С той поры во многом преуспела юная царица Анастасия. Прежнего Ивана стали забывать, сделался он настоящим государём, пекущимся о благе царства своего. Во многом исправлению царя поспособствовало и страшное бедствие, которое случилось в Москве в начале лета 1547 года. От разыгравшейся ночью бури загорелась Арбатская улица, за ней заполыхали Неглинная, Кремль, Китай и Большой посад. Буйство грозной стихии унесло около двух тысяч жизней, погорел весь город, Царские палаты и соборы. Безмолвные и потерянные бродили люди среди развалин и пепелищ, и их почерневшие от копоти глотки взывали к равнодушному небу:

– За что, о Господи?! Кто виновен?

Нашлись боярские приспешники, объявили виновными Глинских, якобы видели, как колдовала старая княгиня Анна, наводила чёрную порчу на столицу. Разгул народного бунта вспыхнул от нелепого обвинения, и уже никто не мог остановить его. Родовое гнездо Глинских, правивших последние годы в Москве, уничтожили, а всё княжеское семейство, ближайших родственников государя по материнской линии, перебили. Сам царь беспрерывно молился на Воробьёвых горах. Нашёлся там и духовный наставник – новгородский священник Сильвестр, который обвинил молодого самодержца во многих грехах, но и указал пути к спасению:

– Направь свой взор, государь, на земли басурманские. Приведи их к истинной вере, и за такое великое дело простятся Господом нашим прежние и будущие грехи!

Иван слова Сильвестра слушал жадно, священник, словно повторял все его тайные мысли. Потому, вернувшись в Москву и занявшись обустройством Руси, новым Судебником и прочими неотложными делами, царь Иван Васильевич повелел начинать подготовку к войне с Казанью. А в конце зимы 1548 года настал желанный миг.

По замёрзшей Волге царь сам направился на татар навстречу своей славе, но, видно, Бог в тот год был не на стороне русского государя. Нежданно-негаданно случилась ранняя оттепель, размягчила лёд на реке, залила его водой, и, не выдержав тяжести, в необъятную глубину ушли пушки и обозы с пищалями и порохом. Утянули они за собой и великое множество ратников и лошадей. Не желая отступать, Иван Васильевич остановился на острове Роботке, ожидал установления мороза, но шло время, а река по-прежнему истекала водой. Царь отправил в устье Цивиля конный полк во главе с князем Бельским на встречу с Шах-Али, дав им приказ идти на Казань и вредить землям ханства, сколько смогут. Сам же Иван IV в дурном расположении духа отступил в Москву, надеясь, однако, на удачу Бельского.

Благой вести он так и не получил. На Арском поле произошла жестокая сечь, где оба противника потеряли много людей, но ни один не смог назвать себя победителем. А хан Сафа в ответ на дерзкий набег отправил прославленного Арык-батыра в поход на Русь. Оглан огнём и мечом прошёлся по Галицким землям, но, подступившись к Костроме, испытал роковую неудачу. Костромской воевода разбил казанские отряды, и сам Арык-батыр нашёл смерть в земле врага.

Следом пришла суровая зима. Москва, как и Казань, отложила военные действия до весны, и никто ещё не знал и не мог предположить, какую беду казанцам и нежданную удачу для Москвы принесёт весна 1549 года.

А первый весенний месяц принёс необычайно тёплую погоду. Снежный покров начал таять гораздо раньше намеченного природой срока, и дружная капель застучала по крышам домов, пробивая ручейки в ледяном плену слежавшегося за зиму снега. За окнами с утра поднимался птичий переполох, возвещая о приходе нового солнечного дня.

В один из таких дней Сююмбика играла с двухлетним сыном. Ханум казалась безмятежной, и прислужницы не замечали внутреннего ожидания, томившего госпожу, а она лишь силой воли сдерживала желание броситься на поиски мужа. Хан Сафа не посещал старшей жены больше месяца. Он стал равнодушен к ней ещё с осени, с тех неудачных битв с московитами. Всю зиму Сююмбика виделась с повелителем лишь на заседаниях дивана и в редкие минуты, когда хан навещал сына. Она украдкой вглядывалась в любимое лицо мужа, находила его озабоченным, утомлённым. И как оскорбительно равнодушен казался Сафа! Не пришёл ли и к ней тот час, который настиг всех жён Гирея. Прискучив ему, женщины были обречены на одиночество, и это одиночество сейчас стало её уделом. Ханум искала соперницу среди красавиц, окружавших господина, но ни с одной женщиной повелитель не развлекался более двух ночей. Кто же похитил любовь её мужа, в каких покоях затаилась коварная разлучница? Всезнающая Хабира сообщила как-то с заговорщицким видом, что нижний гарем повелителя переполнен славянками со светлыми волосами.

– Всему виной любовь нашего господина к Фирузе-бике, – предположила старшая служанка. – Она так рано покинула этот мир, и сердце повелителя наполнилось тоской. Он скучает по ушедшей бике, оттого холоден с вами.

Сююмбика нахмурилась. Одна только мысль, что покойная Фируза, бывшая при жизни незаметной тенью, могла отнять у неё любовь Сафы, вызвала в душе ханум протест.

– Всё это глупости! – резко оборвала она Хабиру. – Господин занят государственными делами. В ханстве наступают тяжёлые времена, и нашему повелителю не до развлечений. Поди прочь, Хабира, и займись делом!

Служанка поклонилась покорно, но всё же, не скрывая обиды, заметила:

– Конечно, господину не до развлечений, тогда отчего все ночи он проводит среди наложниц?

Хабира оставила ханум в глубокой задумчивости. Сердце женщины томилось ревностью. Чувство это пришло не сразу, она умела обуздывать его многие годы, но тогда Сафа любил её, а сейчас горечь обиды опаляла душу. «Я старею, – думала она. – Я потеряла очарование, как потускневший от времени жемчуг… Он забыл меня».

Сююмбика спешила к зеркалу, придирчиво вглядывалась в каждую чёрточку своего лица. Мерцавшая глубина возвращала ей облик молодой и красивой женщины, она не находила ни одного изъяна, ни одного безжалостного следа старости, но вновь и вновь вглядывалась в отображение, ища причину охлаждения Гирея. Материнство добавило её облику женственности и совершенной законченности, она была прекрасна, как никогда, но повелитель отвернул свой лик от ханум, и вскоре во дворце об этом заговорят все.

Сююмбика и сейчас, играя с сыном, вспомнила о неприятном разговоре с Хабирой. «Значит, Сафа-Гирей завёл в гареме наложниц, которые внешностью напоминают ему Фирузу. Мой муж так увлечён своим горем, что пожелал найти замену и мне, и покойной бике! Но ведь это только домыслы ревнивого сердца, разве я забыла, до чего доходил Сафа в своей необузданной ревности к беку Тенгри-Кулу? Не разрушает ли это чувство любящего и не убивает ли саму любовь? Я должна набраться смелости и прийти к мужу. Взгляну в его глаза, и они скажут обо всём. Если страсть ушла, стану ли я молить о ней? Нет, лишь потребую уважения к себе и своему сыну, но ведь этого я не теряла». Безмолвные слёзы потекли по бледным щекам Сююмбики, она поспешно оглянулась на прислужниц. Но те были заняты забавами с маленьким солтаном, и ханум отёрла лицо покрывалом. Она подозвала няньку и, ничем не выдавая волнения, указала на Утямыша:

– Солтану пора спать. Заберите его.

Ждала с нетерпением, когда вереница нянек и кормилиц покинет её покои, и тут же подозвала прислужниц:

– Несите одежды, я отправляюсь к повелителю.

Никогда ещё Сююмбика не выбирала платье так тщательно. Она отвергла десяток камзолов и покрывал, пока не остановилась на самом соблазнительном наряде. Желание понравиться мужу, ослепить его красотой завладело ею, и она принялась перебирать коробочки и шкатулки с белилами, румянами, благовониями и драгоценностями. К вечеру ханум была готова к битве.