«Плеймобиль». Жюльен не произносил этого слова лет пятнадцать. Оно хранилось в том же старом детском шкафу с игрушками, где за аскетичной створкой обитало племя пластмассовых фигурок. Каждый день, возвращаясь из школы, он бросался к ним, и приключения начинались. Ростом плеймобили были всего несколько сантиметров, с его палец, но вмещали все, что ждет Жюльена в будущем. Пожарные, полицейские, искатели приключений, принцы, рыцари, врачи, курортники в плавках и популярные рок-певцы – каждая из купленных в детском магазине фигурок по-своему воплощала завтрашнего Жюльена.

Нужно было, чтобы вместе сошлись вечер «У Чамли», смерть NPCшного Генсбура, профуканное лето, мир, где аватары ведут себя как люди, а люди – как аватары, равно как и бутылка дрянного красного, чтобы слово «Плеймобиль» всплыло из глубин детства. Обдумать это на свежую голову у Жюльена не вышло: он проснулся в страшном похмелье, от эсэмэски Партена, который только вернулся из отпуска и хотел непременно поговорить за стаканчиком и как можно скорее, желательно нынче днем. «Это важно», – подчеркнул он в туманном постскриптуме, предложив встретиться в кафе на крыше центра Помпиду. Жюльену не нужно было лезть в ежедневник: он знал, что совершенно свободен.

Поднявшись на террасу, Жюльен едва не повернул назад: из-за панорамного вида ресторан «Жорж» был набит битком. На входе заворачивали туристов, которых эскалатор продолжал выплескивать потоком на верхний этаж. Большинство чертыхалось, некоторые решали подождать за заграждением в виде бархатного шнура, растянувшегося метров на двадцать. К счастью, Жюльен приметил столик, который как раз освобождался. Не спрашивая официантов, он стал протискиваться к нему, делая вид, что идет к какой-то компании. Весь секрет в том, чтобы убедить себя, что ты прав, и идти, не оборачиваясь, пока не затеряешься в толпе посетителей, – ему это удалось. Тибо написал, что его «Убер» завяз в пробке, так что Жюльен взял пока пинту «1664», обозревая дали.

Глядя на ясное небо, он не сразу понял, почему Париж внизу такой размытый. Ему потребовалась целая минута, чтобы признать очевидное: три месяца за экраном компьютера серьезно посадили ему зрение. Он едва различал контуры подъемных кранов, углами прочерченные над многоэтажками. Жюльен нахмурился – башня Сен-Жак стала немного четче. Казалось, эта прямая громадина скалилась, вся в арках и крохотных нишах с ангелами, точно в сетке трещин. Будто у нее спина заныла от веса горгулий и прочих корчащихся в воздухе чертенят. Поморгав еще, Жюльен навел резкость, и проступили детали: на верхушке стоял человек (то есть статуя), в обществе худосочного орла и льва с крылообразной гривой. Дальше пейзаж расплывался. Как ни напрягался Жюльен, разобрать почти ничего не мог. Только пятна патины на листах металла. Серо-зеленая медная ржавчина до горизонта. Благодаря закату, а может, и спиртному Париж растушевывался, растворяясь в близорукости. Все смешалось окончательно, весь город пропал, превратившись в абстрактное полотно с отдельными цветными мазками то тут, то там.

– Прости, что так долго, я уж думал, не вырвусь из пробок…

Жюльен не заметил, как он подошел. Но это и правда был Тибо. Только смуглее, чем в июле, и подтянутее. Говоря по правде, этот подрумянившийся и уверенный в себе Тибо уже слабо походил на обитателя Латинского квартала. Он окинул террасу хозяйским взглядом, вглядевшись в каждого посетителя за соседними столиками, и только тогда лихо скинул пиджак и уселся.

– Давненько мы не виделись! Ну, как твое лето?

Жюльен поколебался, думая, не рассказать ли ему правду: что он послал все к чертям и теперь зарабатывает 4000 евро в месяц, не вставая с кровати. Но вовремя опомнился, решив, что тогда за следующий концерт в Piano Vache Партен, вспомнив об этом, предложит меньшую сумму.

– А, – ответил Жюльен, покручивая уже пустой стакан, – да так, помаленьку… Нынче я парижанин на все сто… Подрабатывал немного. А остальное время плевал в потолок.

– Бедняга! – воскликнул Партен, силясь ему посочувствовать.

– Ну а у тебя?

– Даже не знаю, с чего начать. Представь, я почти всю Европу проехал насквозь! Проездной «ИнтерРейл» знаешь? Нет? Он позволяет целый месяц кататься на поездах в любой стране Европы. Меньше чем за полсотни евро я побывал в Германии, Италии, Австрии, Нидерландах, Чехии…

Последовал текст для огромной открытки. С воодушевлением рекламного агента Тибо взахлеб вываливал свои туристические впечатления. Шаг за шагом, до мельчайших подробностей. Какая это радость пуститься в путешествие в одиночку, спать в поездах, не знать, куда тебя занесет, на рассвете оказываться на перроне случайного вокзала, отдаваться обаянию незнакомого города, искать гостиницу подешевле, бродить от музея до пляжа, между церквями и парками, чередовать купания с прогулками, есть ризотто в Милане, фиш-энд-чипс в Лондоне, тапас в Барселоне и круассаны в Вене, заводить мимолетные знакомства, шагать от рассвета до заката, не заглядывая в карты… А главное – забыть про Париж с его рутиной…

– Я ведь не сказал тебе главного, – закончил Тибо еще веселее прежнего. – Я влюбился!

Жюльен машинально спросил, как ее зовут. Партен возразил, что речь не о женщине. Жюльен задал вопрос в мужском роде. Опять мимо: и не о мужчине. Пока Жюльен подыскивал формулировку для среднего рода, Тибо раскрыл тайну:

– Нет-нет, все равно холодно: я втюрился в город. Причем всерьез. Ей-богу, любовь с первого взгляда! Прямо вспышка, такая, что хоть завтра готов все бросить.

Партен описал, как это было. Путешествие шло к концу. Возвращаясь из Милана, он запланировал сделать последнюю остановку в Ницце, а потом уже ехать в Париж. Не то чтобы его манил Лазурный Берег. Напротив, он никогда там не бывал, потому что весь регион представлялся ему каким-то шумным и кичливым. Но других поездов не было – судьба любит играть в случайности. В назначенный час поезд Вентимилья – Канны прибыл на вокзал Ниццы. Топча брусчатку ее улиц, он почувствовал, будто встретил родственную душу. Может, дело в пальмах с цветами? Или все из-за моря и гор, смотрящих друг на друга? разноцветных бульваров, почти как в Париже, но уже как в Италии? мягкого климата? пешеходов, спокойных, но решительных, как будто гордо несут секрет счастья? или просто той особой алхимии, из-за которой Ницца напоминает декорации для пьесы?

– Конечно, все, что я тут рассказываю, жутко карикатурно, – признал Тибо. – Но клянусь, это правда! Осознание свалилось на меня внезапно, как только я вышел с вокзала: я создан для этого города. И с тех пор только о том и думаю. Представляешь? Я тридцать лет живу в Париже, ни разу не менял квартиру, и вдруг мне хватает полдня, чтобы послать все к чертям. Уж поверь, я сам удивлен не меньше…

Пока Партен рассказывал о своем решении бросить Piano Vache и пойти работать в какой-нибудь бар в Старой Ницце, глаза его загорались все сильнее. На зарплату плевать, он решил окончательно и бесповоротно. Тут же, без перехода, он начал поносить Париж, этот город, где праздник давно уже кончился и остались только постоянный стресс, карьеристы и пробки, проблемы и астрономические счета за аренду квартиры, толпы в метро и дождь по воскресеньям. Он продолжал честить столицу, порой обвиняя ее во взаимоисключающих бедах: например, что она слишком загрязнена и тут же – что слишком загоняется по экологии, слишком скучная и слишком огромная, слишком держит тебя в тонусе и слишком съедает время. Послушать его, выходило, будто Париж – это живая личность, ревнивая и злонравная: этакий извращенный нарцисс, а то и диктатор.

– Ну а тебе самому не хочется сбежать куда-нибудь подальше от этого токсичного города? – спросил он вдруг, так пристально уставясь Жюльену в глаза, будто это был самый философский вопрос, какой только слышал мир со дня сотворения.

– И да, и нет, – рассудил Жюльен, не говоря приятелю того, о чем думал на самом деле: что он уже сбежал, по-невзаправдашнему, во вселенную, которая куда увлекательней любых Лазурных Берегов. И что отвращение у него вызывает не Париж с его окраинами, а вся действительность. Что каждая частичка этого мира если не претит ему, то по крайней мере никак не трогает, – включая душевные излияния физической личности на обзорной террасе над парижским Марэ, где все для него будто в тумане. Что корень проблем не в деньгах и не в стрессе: будь он хоть богатым, хоть бедным, хоть самозанятым, хоть рантье, ничто не доставляет ему удовольствия, сравнимого с жизнью его анти-я. И что его Ниццу зовут Антимир.

Вернувшись в Ренжи, Жюльен решил, что, прежде чем возвращаться в свою халупу, за компьютер, имеет право на одинокий ужин в «Наковальне». Однако, едва он подключился, высветилось странное уведомление: ему пришло письмо лично от Адриена Стернера.

«Дорогой Мессион!

Не знаю, что заставило вас разродиться таким стихотворением, но спешу вас искренне поздравить: я обнаружил его утром, когда пришел в офис, и сразу оценил вашу дерзкую непочтительность в адрес Антимира. За этим иконоборческим слогом чувствуется несомненный талант. Даже больше: талант многообещающий.

С момента создания Анти-Общества меня больше всего радует видеть, как оно помогает выражать себя людям искусства, таким как вы. Так что я решил увеличить аудиторию вашего поста: к вечеру его должны просмотреть примерно 20 миллионов раз.

Собираетесь ли вы продолжать в этом направлении? Что-то мне подсказывает, что да… Чтобы вас подбодрить, я планирую дарить вам 40 миллионов клиаголдов всякий раз, когда вы опубликуете стихотворение. Распоряжайтесь ими с умом!

Из соображений конфиденциальности через три минуты это сообщение автоматически исчезнет. Прочтите его внимательно и никому не сообщайте о нем, даже близким. Если пойдет слух о том, что мы поддерживаем профили некоторых игроков, а других – нет, то, в соответствии с принципом анонимности, я буду вынужден безвозвратно удалить ваш аккаунт.

Верю в вас и доверяю вам.

С уважением,

Адриен Стернер»

Жюльену стоило немалого труда сосредоточиться на строках письма: экран пестрел всплывающими уведомлениями. Миллионы лайков. Столько же комментариев. И целый вихрь сообщений от незнакомых людей, которые изливали свои мысли в личку Мессиону. Стоило ему открыть одно, как его тут же уносило вниз лавиной новых входящих. Он попытался закрыть окошко соцсети, но Гугл Хром сообщил ему, что вкладка не отвечает. Он упорно тыкал в кнопку «Выйти из программы», попробовал открыть диспетчер задач, но тут компьютер вдруг стал сбоить. Через пару секунд тачпад уже обжигал пальцы, приложения хаотично запускались и закрывались сами, а экран нагревался все сильнее. Вскоре весь мак лихорадило под пронзительный свист вентилятора: он будто задыхался, агонизируя. Батарея разряжалась с бешеной скоростью. Не успел Жюльен найти зарядник, как перед ним уже зиял черный экран.