Доносчики оглана Кучука под видом водоносов и торговцев-бакалейщиков[147] целыми днями крутились по базарам и площадям города. Они вслушивались во всё, что говорилось вокруг, а недостатка в высказываниях возмущённых у них не было. Назад, в ханский дворец, соглядатаи возвращались затемно, крадучись, под ленивый лай собак. Кучук выслушивал их доносы, хмурил недовольно смуглый лоб. Новости из города доставлялись неутешительные, он и сам не верил, что казанцы после последнего погрома, устроенного крымцами, станут покорными.

Кучук достаточно узнал этот народ и предвидел, что казанцы станут мстить. Он, который научился держать лук с трёх лет и всю свою жизнь проводил в битвах и сражениях, не страшился мятежников из черни, но соглядатаи сообщали, что в городе готовились к выступлению казанские вельможи. Эмир Нурали-Ширин, старший сын казнённого Булат-Ширина, оглан Худай-Кул и многие другие мурзы и огланы готовили свои отряды в поддержку народному выступлению. А казанская знать – это не чёрный сброд из ремесленников, их нукеры и казаки – опытные воины и умеют держать в руках не только саблю и копьё. Оглан понимал, если он станет медлить, завтра казанцы соберут силы, в несколько раз превосходящие крымцев. Кучук срочно созвал военный совет и объявил:

– Завтра, на рассвете, мы покидаем Казань!

Крымские сподвижники печально опускали головы, все понимали, это бегство, а значит, не удастся взять с собой семьи, не забрать награбленные богатства. Но понимали и другое: Кучук прав, сейчас речь идёт об их жизнях, о сохранении собственных голов. Сколько раз им приходилось начинать всё сначала, может, Всевышний не оставит их своими милостями и на этот раз.

Несколько ночей подряд Сююмбике снился один и тот же сон. Приходил к ней древний старик, лица которого она никогда не видела, но знала отчего-то, что это старик-прорицатель из Тятеш. Тот самый провидец, который когда-то предсказал её первому мужу Джан-Али смерть в молодом возрасте. Стоял старик печально перед ней, качал головой и говорил одно и то же:

– Я тебя жду, дочь моя. Ты должна прийти ко мне!

Просыпаясь в поту, она отгоняла образ провидца, но приходила новая ночь – и он снова вставал перед ней. Измученная своими сновидениями ханум послала за смотрителем ханского зиндана. Старый смотритель явился, гремя связками длинных ключей на кожаном поясе, поклонился в ноги госпоже. Она расспрашивала его, осторожно подбирая слова, ведь неизвестно, как истолкует её странный интерес смотритель ханского зиндана и кому об этом доложит. Смотритель, к её радости, обладал хорошей памятью и, довольный вниманием высокородной госпожи, обстоятельно рассказал обо всём, что интересовало ханум. О старике-прорицателе вспомнил сразу же:

– Его годы уже тогда перевалили за пятый десяток, ханум, но он был ещё крепок. Только ноги у него отнялись после того, как покойный хан Джан-Али велел пытать провидца, хотел добиться от него, кто того науськал, заставил лгать господину.

Сююмбика вздрогнула, тихо спросила:

– И где же он теперь?

– Когда в Казани воцарился ваш второй супруг, госпожа, он велел очистить ханский зиндан. Самолично рассмотрел вину каждого, кого отпустил, а кого велел лишить жизни. Старика было велено помиловать. Караульные вынесли его за ворота зиндана, и в тот же день провидца забрали люди из аула Ахмеда, что в трёх верстах от Казани, за Арским полем.

– Вы думаете, он жив? – не удержалась от вопроса Сююмбика.

– Жив, моя госпожа, – с уверенностью, обрадовавшей ханум, отвечал смотритель. – Хоть и грех это, госпожа, но моя жена ездила на днях спросить прорицателя о нашем пропавшем сыне.

Сююмбика почувствовала внезапный озноб, охвативший её. Она уже не слышала, что говорил ей смотритель ханского зиндана о своём сыне, пропавшем полгода назад. Сквозь толщу сознания, преодолевая расстояние, доносился до неё властный голос из сна:

– Я тебя жду, ты должна прийти ко мне!

Этим вечером ханум легла спать пораньше, но ей так и не удалось заснуть, стоило закрыть глаза, как старик вставал перед ней. Наконец с внезапной решимостью поднялась Сююмбика со своего ложа, вызвала Оянэ и Джафар-агу. Она сообщила им о своём решении немедленно ехать к прорицателю, пока не закрыли городские ворота на ночь. Оянэ, опешив, не в силах была даже спорить. Главный евнух, ошарашенный не меньше няньки, только наблюдал, как поспешно надевала ханум длинный казакин из плотного сукна, накидывала на голову покрывало, чтобы её не узнали крымцы.

– Ты, Оянэ, останешься с Утямышем. А вы, Джафар-ага, поедете со мной. Возьмите ещё двух евнухов и вооружитесь.

– Ханум, это неразумное решение, дождитесь хотя бы утра! – всё же посмел возразить ага.

– Неразумно дожидаться рассвета! Утром никто не выпустит меня из дворца, а сейчас уже сумерки, никому и в голову не придёт, что казанская ханум может в это время покинуть своё убежище. Я прошу вас не спорить, ага, а распорядиться подать лошадей. Мы отправимся верхом!

Если бы кто-то ещё вчера сказал главному евнуху, что он будет участвовать в подобной авантюре, он рассмеялся бы шутнику в лицо. Однако сейчас, благополучно выбравшись из дворца и за городские ворота, они наблюдали, как закрывают столицу на ночь. На улице стояло время серых сумерек, когда ещё не рассеялся до конца солнечный свет, и не вышла из облаков полноликая луна. Дорога была видна хорошо, и ханум, пришпорив своего коня, поехала вперёд.

До аула Ахмеда они добрались быстро. Появление всадников на опустевших улочках встретил остервенелый лай собак. Из крайних домов выглядывали ещё не успевшие заснуть жители аула, один из них, крупный высокий мужчина, прихватив на всякий случай копьё, подошёл к приезжим ближе. Джафар-ага, стараясь говорить как можно миролюбивей, спросил про старика-прорицателя. Мужчина неодобрительно покачал головой, всем своим видом осуждая то ли неурочный приезд, то ли неугодное Аллаху дело – кто ж не знает изречение Пророка Мухаммада, которое гласит: «Гадать и верить словам гадалок, предсказателей и чародеев – это мерзость». Однако он указал на соседний двор:

– Там его приютили, в доме Назира. Только он совсем плох, не знаю, застанете ли его в живых.

А в ханском дворце крымцы собирались тайно покинуть Казань. Седлались лошади, в перемётные сумы укладывали провиант, засыпали овёс, заполняли стрелами колчаны, брали с собой пищали, порох.

Кучук с решительным видом распахнул двери верхнего гарема, оглан шёл по его коридорам хозяйским уверенным шагом. Давно уже решил для себя: Сююмбику увезёт в Крым, свяжет по рукам и ногам и, как простую невольницу, повезёт поперёк седла. Распахивая дверь в её покои, Кучук в радостном возбуждении думал, что пришёл час мести, и замер, поражённый пустотой постели ханум. Только сейчас вспомнил, что не увидел около дверей евнухов, которые как верные собаки охраняют госпожу.

Чувствуя, как немеет от гнева лицо, оглан кликнул воинов. Кучук бросился с ними по гарему, распахивал двери всех покоев и комнат, отшвыривал стражей гарема, стаскивал спящих женщин с их ложа, вглядываясь в испуганные лица. Повсюду поднялся переполох: шум, плач, истерические крики, только всё оказалось напрасным – Сююмбика исчезла. Кучук со злостью оттолкнул пищавшего о недостойном поведении евнуха и вышел на Ханский двор. Все его крымцы уже находились здесь, готовые отправиться в дальний путь. Уже вскочив на коня, Кучук спросил:

– Кто стоял на воротах?

Поклонился сотник Коркут:

– Мой десяток, господин.

– Кто-нибудь выезжал сегодня из гарема?

– Да, мой господин, главный евнух Джафар-ага и служанка. Сказали, что ханум замучила бессонница, и они едут к бабке-травнице.

Кучук рванул поводья, резко выкрикнул:

– Открывай ворота! – И первым кинулся в открывшийся просвет.

Он мчался по спавшему городу, слыша стук конских копыт за спиной, и с горечью билась в голове только одна мысль: «Как же я мог упустить тебя, Сююмбика?!»