалким проходимцем, – однако было бы ошибкой объявлять Мессиона гением, только чтобы подразнить философа. Автор «99 франков» предпочел сказать, что не рискнет ответить. Почему? Не из лени и не от недостатка воображения. Только лишь потому, что Мессион полностью перевернул подход к созданию искусства. Благодаря тончайшему сплаву абсолютной скромности и эффективного продвижения, где сторителлером выступает аватар, он открыл всем нам новый формат. Теперь значение имеет только публичный образ; звезда как живой организм, поэт с его собственным «эго», психологический портрет автора, его личная жизнь – все это исчезло. Остались лишь сами произведения – которые никто себе не присвоит.

– И все же, будь вы на его месте, – настаивал Франсуа Бюнель, – что бы вы чувствовали, понимая, что ваши стихи будут читать, но никто не узнает, что вы их автор?

– Честно? – ответил Фредерик Бегбедер, чуть помолчав. – Меня бы это сильно угнетало.