Ранним утром по свежей прохладце выходили мастеровые люди из свежесрубленных изб, ещё пахнущих смолой и издающих сладковатый аромат древесины. Мужики, не спеша, потягивались, позёвывали, крестили рты, не залетел бы ненароком лукавый чёрт! На дубовых стенах крепости перекликались меж собой ратники. Далеко, над спящей рекой и дремлющими на той стороне реки лесами, разносились голоса сторожей Ивангорода[140]. Плотник Фома отправился к реке умыться, указал рукой напарнику и земляку углицкого Кузьме Щербатому:

– Глянь, Постник уж молится на свою церквушку!

Степенный Кузьма одёрнул Фому:

– Тебе бы всё смеяться, балабол, был бы таким мастером от бога, каков Постник, я тебе б в ножки кланялся!

И словно в подтверждение своих слов, проходя мимо застывшего у церкви мастера-зодчего Постника Яковлева, склонился глубоко:

– Доброго утречка вам, мастер!

Постник рассеянно отвечал. Он так и не отвёл глаз от недавно собранной церкви с тремя куполами – во славу Отца, Сына и Святого Духа. По его задумке собрали эту церковь без единого гвоздя, и стояла она теперь, радуя глаз своей красотой. Освящённая архиереем Гурием стала церковь только светлей и выше. Оглядевшись, не наблюдает ли кто, Постник подошёл к зданию поближе, крестился, кланялся, целовал пахнувшие смолой стены. Было это будто и его творение, а в то же время не его, а богово. Не иначе, только он, Господь, водил его рукою и мыслями, коли позволил создать такую красоту. От восхищения и умиления на глазах молодого мастера выступили слёзы, и он, смущаясь, украдкой смахивал их. Как бы кто не увидел, засмеют, скажут, целует Постник свою церквушку, как невесту. А оно так и есть, милей всякой невесты, дороже отца с матерью ему его творение.

По улице, переговариваясь быстротекущим, непривычным языком, проехали татарские князья. Оглянулись на его церковь, и он видел, тоже залюбовались, хоть и вера у них иная, а красоту понимают. Как же иначе, красота она везде одна. Вон ратники ему рассказывали, до чего необыкновенно хороши в Казани храмы басурманские и дворцы белокаменные. Это они издалека через стены крепостные рассмотрели, а увидеть бы это поближе, разглядеть, потрогать. Может и взять что-то от них, чтобы ещё краше стали христианские соборы[141].

От реки потянулись мастеровые, они готовились трапезничать гречишной кашей, сходить к заутренней молитве и отправиться в девственный сосновый бор, веками не тронутый людской рукой. Хоть и построены были в крепости основные задумки воевод: крепостные стены, церковь да казармы, а сколько ещё всего необходимо – и не перечислить. На всё лето хватало работы мастеровому люду.

Шах-Али, назначенный одним из главных воевод крепости, в это утро принимал черемисских князей, пришедших поклониться ему. За ними прибыли из горных улусов чуваши. Многие десятки лет жившие под рукой казанских ханов народы эти ощутили под ногами зыбкую почву. А потому спешили они преподнести Шах-Али, в лице которого видели представителя великого царя, богатые дары, кланялись до земли и просили взять их под руку Москвы. Вслед за послами инородцев пришли и татарские мурзы, владетели близлежащих аулов и поместий. Мухаммад-Бузуб и Аккубек-Тугай молили, чтобы могущественный царь Иван IV не гневался на них, а принял бы в вассалы свои, за что обещали верно служить ему.

В конце весны в Москву отправился воевода Иван Шишкин, ехал с ним и посланец Шах-Али эмир Шахбаз. Гонцы повезли вести от главного воеводы Ивангорода Семёна Микулинского. Писал воевода, что крепость стоит крепко и ждёт воинской силы и припасов. Ещё рассказывал Микулинский в подробностях, как ходил на Казань князь Серебряный и побил там много народу. А самой главной вестью слал он челобитные от горных людей, просившихся под руку русского царя.

Иван IV на просьбу инородных князей ответил милостивым приглашением в Москву, а в столице принял их с почестями, одарил щедро и повелел, чтобы подвластные им народы присягнули ему.

Уже в начале лета 1551 года русские воеводы во главе с ханом Шах-Али стали приводить к присяге жителей Горной стороны. Как только признали горные люди своим государём московского царя, повелел он в доказательство верности идти войной на Казань и времени на долгие сборы не дал. Не прошло и месяца, как черемисы отправились воевать ханскую столицу, Шах-Али и русские воеводы со своими отрядами следовали за ними. Прибыв под Казань, хан с касимовцами стал на Гостином острове, а московиты на Тирен-Узяке[142].

Казанцы рать заметили издалека, увидели, что силы, шедшие на столицу, малочисленные, потому и вышли бесстрашно противнику навстречу. Ждали инородцев на Арском поле. Переправившись через реку, горные люди бросились в битву, только черемисы в этом бою напоминали зайцев, пущенных для затравки волкам. Казанцы выставили строй вооружённых пищалями воинов, нацелили крепостные пушки, а горные люди бросились на защитников города с саблями да луками. Шквал огня обрушился на несчастных, падали они десятками, сотнями, кто-то ещё целился из лука, а кто-то, всё побросав, бежал назад к реке. Вылетела из города крымская конница, нагнала бежавших предателей – сопротивлявшихся черемисов рубили на месте, других брали в плен. Тех же, кто кинулся в воды Итиля и добрался целым до Гостиного острова, нукеры Шах-Али перевезли на правый берег реки. Войско в тот же день вернулось назад в Ивангород, а воеводы отписали царю, что горные люди показали свою верность и пролили кровь под Казанью, скрепив ею договор.

В Бахчисарае крымский хан Даулет вспомнил об извечной мечте династии Гиреев возродить «тэхет иле»[143]. Казанский юрт, как земля правоверных, по замыслу молодого повелителя должна была войти в объединённое тюркское государство. Потому сейчас не следовало отдавать Казань царю урусов. Хан Даулет затеял по этому поводу переписку со своим могущественным покровителем султаном Сулейманом. Султан отказался посылать на помощь ханству своих янычар, но решил, что не помешает отправить на переговоры в Ногаи и Хаджитархан послов.

В то же лето турецко-крымское посольство прибыло в Сарайчик. На приёме присутствовали мурзабеки, имевшие вес в Мангытском юрте.

Нахмурившись, слушали ногайцы старшего посла султана Омара-пашу. Не все из них соглашались с речистым послом, паша говорил много, произносил цветистые фразы, но не видели кочевники в войне, к какой призывал их Великий Турок, выгоды для своих улусов. А слова грамоты султана Сулеймана и вовсе были неясны: «Везде ныне враг всех правоверных царь Иван! И у меня отнимают его казаки Азов, Перекоп воюют. Отняли гяуры у моего Казанского юрта реку Итиль. Нет у меня сегодня сил военных, чтобы помочь своему юрту, мне и Азову помочь нечем, стоит от меня слишком далече…»

– Что же желает от нас твой господин? – не удержавшись, выкрикнул молодой мурза.

Никто не одёрнул его, все выжидали, что ответит посол. Омар-паша повёл в сторону дерзкого мурзы крючковатым носом, но сдержался, не следовало дипломату выказывать гнев. Ногайская степь не была юртом его господина, и он сюда пришёл лишь просителем. Паша проговорил миролюбиво:

– Казани следует помочь. Соединимся в одну силу – янычары, крымцы, хаджитарханцы и ваши доблестные воины. Разве сможет противиться Иван такой силе? А придёт время, заставим Русь платить дань, как платили они прежде Орде.

Кто-то присвистнул насмешливо:

– Эко, вспомнил! Когда же была та Орда, и времена ныне иные.

Посол сделал вид, что не расслышал вызывающих слов, с важностью уселся на лавку, дожидаясь решения ногайцев. Беклярибек Юсуф оглядел примолкнувших властителей улусов, но опускали глаза мурзабеки под его вопрошающим взглядом, одёргивали богатые халаты и казакины, словно чувствовали себя неловко в собственной шкуре. Один мурзабек Исмаил, младший брат Юсуфа, который заимел в Ногайской степи мощь, равную силе беклярибека, глядел прямо и не отводил глаз. Поднявшись со своего места, Исмаил прошёл в самый центр Тронного зала. Он встал перед беклярибеком, широко расставив ноги в дорогих сафьяновых ичигах, заложил пальцы в драгоценных перстнях за ярко-жёлтый кушак. Беклярибек Юсуф ждал, что он скажет, оглядывал брата, чувствуя в нём сильного соперника. Мурзабек Исмаил был моложе его и ошибок, в которых могли попрекнуть ногайцы своего беклярибека, ещё не совершал, оттого и пользовался в Ногаях доверием. Был он невысок ростом, но широк в плечах и груди, с приятным лицом, умел выслушивать людей и награждать их по заслугам. Чем не новый беклярибек для Ногаев! Вот и сейчас мурзабек тянул паузу, словно этим показывал другим мурзам, «вот я каков, что мне беклярибек, я и сам не хуже!» Юсуф видел этот ничем не прикрытый вызов, но сдерживался. Ему нужны были воины Исмаила и отряды других мурзабеков, чтобы помочь в далёкой Казани любимой дочери и маленькому внуку, которого он ещё ни разу и не видел.

– Что скажете, потомки славного Идегея? – прервав затянувшуюся паузу, спросил ногайский беклярибек. – Покуда царь урусов казался не опасен для правоверных, с ним можно было жить в мире. Сегодня он замахнулся на Казань, завтра придёт к нам! Что скажете, мурзабеки? Что скажете, властители Мангытского юрта?

Мурзабек Исмаил, заслышав лёгкий ропот в рядах своих соплеменников, обернулся к ним и язвительно произнёс:

– Отчего сегодня нас целый день стращают? Запугивает турок, который нам даже не господин, пугает крымец, уже задравший ногу, чтобы поставить свой сапог нам на шею. И даже старик, сидящий на этом троне, пытается напустить страха в наши души!

Он резко повернулся к закипавшему гневом старшему брату:

– Ты, беклярибек Юсуф, был поставлен когда-то над нами, но ты всегда знал, мы – вольное племя и узды не терпим. Тебе хочется повернуть коня на Казань, помочь дочери с внуком, тебе не страшно ссориться с царём Иваном, ведь твои люди ходят торговать в Бухару и туда гонят табуны на продажу. А мои, а также мурзабека Бекбулата и мурзы Юзея ездят торговать в Москву. Сегодня мы в угоду тебе, османам и крымцам пойдём воевать с Москвой, а завтра они перекроют нам торговые пути. И где мы возьмём товар? Подумайте, братья, завтра у нас может не быть даже тканей на кафан[144]!

Подскочил с места оскорблённый турецкий посол:

– Когда отказывались воинственные мангыты от славной битвы, от богатой добычи?!

– Битва пройдёт, уважаемый паша, а вражда останется! И добыча кончится ещё быстрей, чем копыта коней коснутся родной земли, – отвечал мурзабек Исмаил.

Но хитрый турок, словно припас напоследок самый сладкий посул, самый желанный приз. Достал из-за пазухи ещё одну грамоту султана и тягуче произнёс:

– А тому, кто поможет отстоять Азов от нечестивых урусов, милостью своею могущественный султан Сулейман Кануни дарует титул султана Приазовских земель со всеми привилегиями, положенными этому высокому званию.

В зале воцарилась напряжённая тишина, слышно стало даже, как муха нудно бьётся о цветное оконное стекло. Беклярибек Юсуф стиснул зубы, он видел, что эту милость, эту награду не ему предлагает турецкий посол. Паша в упор смотрел на Исмаила, змеиная улыбка таилась в уголках тонких губ. А может, так и надо, может, удастся турку подкупить упрямца? Выдержав паузу, посол торжественно протянул султанский фирман мурзабеку Исмаилу, но тот отвёл руку османа и промолвил гордо:

– Передай Великому Турку, паша, лучше я лягу костьми на своей земле, чем буду славным на чужой!

Протяжно охнув, захлопнулись за Исмаилом двери Тронного зала, в немом изумлении оставив там турецкого посла, ногайских мурзабеков и старшего брата Юсуфа.