Блистательный Мухаммад-бек чувствовал смертельную усталость. По приказу улу-карачи Булат-Ширина он побывал во многих даружных центрах ханства – в Арске, Алабуге, Биляре, Булгаре; посетил вотяков, черемисов, Алатур и Мухши. Везде он склонял местных эмиров и мурз, владетелей здешних земель, к союзу с казанским улу-карачи. Мухаммад-бек умело подогревал и разжигал тлевшее ранее недовольство ханом Сафой. Его ожидала удача. Горячие слова, обвиняющие крымского выходца, падали на благодатную почву, в каждой даруге встречались обиженные. Кто-то после смерти ближайшего родственника не получил наследственное имение, кто должность, а кто ярлык[106], которыми теперь пользовались незаконно возвысившиеся крымцы. Мухаммад-бек слал гонца с подробным отчётом во дворец Булат-Ширина, в ответ ждал сигнала о начале переворота или о движении московитов из Владимира. Но Казань молчала, и бек отправлялся дальше по дорогам ханских провинций, то утопающим в пыли, то раскисшим под нудным дождём. Гонец с приказом вернуться в столицу нагнал его в городке Мухши, и в начале зимы по уже устоявшему санному пути Мухаммад-бек въезжал в столицу.
Направляясь к Туменским воротам цитадели, вельможа неспешно оглядывал город, который покинул ещё в начале лета. Тогда сады стояли в цвету, и деловитые куры копошились в придорожном бурьяне. Сейчас же зима укрыла столицу снежным покрывалом, она накинула белый шлейф на ветви деревьев, облепила серые заборы, намела высокие сугробы, мешавшие проезду на узких улочках. На крышах домов высились нахлобученные снежные шапки, а по краям свисала звонкая бахрома из хрустальных сосулек. Шумная ватага мальчишек в распахнутых настежь полушубках и растрёпанных малахаях развлекалась тем, что лепила снежки, сшибала ими остроконечные сосульки. У богатого дома зажиточного казанца два невольника убирали снег, расчищали проезд. Мухаммад-бек перевёл неторопливый взгляд за овраг, туда, где по сторонам разбегались кривые улочки с разбросанными в беспорядке приземистыми лачугами, – там находилась слобода гончаров. Казанский вельможа внезапно оживился. Вспомнилась летняя инспекция на базар Ташаяк, и образ тоненькой очаровательной девушки возник перед глазами. Как её звали? Кажется, Айнур. Удачное имя, и в самом деле «лунный свет», такой только и любоваться по ночам. Беку в тот день пришлось отменить свой приказ и на время позабыть о понравившейся девчонке, ведь по тайному приказу улу-карачи ему пришлось срочно отправиться в дальний путь. Но сейчас, кстати, вспомнилось о так и неисполненном желании. Давно бек не предавался любимым развлечениям, а после трудов праведных он заслужил эту маленькую забаву.
Айнур в тот день собиралась в баню. Бедный люд редко мог позволить подобное удовольствие, величественные каменные бани, служившие украшением столицы, обычно посещались знатью, торговыми людьми и зажиточными ремесленниками. Внучка старого гончара не могла и помыслить, что окажется в заведении, призванном услаждать изысканный вкус казанцев, в чьих кошелях водилась звонкая монета. А вчера соседка Биби вдруг попросила сопроводить её туда.
– Стара я стала, Айнур, уж не откажи побывать со мной в бане. Где за локоть придержишь, где потрёшь спину, а о плате не беспокойся.
Айнур обрадовалась и тут же застеснялась. Пришло на ум, не желает ли соседка хитростью проверить, не имеет ли девушка внешних изъянов. В слободе всем известно, что единственный сын дивана-Биби, красавец Данияр, заглядывается на Айнур. Девушка не раз слышала от сверстниц, как свахи водили невест в бани, ведь где ещё можно увидеть пороки девушки, обычно прикрытые строгой мусульманской одеждой? От подобной догадки у Айнур бегали мурашки по спине, она краснела и не раз роняла узелок, который готовила в баню. Как ей хотелось понравиться соседке, лишь девичья скромность не позволяла кричать всему свету о своей любви. Она сама не знала, когда мальчик Данияр, росший в соседнем доме и бывший неизменным дружком в детских играх, превратился в юношу, которым она грезила и ночью и днём. Но теперь Данияр казался ей таким важным и далёким, он учился в медресе, писал стихи и даже участвовал в состязаниях поэтов. Айнур же не могла прочесть и строчки в книге, которую приносил её старый друг. А он всё носил свою единственную книгу и прятал глаза при встрече, пока однажды не сказал, что любит её.
Айнур сладко поёжилась, улыбаясь приятному воспоминанию. Её плечи до сих пор помнили тёплые объятья юноши и его признания, да только дело дальше не шло, и Данияр не делал долгожданного предложения. Может быть, после похода в баню мать Данияра даст сыну согласие на женитьбу. Девушка так надеялась на это и тешила себя сладкими мечтами.
В детстве Айнур побаивалась своей странной соседки. Да и слава о женщине шла такая, что хотелось, встретившись с ней, перебежать на другой конец улицы. Жутким казался цепкий взгляд её чёрных глаз, и ещё мальчишки нагоняли страху, когда при виде дивана Биби с визгом разлетались в стороны, словно встретили шайтана. А женщина относилась к их шалостям спокойно, шла по делам, словно не замечала вокруг никого. Однажды маленькая Айнур, качаясь на качелях, упала, ушибленная коленка стала кровоточить, и девочка заплакала от испуга и боли. На плач выбежала дивана Биби, отнесла её в дом, промыла ранку, приласкала испуганное дитя. С той поры Айнур перестала бояться соседки, да и та из всей слободы общалась только с семейством Кари-бабая, когда-то приютившего её.
Айнур думала о предстоящем развлечении, укладывая в узелок чистые вещи, и вдруг от неожиданности вздрогнула, почувствовав на плечах чьи-то руки. Сердце ёкнуло, но, успокаивая девушку, знакомый голос зашептал на ушко:
За любовь к тебе пусть все осудят вокруг,
Мне с невеждами спорить, поверь, недосуг.
Лишь мужей исцеляет любовный напиток,
А ханжам он приносит жестокий недуг.
Айнур, улыбнувшись, обернулась. Данияр – статный, широкоплечий, в перетянутом зелёным кушаком камзоле, не скрываясь, любовался ею.
– Ты так красива, – не удержавшись, произнёс он.
Она смутилась от похвалы, потупила глаза и сказала, как будто не слышала последних слов:
– Ты, как всегда, не расстаёшься со стихами. Позволь угадать, – это Навои?
– Нет, моё сокровище, Омар Хайям.
Айнур огорчённо надула губки:
– О, мне никогда не угнаться за тобой, наверно, я кажусь глупой невеждой!
– Кто посмеет сказать, глядя на тебя, что самая красивая девушка слободы – невежда? В тебе нет недостатков, ты прекрасней всех женщин на свете!
Польщённая Айнур рассмеялась, но всё же шутливо всплеснула руками:
– Обманщик! Ещё летом ты считал самой прекрасной женщиной на свете нашу госпожу Сююмбику-ханум. Помнишь, ты даже показывал мне перстень, которым она одарила тебя на состязании поэтов.
У Данияра мечтательно заблестели глаза.
– Наша госпожа, бесспорно, прекраснейшая из женщин, – и тут же добавил. – Но для меня ты лучше всех! Я решил подарить этот перстень своей будущей жене. И не зря я показывал его, когда-нибудь он украсит твою руку.
Девушка замерла, подняв выжидающие глаза на Данияра. Не первый раз он намекал, что желает назвать её своей женой, но до сватовства дело так и не доходило. Вот и сейчас вместо того, чтобы произнести долгожданные слова, юноша вспомнил, зачем он сюда пришёл:
– Там тебя моя мама дожидается. Давай узелок, провожу вас до мостков.
Айнур разочарованно вздохнула. Не глядя на Данияра, чтобы скрыть накатившие вдруг слёзы, сунула ему в руки узелок, а сама подхватила на ходу старый овчинный бешмет с шапкой, отороченной заячьим мехом, и выбежала на улицу. Озадаченный Данияр так и не понял, отчего вдруг изменилось радужное настроение девушки, подумал, что у этих красавиц ветер в голове гуляет, и меняются они, как капризный ветерок, то приласкают, то осердятся. Он покачал головой и отправился следом за любимой.
В маленьком дворике Айнур остановилась, пытаясь справиться с непослушным тесным бешметом. Из вросшей в землю лачуги, стоявшей рядом с домом, вышел Кари-бабай. Старик сощурил подслеповатые глаза, поглядел на солнце. Следом за ним, споря и отшучиваясь, появились младшие братья Айнур – Хасан и Хайдар. В лачуге располагалась гончарная мастерская старого ремесленника, но давно уже из крепкой и добротной, лучшей в слободе, она превратилась в развалюху. Устарела не только лачуга, но и печь для обжига, гончарный круг и сам мастер. Когда-то Кари славился на всю округу изготовлением огромных сосудов в полроста человека. Сосуды эти предназначались для хранения зерна и воды и пользовались хорошим спросом. Умер его единственный сын, и теперь одряхлевший Кари-бабай не мог делать столь сложной работы – его уделом стали чашки, плошки и небольшие кувшины. Внуки помогали ему, чем могли. Десятилетний Хасан замешивал глину в деревянных чанах и подсаживал глиняные заготовки в печь для обжига, а поддерживать огонь в печи стало заботой для семилетнего Хайдара.
С раннего утра общими усилиями они изготовили первую партию чашек и теперь собирались передохнуть, выпив горячего травяного настоя с ячменной лепёшкой. Выбравшись из лачуги, братья бросились к старшей сестре, принялись наперебой выспрашивать, в какую баню они пойдут и как долго там пробудут. У ребят горели глаза, мальчишки и не скрывали, как завидовали сестре. Как им хотелось попасть в большую баню, за каменными стенами которой, казалось, скрывался целый мир – таинственный и манящий. Их обряд омовения был прост – деревянная лохань и медный кумган, наполненный водой. Так мылись мальчики, да и сама Айнур, потому для неё сегодняшний поход в баню стал подарком судьбы, и этот щедрый дар делала мать Данияра.
Девушка увидела входившую в калитку Бибибану и вновь почувствовала прилив радостного волнения. Женщина почтительно поприветствовала Кари-бабая, потрепала по ершистым головам мальчишек, а потом ласково обратилась к Айнур:
– Я очень надеялась, что ты согласишься сопровождать меня. Что-то ноги стали побаливать, мне в таком месте, как баня, нужна проворная помощница.
– Вы можете надеяться на меня, апа, – Айнур шагнула к женщине, уважительно поддерживая её под локоть. С другой стороны подсобил Данияр, тайком поглядывая на нахмурившуюся девушку:
– Позвольте и мне помочь вам, мама?
Старый гончар не стал спешить в дом, немного постоял во дворе, проводил взглядом удалявшихся. Хасан с Хайдаром шутливо махали руками.
«Ох, озорники растут, – вздохнул Кари-бабай, – всё им нипочём: ни холод, ни голод. Всегда найдут, над чем посмеяться и пошутить. Повезло мне с внуками, а больше всего с Айнур. Какая красавица выросла! Вот не ожидал, что под моей бедной крышей распустится такой цветок!» Старик покачал головой и направился в дом, зазывая внуков, как вдруг услышал шум, а следом испуганный вскрик Хасана. Во двор, перелетая через ограду, заскочили всадники, гарцуя на храпящих конях, они цепкими взглядами окидывали ветхие постройки. Один из нукеров спрыгнул с коня, ворвался в дом, через минуту выглянул, настежь распахнув дверь:
– Её здесь нет!
Смуглолицый сотник сшиб на снег Хасана:
– Где твоя сестра? Говори, щенок!
Мальчик всхлипывал, вытирал рукавом разбитый нос, но молчал. Кари-бабай запричитал, кинулся подымать внука, а старший нукер, не глядя на гончара, сухо распорядился:
– Будем ждать. Старика с его выродком заприте в доме. Мухаммад-бек не простит, если мы упустим его добычу.
Никто не заметил спрятавшегося за поленницу дров Хайдара, а мальчик незаметно шмыгнул в дыру забора, скатился в овраг и кинулся бежать без оглядки.