С последним воцарением на казанском троне хан с головой ушёл в государственные дела. Новый диван, согласно его воле, почти полностью состоял из крымцев. Ныне Сафа-Гирей не желал оставлять своим врагам никакой возможности лишить его власти, да и во всём ханстве не осталось силы, способной на новый заговор. Партия сторонников Москвы, находившаяся у истоков правления долгие годы, оказалась обезглавленной палачом повелителя. Те, кто веровал в прежние идеалы, тайно покидали ханство, знатные родовые семьи потянулись на Русь. Казанскую землю оставили братья казнённого Чуры-Нарыка, эмиры Кулыш, Бурнаш и Терегул. Земли, имения и дворцы беглецов занимали крымцы, они становились истинными хозяевами ханства. Наступало время безоговорочного владычества хана Сафы, и не было отныне на землях Итиля тех, кто мог возражать Гирею. Даже новый духовный лидер ханства, почтенный сеид Мансур, не пытался вмешиваться в дела повелителя, а занимался лишь душами казанских подданных.

Иную роль играл северный сосед сеида – московский митрополит Макарий. Высший духовный сановник припомнил вдруг, что Казань со времён Ивана III была достоянием Московской Руси.

– Не стояли ли рати могучие под басурманским городом, не брали ли они его силой православной?! – громогласно взывал Макарий на своих многолюдных проповедях.

Изо дня в день слова митрополита проникали в душу молодого князя Ивана. Имея пытливый ум, великий князь желал выслушать всех, кому было что сказать о Казани. Ко двору приглашались татарские князья, которые нашли приют на московских землях, Иван Васильевич внимал их речам, полным лютой злобы к роду Гиреев и тоской по родине, где травы сочней, чем в Московии, а поля родят не в пример щедрее. О красоте и богатстве земель и городов казанских говорили и воеводы, не раз ходившие воевать Казань. Их слова были полны мечтаний:

– Вот бы землицу эту да в руки русскому человеку!

Вскоре мыслями Ивана IV овладела пока ещё тайная идея. Жгучей искрой засела она в неокрепшей душе, но искра эта не тухла, не гибла от хлада дел второстепенных, отнимавших много физических и душевных сил. Уже тогда задумал сын Василия III овладеть Казанской Землёй. Ничтожна казалась ему слава отца, который всю жизнь освобождал из-под власти Литвы русские города. А какова будет его слава, если он, Иван IV, подведёт под руку Москвы татарские ханства, некогда потрясавшие весь мир и имевшие Русь в данниках своих?

Великий князь мечтал, но силы такой за собой не находил. Он знал, служилые дворяне, кому не хватало земель и поместий в перекроенной тысячи раз Руси, пошли бы за ним без оглядки. Но правили Москвой старые боярские роды, они восседали в Думе неповоротливыми истуканами, грызущимися по поводу и без повода за свои места и привилегии. Как зажечь их, как поднять на новое дело? А вскоре во дворец пришла очередная напасть: пущен был кем-то слух о том, что под Суздаль явился старший брат великого князя по имени Георгий, рождённый якобы первой супругой Василия III Соломонией. Бояре, недовольные правлением Ивана, зашевелились, зашушукались по тёмным углам.

– Вот он истинный наследник.

– Достала кара божья сына Глинской. Всем известно, отрок, рождённый безвинно сосланной Соломонией, годами старше нынешнего князя, за ним и первенство великого княжения!

На паперти церкви Святого Георгия блаженный Прошка кричал без умолку:

– И придёт время, и явится он в могуществе и славе!

Всем вдруг вспомнилось, что храм этот Василий III повелел возвести спустя год после ссылки Соломонии, но, видимо, неспроста церковь возвели в честь святого Георгия, чьё имя было дано безвестному сыну, рождённому в суздальском монастыре.

Слухи эти и шепотки вскорости дошли до Ивана IV. Великий князь кинулся к митрополиту искать у него заступничества. Макарий заслал в Суздаль тайных проведчиков, но те, вернувшись, лишь напустили тумана в странной и запутанной истории. Тень неведомого брата пугала Ивана, смущала и не давала покоя, было ли ему ныне дело до чужих земель, если все помыслы направились на одно – как удержать собственную власть.

Но вскоре митрополит Макарий нашёл выход из страхов великого князя: чтобы укрепить дух правителя, в начале зимы 1547 года Ивана IV венчали на царство. Свершилась недосягаемая прежде грёза прародителей юного Ивана. Великие московские князья, блестящей чередой прошедшие по истории русского государства, мечтали быть самодержавными правителями. Были среди них слабые неудачники и сильные духом, умные, успешные в государственных делах и на войне. А воплотить в жизнь мечту самодержавия не удавалось ни тем ни другим: слишком сильна была на Руси удельщина. А вот ему это удалось!

Юный Иван Васильевич с волнением стоял перед величественным седобородым митрополитом, ожидая начала церемонии. Он был облачён в дорогие царские одежды, по преданию присланные Владимиру Мономаху греческим императором. Пока ещё великий князь не мог поверить, что уже сегодня волею судьбы станет первым царём Руси. И слышались Ивану IV слова старой летописи, что не единожды читал любознательный отрок. А летопись передавала речь великого Мономаха, обращённую к сыну его Юрию: «Сохрани, мой сын, это облачение для того, кто станет править на Руси без уделов, для того, кто сможет стать самодержавным правителем». Теперь тот, о ком говорил Владимир Мономах, стоял в Успенском соборе Москвы и с нетерпением ожидал, когда митрополит закончит длинные речи и возложит на его голову царский венец.

Мог ли до конца осознать сын Василия III сказочный поворот своей жизни! Ещё вчера он был испуганным отроком, рано потерявшим свою мать и затираемый Шуйскими. Позже Иван и сам научился загонять других и изгаляться над слабыми, воспоминания об этом вызывали у шестнадцатилетнего князя жестокую улыбку. Смог он в своё время посчитаться с ненавистными Шуйскими, хотел бы и другим напомнить их место. Что ныне скажут думные бояре? Теперь он не просто великий князь, он – царь! Он заставит их считаться с собой! И нестерпимая, витающая над головой тень неведомого брата более не страшна ему. И по силам любая задумка, даже та, заветная – о Казанской Землице.

Митрополит закончил длинную и торжественную речь, поднял с бархатной подушечки царский венец, украшенный россыпью дорогих каменей, и опустил его на голову молодого государя. И не знал первый русский царь, с гордым видом принимавший поздравления от толпившихся около него важных бояр, что венчавшая его голову «шапка Мономаха» пришла на Русь не от греческого императора, как гласило расхожее предание. Шапка эта досталась Москве в приданое от сестры золотоордынского хана Узбека – Кончаки. И «ордынский» венец, возложенный сейчас на голову первого русского царя, не простёр ли невидимую пока власть на земли, некогда составлявшие Великую Орду. Не сковал ли он прочной цепью Казань, которую мечтал покорить Иван IV, и Хаджитархан, и Ногаи, и Крым…

Той же зимой царь пожелал найти невесту. Женитьба была недостающим звеном, каким следовало укрепить государя в его новом положении. Ивану IV устроили грандиозные смотрины невест. Со всей Русской Земли свезли в Москву множество благородных девиц, достойных по своему рождению стать женой семнадцатилетнего царя. Из всех претенденток на высокое звание самодержец выбрал Анастасию – дочь покойного окольничего Романа Юрьевича Захарьина.

Свадьбу затеяли с размахом, достойным царского звания. Были здесь и пышные обряды с соболями, хмелем и пудовыми брачными свечами; было и многолюдное венчание в Успенском соборе. Но больше всего юный царь желал остаться наедине с венчанной женой. За свадебным обедом в Царских палатах Иван не помнил, о чём говорили, что кричали захмелевшие гости, лишь поглядывал на зардевшуюся от смущения супругу. Он украдкой любовался нежным цветом лица, да выбившимся из-под драгоценного венца золотистым локоном: «Ах! И хороша Анастасия Романовна!»

Царь обрадовался, как пришло время идти им в опочивальню. Весёлые гости и родня с шутками и прибаутками сопровождали их, перед дверями спальни выскочила жена тысяцкого, обсыпала молодых хмелем. А свадебный тысяцкий, блюдя старые обычаи, развернул скатерть и позволил дружкам и свахам покормить молодых жареным петухом. Под дружные песни и смех новобрачные отведали кушанье и вошли в опочивальню.

Оставшись наедине с женой, Иван откинул белый покров, коснулся робкой ладонью девичьей кожи. Сердце гулко билось, от волнения пересыхало в горле, оттого и голос стал чужим, хриплым. Но шёпот юного мужа был услышан, и Анастасия подняла прозрачные, как родниковая вода, глаза.

– Красивая ты, – шептал Иван вновь и вновь. И таяли свечи от слов царя, и свет их метался в зрачках невесты.

За дверями слышно было, как гостей зазывали назад, к столам. Гул голосов, смех и шаги – всё удалялось и затихало где-то вдали. Анастасия и шевельнуться не смела, а уж пожаловаться супругу, как устала от тяжёлых одежд, от длинных церемоний, и вовсе не могла. С той поры, как выбрал её царь в невесты, не знала она, верить или не верить, счастье это или беда её. Матушка всё причитала:

– Ох! Кровинушка, сердечко моё, не замучил бы тебя, изверг!

Дядька, оставшийся за старшего в роду, серчал, стучал на мать тяжёлым посохом:

– Цыц, бестолковая! В кои-то веки Захарьины в такие верха выбиваются. Шутка ли, не великой княгиней даже, а царицей дочь твоя будет!

Анастасия понимала, чего опасается мать. И как не знать! Вся Москва не один год гудела об изуверствах Ивана Васильевича. Помнилось, как он, в тринадцать лет приказал затравить псами боярина Андрея Шуйского. Говорили люди, кровавые клочки, оставшиеся от тела бывшего думного главы, по всему двору собирали. А как любил царственный отрок лихо прокатиться на санях по городу, давя насмерть и калеча простой люд. Ох, и грешен её супруг! О том же за день до свадьбы твердил ей и митрополит Макарий:

– Иоанн с детских лет избалован боярами. Злодейство его от вседозволенности да от обид давних!

И об этих обидах знала Анастасия, помнила, как в детстве приезжали к матушке соседки. Дородные боярыни рассаживались, как наседки по шесткам, и кудахтали каждая о своём, а иногда переходили на громкий шёпот, говорили с оглядкой, опасаясь. Но на неё, скромную, незаметную девчонку, и внимания не обращали, как сидела она в тихом уголке, учась вышивать крестиком, так и сидела, не поднимая светло-русой головки. А ушки вострила, дюже любопытно было всё, о чём говорили знатные сплетницы. Вот от тех шепотков, которые врезались ей в память, знала Анастасия, что серчал на своих бояр Иван не по-пустому. Поговаривали, что бояре оставили его в малолетстве сиротой, отравили матушку, великую княгиню Елену Глинскую, и извели тех, кого отрок Иван любил – боярина Овчину-Телепнёва-Оболенского и сестрицу его, Агриппину Челяднину, бывшую доброй нянькой. Многие обиды Ивана Васильевича вспоминались ей, но митрополит не давал уходить думами в прошлое, строго и властно звучал его голос:

– Как царская супруга и добрая христианка исполни долг свой перед Господом нашим и многострадальным русским народом. Вразуми царя, наставь его на путь истинный!

Она поклонилась, поцеловала подставленный крест, а потом недоумённо спросила:

– Но как, владыка?

Тот дёрнул головой, словно и не знал, как сказать, как объяснить.

– Бог тебе подскажет, дочь моя!

И вот стоит она перед ним, супругом и царём, и не знает, что же ей сделать, что сказать. И вдруг осмелилась, взглянула прямо в серо-зелёные, проницательные глаза и проговорила просто:

– Помоги, государь, одёжу скинуть, жарко здесь!