Вскоре после нападения горных людей на Казань случилось в столице большое волнение. Народные бунты вспыхивали не первый раз, а сейчас недовольным оказалось основное население города, ведь ремесленникам в слободах стало нечем кормить свои семьи. Пустовали на базаре ряды кожевников, гончаров, медников, резчиков по кости. Товар их перестал пользоваться спросом, да и у многих закончилось сырьё, а брать его было неоткуда. Землепашцы в эту весну не засеяли большую часть полей, не могли косить траву на заливных лугах правого берега Итиля, опасались выехать из своих аулов и даруг в гости или по делам. Боялись ходить в лес по грибы и ягоды, жить в собственных домах, ежечасно ожидая нападения врага, который, казалось, был повсюду. Царские стрельцы свободно плавали по казанским рекам на стругах, а исконные хозяева опасались спустить на воду даже ялик. Порой вооружённые отряды урусов выезжали из крепости на Круглой горе, рыскали по опустевшим дорогам, хватая смельчаков, отважившихся отправиться в путь. Плакали казанцы, видя, какое несчастье приключилось с их любимой страной, молили Аллаха освободить их от этой напасти. Но не слышали они ответа Всевышнего, потому брали в руки сабли да копья и шли изгонять из столицы непримиримых крымцев. По их вине, считали казанцы, оказались они в такой беде, одни только пришельцы с полуострова виноваты, что в их семьях нет хлеба, и живут они, боясь собственной тени.

Оглан Кучук со своей гвардией отразил не одно такое народное нападение. Выкормыши Гирея топили в крови и казнях мятежников бунты и простое неповиновение. Но всё больше недовольных присоединялось к восставшим, и всё тяжелей пяти сотням крымцев было усмирять их. Гибли казанские зачинщики, но и крымцы несли потери. Не о соединении своих сил против общего врага думали сейчас жители Казани и выходцы из Крыма, а о том, как больней досадить друг другу!

Оглан Кучук стал задумываться о своей судьбе. Задержался он в Казани, а давно следовало покинуть её, направить коня в благословенный Крым. С богатствами, накопленными здесь, заимел бы на крымских землях богатое поместье и отправился б ко двору хана Даулета, у которого всегда нужда в отважных воинах. Но закружилась голова у оглана от свалившейся на него власти немереной! Ещё пятнадцать лет назад владел он малостью – титулом мурзы, полученным по праву рождения, а теперь крымский оглан равен повелителю! Не сопротивлялась бы ему упрямая ханум, давно сидел бы на казанском троне. Вспомнил Кучук о Сююмбике, и сладко заныло сердце, её непокорство только разжигало огонь в его крови, ведь сколько времени длилось это противостояние, незаметное чужому глазу. Ханум на людях и виду не подавала, вела себя с ним ровно и немного холодно, как и следует высокородной регентше с главой своего дивана. Разговоры и споры велись только о делах, касающихся ханства и Казани. Да и диван теперь собирался редко, Сююмбика-ханум обо всём советовалась с казанским сеидом, а его, оглана Кучука, избегала. Он просил её об аудиенции, но госпожа сказывалась больной через Джафар-агу.

В тот день, когда взбунтовавшиеся горные люди, удивив всех своей дерзостью, явились под стены Казани, Кучук с тайным злорадством подумал: «Сегодня казанская ханум не сможет отказать мне во встрече. Победителей встречают с распростёртыми объятьями, а не с холодной учтивостью, маску которой всякий раз надевает она, завидев меня!» То, что он разобьёт черемисов, оглан не сомневался, один вид этих воинов, кинувшихся на пушки и пищали со стрелами да копьями, вызвал у него смех. И то, что нападавшие побежали после первого же пушечного залпа, развеселило его ещё больше. Во главе отборной сотни крымцев гнал он черемисов до самого берега Итиля, с наслаждением рубил клинком потные спины и напряжённо вжатые в плечи головы убегающих. Лишь на берегу Кучук заметил отряды касимовцев и русской конницы и скомандовал отступление. Закрыв ворота, все ждали второго штурма, подкреплённого силами московитов и касимовцев, но те не пришли. Вскоре вернулись разведчики, доложившие, что враг забрал побитых черемисов и отошёл к своей крепости.

День клонился к вечеру, когда, смыв с себя грязь и кровь, оглан велел подать самые лучшие одежды. После казни эмира Чуры-Нарыка покойный хан Сафа-Гирей подарил его дворец оглану Кучуку. И теперь он, крымский мурза, младший сын бека, которому при дележе наследства отца достался лишь небольшой дом и рыбацкий аул, купался в роскоши и проживал во дворце знатнейшего рода Нарык. Осознание этого и окружавшее его богатство, ранее недоступное ему, только разжигали в Кучуке уверенность в сегодняшнем успехе у казанской ханум. Если он добился того, что из начальника охраны смог сравняться со знатнейшими эмирами, почему бы ему теперь не сесть на трон ханства. А это маленькое препятствие, каким является гордячка Сююмбика, он сломит сегодня же. Уже ночью она будет спать в его объятьях, а завтра он объявит ханум своей женой, а себя ханом. И тогда непокорным казанцам придётся признать его власть. Если сегодня они видят в нём лишь начальника крымской гвардии, завтра увидят повелителя Казани.

С такими мыслями собирался Кучук в ханский дворец, облачался в атласный кулмэк с рубиновыми пуговицами, ширазские шаровары, тонкие и мягкие, как пух. Поверх кулмэка слуги надели камзол из нишапурского дамаскина[145], гладко обритую голову украсил небольшой бархатный тюрбан, сверкающий алмазной отделкой, а крепкие пальцы до самого мизинца унизали дорогие перстни. Кучук обулся в тонкие ичиги с узорчатой расшивкой и загнутыми носками, перетянулся золотым поясом, укрепив на нём дорогое дамасское оружие. С одобрением оглан оглядел себя в последний раз: разве есть на свете женщина, которая могла бы устоять перед ним?!

Сююмбика ждала вестей с поля битвы. Ей доложили о том, что горные люди отступили, и сегодня Казани уже не грозил враг, но ханум хотелось услышать все подробности, и приход оглана Кучука даже обрадовал госпожу. Кучук с удовольствием потешил её любопытство, о прошедшей битве вёл речи подробно, но чем дольше длился его рассказ, тем большее недоумение охватывало Сююмбику-ханум. Выходка горных людей казалась ей по-детски неразумной и не поддающейся никаким объяснениям. Но разгадка пришла в конце, когда оглан упомянул об ожидавших на другом берегу воинах царя.

В тот же миг от приподнятого настроения госпожи не осталось и следа. Молча, не выражая никаких эмоций, слушала правительница главу своего дивана, иногда её внимательный взгляд скользил по самодовольному лицу Кучука, и думала ханум: «Неужели он так ничего и не понял, не догадался, что горные люди приходили лишь для того, чтобы доказать свою верность Москве? Никто в этот день брать город не собирался». Крымец всё ещё вёл свой рассказ, а она уже думала о своём наболевшем. Значит, слухи, донесённые до неё дервишами о горных людях, пошедших на поклон в крепость на реке Зэе, подтвердились. Не ведая того, ханство уже потеряло всё Правобережье и нажило себе врага на собственной земле!

Сююмбика не слышала, как закончил свои речи Кучук.

– Повелительница, – окликнул он её негромко, вырывая из тоскливого плена невесёлых дум.

Она подняла голову в высоком, расшитом жемчугом калфаке, а Кучук шагнул к ней и ещё успел подумать: «Ей очень идут жемчуга. Когда она станет моей женой, буду дарить ей только эти прекрасные белоснежные зёрна!» С глухим стуком упало откинутое ногой оглана кресло, Кучук прижал свою госпожу к стене. Он жадным взглядом ловил испуганный блеск чёрных глаз, трепет бархатных ресниц, а как близки были эти губы – нежные, цвета дамасской розы!

Кучук невольно застонал, приникая к ним. От губ перешёл к изумительным изгибам шеи и опять к губам. Должно быть, недаром был опьянён ханум его господин Сафа-Гирей, как сладка и блаженна эта мука – сжимать её в своих объятьях! Ещё мгновение – и напряжённое тело обмякнет в его руках, не может женщина, не знавшая объятий мужчины более двух лет, не сдаться под горячим натиском желанных ласк. Собственное тело должно предать её, а потом она может плакать и кусать в досаде руки, но не изгнать произошедшего, не забыть, не предать забвению сладкий грех!

Тяжело дыша, Кучук отшатнулся, чтобы скинуть сковывавший движения камзол, и тут же вскрикнул от резкой боли. Удивлённый, переводил он взгляд с искажённого ненавистью лица ханум на кинжал, вогнанный по самую рукоять в правое плечо. По золотому дамаскину камзола расплывалось бурое пятно. Почти сразу онемела рука, повисла плетью, перед глазами поплыли кровавые круги. Уже теряя сознание, оглан сполз по стене, к которой совсем недавно прижимал госпожу, но всё же успел услышать властный голос Сююмбики. Женщина призывала свою стражу. «Она даже не испугалась, – с изумлением подумал он. – Не будь за дверями моих крымцев, ханум просто перерезала бы мне глотку». То была последняя мысль в его померкнувшем сознании.