Без остановок мчался отряд во главе с солтаном Булюком и османским гонцом к Кавказским горам, жажда мести гнала молодого царевича шибче удара плётки. Войско крымского хана настигли в разгар тёплого солнечного дня – ни тучки, ни облачка на голубом небе. Природа была полна жизни, и ничего не предвещало кровавых событий. Войско раскинулось станом на берегу бурлящей, прыгающей по камням реки. Обширный берег, заросший зелёной, ещё невыгоревшей травой, усеяла сотня походных шатров. Везде царило радостное оживление, ведь первые бои с разрозненными отрядами черкесов закончились их полным разгромом. Горцы ещё где-то прятались, хоронились, мелькали иногда меж скал чёрные бурки разведчиков. Да что их незначительная сила против крымского хана! Крымцы пировали у походных костров, тут же разделывали мясо молодых барашков из согнанных с горных пастбищ отар. Их мясо и впрямь было нежное, духмяное, словно пропитанное вкусом горных трав и кристально чистых речек. Около шатров связанные под локотки сидели молодые черкешенки. Иной раз пробегавший по своим делам воин останавливался около них полюбоваться гладкой белой кожей, непокорным взглядом из-под чёрных бархатных ресниц. Но рядом восседал хозяин полонянки и ревниво отгонял от своей добычи, хотя порой тут же совершался торг – обмен или покупка. В ход шли припрятанные украшения, кинжалы в дорогих ножнах, серебряные кувшины изящной чеканки. Оба, покупатель и торговец, совершив сделку, били по рукам и шли испить вместе крепкой, густой бузы.

В зелёном шатре повелителя пировали с куда большим размахом. Повара наготовили столько блюд, словно устраивали пир во дворце. Хан Сагиб был весел, сидел в центре застолья, по правую руку – любимый сын Шегбаз, по левую – эмиры, а рядом с ними тысячники. В ряд с царевичем расселись сотники. В больших походах повелитель в свой шатёр их не приглашал, туда и тысячники не всегда попадали, оттого и сидели сейчас сотники, как на иголках, словно зашли выслушать приказ могущественного господина и готовились удалиться исполнять его. Однако им тут и кушанье подавали, следуя чину в последнюю очередь, и обносили чашами и ковшами с густой бузой, крепкими медами, сладким хмельным вином. И смотрели сотники на своего господина, как на Всевышнего, внимали с восхищением каждому слову, подобострастно подхихикивали, если он смеялся, и поспешно кивали головами, если просил подтверждения.

Увлечённые пиршеством и беседами гости не сразу заметили, как, оттеснив охрану, вошли в шатёр запылённые гонцы. А первыми их увидел сам Сагиб-Гирей, поднялся с места, грозно сдвинув брови. Не по нраву ему пришлось, что пришедшие не поклонились, не произнесли почтительных слов приветствия, а стояли и с брезгливым отвращением взирали на картину достигшего своего пика пиршества.

– Кто такие? – строго вопросил повелитель. – Кто посмел пустить?

Старший из гонцов, – представительный, осанистый, с бородкой, окрашенной хной, – вынул из-за пазухи фирман, поднял его в воздух. На шёлковых шнурках болталась знакомая восковая печать. Эмир Мансур подобрался ближе, чтобы рассмотреть надпись и знаки на ней, благоговейно сложил руки на груди, поклонился фирману в руке турка.

– От султана? – чему-то внутренне испугавшись, хриплым голосом спросил хан Сагиб.

– От Солнца нашей Вселенной, Защитника правоверных, мудрого Законодателя и могущественного Воителя… – гонец говорил и говорил, а сам медленно разворачивал свиток.

«Отчего не отдаёт мне? – недоумевая, думал Сагиб-Гирей. –Почему ведёт себя так непочтительно?»

А ответ не заставил себя долго ждать, словно устав перечислять титулы своего господина, гонец промолвил жёстко:

– Приказано повелителем нашим схватить и предать смерти изменника Сагиб-Гирея.

Хан ухватил за плечо ничего не понимающего сына, молнией пронеслось в голове: «Только бы добраться до коня, а там в Ногаи или Хаджитархан, только б успеть!»

Может и удался бы Сагибу дерзкий план, родившийся мгновенно, ведь сидевшие рядом эмиры и тысячники словно окоченели от неожиданности. Они тупо соображали хмельными головами, не послышалось ли им всё то, что произнёс гонец султана. Но оказались рядом с царевичем сотники, те самые, кто не привык раздумывать ни в боях, ни на службе. Приказ прозвучал – и тут же, едва успел хан Сагиб наклониться, чтобы прорезать кинжалом полотнище шатра, навалились на него исполнительные сотники. Шумно сопя и отчаянно ругаясь, крутили руки своему господину, на которого недавно смотрели с немым обожанием. Кто-то в суматохе разбил в кровь царственное лицо, другой в избытке ярости пинал сопротивляющееся тело сапогом. Дико визжал и отплёвывался мальчишка Шегбаз, он с яростью бросался на военачальников. И тогда в свалку шагнул стоявший неприметно, в тени гонца, солтан Булюк. Узнавшие его эмиры зашептали слова молитвы, торопливо расступились, они старались избегать тяжёлого, горевшего огнём ненависти взгляда. Булюк сдёрнул с сотника визжавшего Шегбаза, крикнул звенящим голосом:

– Поднять его!

Сотники, опомнившись, поспешно отпрянули, остались только двое, крепко ухватившие избитого хана за локти. Сагиб-Гирей вскинул голову, взглянул на Булюка заплывшими глазами, он видел: от такого пощады не жди. Однако ни он и никто в шатре не ожидал подобной расправы, какую учинил Булюк. А тот, выхватив ятаган, резким движением вспорол живот мальчишке. Мучительный вопль вырвался из родительского сердца, онемев, смотрел хан Сагиб на сына, катавшегося в жестоких мучениях по коврам и остаткам трапезы. Кое-кого из гостей замутило, но все боялись пошевелиться, кто знает, как воспримут их неожиданный уход, а потому мужественно стояли на подкашивающихся ногах, сглатывали тугой комок в горле. А Булюк уже двигался к свергнутому хану, вытянув руки, обагрённые свежей ещё кровью:

– Вот и твой черёд пришёл!

– Прими мою душу, Всевышний! – со слезами на глазах вскрикнул хан и захрипел под стальными тисками пальцев Булюка. И всё же перехваченное спазмами горло успело вытолкнуть из себя. – И твой черёд придёт… Булюк…[138]

Боясь шелохнуться, стояли в шатре крымские эмиры и мурзы, они выпученными глазами смотрели на убитых и боялись даже покоситься на солтана Булюка. Гонец ведь ничего ещё не возвестил, а вдруг перед ними их будущий повелитель, не лучше ли помолчать, выждать удобного момента. А вокруг празднично шумел стан, слышались смех, песни, громкие похвальбы воинов. И не знали они, что тот, кто водил их много лет в походы, добывая богатство и славу своему ханству, лежал бездыханным за зелёными стенами роскошного шатра. Словно учуяв кровь и скорое пиршество, большая ворона уселась на колыхавшийся бунчук и каркнула с такой силой, что молчавшие вельможи вздрогнули и переглянулись с суеверным ужасом.

– Выкинуть их собакам, – брезгливо промолвил солтан Булюк и указал на тела своих родичей.

С готовностью к делу приступили притихшие было сотники, но вышел вперёд краснобородый гонец, строго вскинул вверх руку, призывая к повиновению.

– Назначенный повелителем Крыма хан Даулет-Гирей не давал таких указаний. Тела Сагиба-Гирея и солтана Шегбаза приказываю доставить в Бахчисарай![139]

Наблюдая, как слуги укладывают убитых на ковёр, турок подобрался к Булюк-Гирею, негромко заметил:

– А вам, солтан, следует подумать, что вы скажете своему господину хану Даулету. Как объясните, почему лишили его удовольствия увидеть смерть врага?

Гонец правителя османов покинул шатёр, но только захлопнул он полог, как полил с неба внезапный, не ожидавшийся ливень, словно торопился смыть следы ужасающих человеческих преступлений.