Стояла казанская ханум посреди просторной комнаты с белёной печью и не могла отвести глаз от лежащего на постели старика. Он казался покойником – этот высохший предсказатель из её сна. У старика беспокойно зашевелились узловатые, скрюченные пальцы, сложенные поверх тёплого покрывала. Сююмбика, стараясь не шуметь, шагнула назад, она боялась нарушить покой умирающего, но провидец уже открыл глаза. Поражённая, она застыла на месте. С изборождённого глубокими морщинами, пожелтевшего, как древний пергамент, лица на неё глядели жгучие глаза юноши, живые и беспокойные.

– Ты пришла, дочь моя. Как долго я звал тебя!

Преодолевая в себе суеверный ужас, Сююмбика шагнула к ложу старика:

– Да, я пришла, хазрат.

Он протянул корявую ладонь, и Сююмбика, не смея отказать, взяла её в свои руки. Она вдруг почувствовала, как удивительное спокойствие снизошло на неё, в горячем порыве упала ханум на колени и уткнулась в ладони старика, ощущая исходивший от них запах трав. Она захлёбывалась внезапными слезами облегчения и говорила, говорила:

– Мне стало страшно жить, хазрат! Я боюсь за своего ребёнка, ибо нет у него защитника, кроме меня. Боюсь за Казань, за наш несчастный народ! Сколько зла вокруг, какие чёрные тучи сгущаются над нами. Я каждый день жду бури, которая убьёт нас всех. И даже молитвы не приносят мне успокоения, о, пусть простит меня за это Аллах!

– Как говорит Пророк Мухаммад: «То, чему суждено быть, близко и неминуемо», – тихо произнёс старик.

Сююмбика вскинула голову, беззвучно шевелились её влажные от слёз губы, словно хотела она о чём-то спросить, но никак не решалась. А провидец продолжал:

– Я давно ждал тебя, госпожа, потому что вижу твою чистую душу среди власть имущих. Ты одна из тех немногих, кто может понять и поверить в то, что я скажу. Душами всех остальных овладел Иблис, не о стране своей они пекутся, а только о себе самих. Мой срок на Земле давно истёк, но не забирает меня Всевышний, пока не сообщу то, что открыто мне. А ведомо мне, что Казань наша скоро покроется руинами, будут течь реки крови правоверных, мечети разрушены, служители Аллаха убиты. И тот мусульманин, кому приведётся увидеть всё это своими глазами, содрогнётся от ужаса и спросит Всевышнего, почему позволил Аллах явиться ему на свет, чтобы увидеть ад при жизни. Позвал я тебя, дочь моя, потому что знаю, можно избежать ужасов избиения народа нашего, но путь этот сокрыт от меня. Ищи его с усердием, зови себе на помощь чистые души. И если Всевышний ещё на нашей стороне, если он не отвернулся от нас, Казань спасётся!

Сююмбика поднялась с колен, она всё ещё не отнимала своих рук от холодеющих ладоней старика, спросила:

– А если Казани суждено…

Печально улыбнулся старик её недоконченным словам:

– Только один Аллах знает, что суждено – погибель или спасение. И в чём погибель, а в чём спасение, то не сразу познаётся. Может, только наши правнуки или правнуки правнуков найдут истину.

– А что ждёт меня?

– Ты будешь желать уйти из жизни, прекрасная ханум, но Всевышний выбрал для тебя иную долю. Все мы в Его власти, дочь моя…

Долго ещё смотрела Сююмбика на померкнувшие глаза прорицателя, на замолчавшие навсегда губы. Старик был мёртв.

Три сотни всадников под командованием оглана Кучука мчались к берегам Чулмана[148]. Но здесь их поджидала неудача, и переправиться на другую сторону крымцам помешали заставы стрельцов. Под грохот русских пищалей, пригнувшись к гривам своих верных спутников – боевых коней, уходили они от погони, теряя на ходу соратников. Очнулись уже в лесу. Тем, кому удалось уйти от погони, насчитали в своём строю не более двух сотен воинов, и многие из них оказались ранены. Здесь же, в густом лесу, надёжно спрятанные от глаз врага, крымцы перевязали свои раны, дали роздых коням. Оглан Кучук собрал на совет военачальников. Решили, не рискуя, пробираться по лесам вдоль берега Чулмана, искать безопасной переправы. В путь отправились на рассвете, засылая вперёд разведчиков. С осторожностью, как дикие звери, продвигались они вперёд, а место для переправы нашли только в устье Нократа[149], где с водным путём вотяков сливался полноводный Чулман. Над устьем стояла тишина, слышно было, как заливисто пели птицы в лесу, как плескалась о каменистый берег вода. Крымцы достали из перемётных сум топоры, рубили высокие, звенящие под сильными ударами сосны, сносили голые стволы на берег. Они радовались, что работа двигалась споро, значит, ещё до ночи окажутся на свободе, минуя царские засады. И не знали крымцы, что совсем неподалёку, в полусотне шагов от них, затаились сторожа московского царя – служилые вотяки под началом Бахтияра Зюзина. Они караулили их, как кот неосторожную мышку, ждали, когда все крымцы спустятся на берег. Гонец с соседнего сторожевого поста прискакал к Бахтияру Зюзину ещё с вечера, сообщил о противнике, который пытался прорваться сквозь их заслон, наказывал быть настороже. Не прошло и двух часов, как ускакал гонец, а в лесу затрещали ветки, и стали выезжать к устью крымцы.

Вотяки, томясь ожиданием, готовили пищали к бою, подлаживали поудобней колчаны со стрелами. И вот, наконец, Бахтияр дал осторожный знак. Воины притихли, всматривались внимательно в песчаную косу, на которую спускались один за другим крымцы. Они вели под уздцы своих коней и не ведали, какая смертельная опасность караулит их в соседних тальниках. А вотяки поджидали долго, наблюдали, как расслабленные воины, обманутые тишиной, сколачивали плоты. Первыми рассадили раненых, повели к воде лошадей, уже готовые отчалить к спасительному противоположному берегу. Но подскочил Бахтияр Зюзин, взмахнул саблей – и кинулись в бой служилые ратники русского царя. Вотяки, приподнявшись на колено, били крымцев из пищалей, пускали свистящие на лету стрелы. Заметались с диким ржанием кони, бросали яростный клич крымские огланы, да только паника уже охватила воинов. Кто-то бросился в реку, но тяжёлые кольчуги утянули их на дно; другие метнулись к лесу, а их с гиканьем настигали казаки Зюзина. Рубили беглецов, не жалеючи, но тех, кто познатней, ловили арканами, как диких жеребцов. Спустя час всё было кончено. Кроме сорока шести человек, взятых в плен, остальные полегли в бесславной битве. Окрасились кровью воды Нократа, и остались лежать на берегу поверженные крымцы, порубленные саблями, сражённые пулями и стрелами. Лежали они, вскинув застывшие удивлённые глаза в небо, которое так и не стало для них родным…

Пленников на следующий же день под надёжной охраной отправили в Москву, в их числе оказались оглан Кучук, эмир Торчи, оглан Барболсун, мурзы Богадур и Иш-Мухаммад.

По прибытии в Москву крымцев стали пытать. Требовали от них сведений о думах казанцев, о тайных и слабых местах, как и где лучше к Казани подступиться. Но молчали гордые басурмане, отвечали молчаливым презрением на все вопросы. По приказу царя и митрополита стали применять к ним самые изощрённые пытки – били кнутами, рвали тела раскалёнными щипцами, железными прутами. Более всех доставалось оглану Кучуку. Дьяки, распаляясь от его молчания, приказывали палачам подвешивать его на дыбу. Со злорадством наблюдали, как по оголённой смуглой спине гуляет вымоченный в рассоле кнут, вздувалась посиневшая кожа, лопалась, как от порезов ножом. Толмач выкрикивал без передыха:

– Говори, нечестивец, где в Казани порох хранится? Рассказывай, как занимался блудом с казанской царицей!

От последних слов судорогой пробегала усмешка по почерневшим губам Кучука, искрой зажигалась мысль в отупевшей от боли голове: «Видели бы они любовь ханум в образе шрама на моём плече!» Эта боль в вывернутом раненом плече казалась больней всех пыток, страшней конца, что впереди…

В ночь перед казнью измученные и искалеченные крымцы, не в силах встать даже на колени, лежали на сырых полах каменного подземелья. Они молились своему богу, беззвучно шептали запёкшимися в крови губами: «Я прошу прощения у Аллаха! Нет достопоклоняемого, кроме Его, милостивого, милосердного, живого, присносущного, который не умирает. И я обращаюсь к нему с покаянием…»

Наутро на Лобном месте столицы сорок пять воинов по приказу великого государя Ивана IV одного за другим обезглавил царский палач. Главного же врага Москвы, оглана Кучука, четвертовали.