Этим дождливым неласковым утром Кучук проснулся рано. Он полежал в покое, не раскрывая глаз, но заслышал тревожные голоса во дворе и рывком смахнул с себя одеяло. Резко поднявшись, оглан застонал сквозь сжатые зубы. Раненное плечо снова загорелось ноющей, терзающей болью. Мужчина погладил тугую повязку, окликнул слугу, одеться мог и сам, но рана ещё слишком беспокоила его. «Проклятая Сююмбика! А казалось так близко всё, что он задумал, стоило только ей, как всякой обычной женщине, откликнуться на мужские ласки. Только в том-то всё и дело, что женщина она необычная!» Крымец стиснул зубы, пока слуга помогал ему натянуть казакин из тёмного добротного сукна, застёгивал золотые пуговицы в алмазной огранке. Про себя оглан думал: «Всё равно не уйдёшь от меня! Если не суждено мне править Казанью, увезу тебя в Крым, и без ханства ты мне желанна!»

Преодолевая слабость, Кучук вышел на крыльцо. На каменных ступенях сгрудились его воины, о чём-то тревожно спорили, размахивали руками. Он знал каждого из них, если не по имени, то в лицо, с некоторыми прошёл вместе длинный жизненный путь, со многими выдержал не одну смертельную битву. Кучук окликнул их, и воины почтительно расступились, впустили его в свой круг. Он видел: тревога на их лицах нешуточная. Стараясь быть спокойным, оглан спросил старшего из них, пожилого сотника:

– Арслан, что случилось?

Обычно неторопливый и рассудительный сотник заговорил взахлёб:

– Господин, в городе опять неспокойно, что-то затевается! Что-то очень серьёзное, оглан! Я чувствую!

– Что ещё нужно этим вечно недовольным казанцам?! – Кучук вспыхнул, как порох, злости прибавило нывшее плечо. – Когда мы гнали отсюда тех трусливых зайцев, горных людишек, они были всем довольны. Но прошло несколько дней, и уже не нужны крымцы!

Оглан крикнул своего конюшего. Пока военачальнику подводили коня, и он усаживался на него, воины не расходились, они терпеливо дожидались, какой приказ отдаст их оглан. Во двор, низко пригнувшись к гриве коня, влетел молодой десятник Сулейман. Он осадил жеребца, выкрикнул звонко:

– Купцы открыли свои абзары[146], выдают бунтовщикам оружие, щиты, кольчуги, а некоторые ведут коней. В городе говорят, ночью пришли арские люди, хотят воевать нас. А изменники-караульщики, что стояли на воротах, пустили их в город!

Сулейман крутился на разгорячившемся скакуне, говорил ещё что-то, а Кучук громовым голосом уже отдавал приказы:

– Собрать наших мурз и огланов. Всем на Ханский двор!

Когда шумливое море бунтовщиков подошло к ханскому дворцу, их встретили наглухо запертые ворота. Толпу возглавлял арский старшина Усман, он потрясал в воздухе огромными ручищами, вооружёнными секирой и копьём:

– Выходи на бой, собака Кучук! А не хочешь биться, тогда ответь перед лицом народа, почто ты желаешь смерти нам и детям нашим малым? Отчего не поклонишься царю урусов?! Не хотим мы умирать голодной смертью, прежде тебя и поганых крымцев удавим!

Толпа вокруг взревела, согласная со словами старшины. Люди поднимали вверх добытое у купцов или взятое из дому оружие, подогревали себя громкими сетованиями на свои беды и несчастья. Как из-под земли возник около ворот лохматый нечёсаный дервиш, стукнул острым посохом о землю и начал говорить. Толпа притихла, вслушиваясь.

– Правоверные! Был я недавно в Горной стороне, там, где урусы возвели крепость на Круглой горе, говорил с черемисами. Живут они, как и прежде жили, посеяли хлеб, а недавно отпраздновали Сабантуй.

Последние слова дервиша резкой болью отозвались в сердце каждого из собравшихся на площади. Они разом вспомнили о любимом празднике, который не смогли встретить в этом году. И виной тому были подлые крымцы, вцепившиеся во власть, как собака в кость. Дикие яростные крики возобновились вновь, но дервиш опять вскинул руку, и люди послушно притихли:

– Горные люди дали присягу царю урусов, а он позволил им жить в мире, и мурз их пожаловал богатыми дарами. Теперь живут они не хуже, чем прежде жили! А нам говорят, что в своём упрямстве, слушаясь крымцев, мы скоро весь свой скот перережем, а там и сами с голоду перемрём!

Могучий Усман перекрыл мощным голосом крики толпы:

– Правоверные, побьём крымцев и пошлём своих послов в крепость на Круглой горе!

Кучук, наблюдавший через бойницы за мятежниками, оглянулся. Крымцы стояли наготове. Он махнул рукой – и тут же нукеры неожиданно распахнули ворота. Народ на мгновение опешил, даже отхлынул назад, но, ведомый могучим арским старшиной, кинулся внутрь двора. Словно волки набросились на них крымские уланы, – привыкшие и умевшие убивать, они рубили и крушили бунтовщиков, которые оказались зажатыми в смертельных тисках. С трёх сторон на казанцев обрушивались острые мечи, а сзади несчастных подталкивала разгорячённая толпа, желавшая во что бы то ни стало попасть в тесное пространство боя. Многие из тех, кто оказался в самом центре стычки, не успели даже воспользоваться оружием. Со стонами, криками и проклятиями падали казанцы на землю Ханского двора, давимые ногами своих сподвижников и копытами крымских коней. Возвышавшийся над всей толпой Усман крушил секирой крутящихся около него всадников. Арский старшина сбил одного воина, другого, в третьего метнул копьё, переломив подставленный крымцем щит, но через мгновение осел на землю с разрубленным, залитым кровью лицом.

Наконец мятежники побежали. Долго ждали крымцы этого мгновения, с диким визгом бросилась по следам бунтовщиков, рубя с ходу непокорные головы и пронзая копьями податливые человеческие тела. Многие кинулись по своим слободам прятаться в родных домах, но крымцы врывались следом, озверев от крови, выхватывали ятаганы и резали беглецов на глазах у онемевших семей. Самые дерзкие башибузуки не останавливались и на этом, убив хозяина, принимались за его семью, избивали стариков, насиловали кричащих женщин. Начался привычный грабёж, зашлись пожаром дома непокорных казанцев – крымцы вели себя так, словно ворвались во вражеский город, они не щадили никого и ничего! Лишь к ночи всё утихло.

Сююмбика непрестанно молилась в своих крепко запертых покоях. Крымцы, перешедшие все границы дозволенного, пугали её своей непредсказуемостью. Джафар-ага донёс о приказе Кучука, воинам следовало поселиться в ханском дворце и превратить его в надёжное убежище. Оглан объявил своим людям:

– Пока мы будем спать каждый в своём дворце, нас перережут, как баранов. Превратим ханский дворец нашего повелителя Сафы-Гирея в крепость, здесь нас не застанут врасплох никакие бунтовщики!

Джафар-ага дрожащим голосом рассказывал:

– Оглан Кучук поселился в покоях вашего покойного супруга, и я слышал, как он с усмешкой говорил своему другу, оглану Барболсуну: «Вот на этих покрывалах из хан-атласа я скоро буду ласкать казанскую ханум!» А другие крымцы, моя госпожа, ворвались в нижний гарем и вывели всех наложниц. Я видел, как они пировали и развратничали с ними. А один положил свою добычу на ханский трон и… – Слёзы полились из глаз главного евнуха, голос его просёкся, и он, не в силах рассказывать дальше, лишь всхлипывал и отводил взгляд от ханум.

Сююмбика с трудом нашла слова, чтобы успокоить агу и отправить его на помощь женщинам, до которых ещё не добрались башибузуки Кучука. Она подсказала, как и куда их можно вывести, чтобы наложницы и прислуга оказались в безопасности. Сама ханум и не подумала скрыться из дворца. Крымцы пока не посмели переступить порог верхнего этажа гарема, где жили вдовы и дети их покойного господина. Видно, память о Сафа-Гирее, которого они любили, ещё жила в ожесточённых душах, но никто не мог поручиться, что завтра воины, обезумевшие от пьянства, крови и разврата, не перешагнут последнюю, пока ещё священную для них черту.