Строительство началось сразу по прибытии выписанных из Крыма и Турции мастеров. Хан торопился, и мало кто слушал в эти дни мудрого звездочёта, говорившего, что согласно неблагоприятному стечению планет, мечети этой уготована короткая жизнь.

– Суждено ей поражать взоры правоверных и иноверцев! Само солнце будет вставать над Казанью, чтобы полюбоваться ею! Но погибнет красота от рук завистников и закатится солнце благополучия над ханством. Так говорят звёзды…

А ханум грезила ещё одной задумкой, и тогда же решили пристроить к зданию большое книгохранилище. Сафа-Гирей был удивлён, с какой скоростью двигалось грандиозное строительство, казалось, сам Всевышний взял дела, связанные с новой мечетью, в свои руки. И вот теперь который год мечеть и Китапханэ, примыкавшая к ней, украшали своим величием и изяществом огромный город.

За государственными заботами и стараниями Сююмбике некогда было упиваться своей тайной болью, а Сафа-Гирею некогда утешать её. Несмотря на мирную пору, у повелителя только прибавилось дел. Заседания дивана в последний год приобрели вид некоего состязания между Гиреем и улу-карачи Булат-Ширином. Каждый с превеликой осторожностью пытался перетянуть на себя канат, именуемый «властью над Казанью», и делалось это с чисто восточной изворотливостью. Оба – повелитель и глава его правительства – уверяли при этом, что именно они желают мира и процветания любимой Казанской Земле, убеждали всех, что только их действия правильны. Хан Сафа всё реже поддакивал на заседаниях ширинскому карачи и чаще показывал острые зубы опасного хищника. В последние годы, как никогда, он стал чувствовать себя настоящим властителем Казани, ведь главный и самый опасный враг – Москва в нерешительности топталась на месте, взнузданная сильной рукой крымского хана Сагиб-Гирея. Казанские вельможи не внушали опасения, потому как стараниями повелителя в стране неустанно росло число его сторонников – выходцев с полуострова. Крымские мурзы и огланы из обедневших и незнатных семейств, те, кому нечего было терять в Бахчисарае, с воинами и домочадцами потянулись в Казань. Хан Сафа-Гирей принимал всех: кому дарил поместье, а кому должности. Только поместья эти и доходные места отнимались у казанских мурз и огланов, которым они доставались в наследство. В среде местных алпаутов тем быстрей зрело сопротивление произволу хана, чем быстрей увеличивалось число крымцев и росли их аппетиты. Улу-карачи в очередной раз воспользовался враждебным настроем вельмож и решился на мятеж против повелителя.

Заговор набирал силу, зрел всю зиму, и весной в месяц Мухаррам 948 года хиджры[104] на тайные переговоры в Москву оппозиция отправила посольство во главе с эмиром Чабыки. На переговорах с князем Бельским эмир был краток: хан Сафа-Гирей больше не устраивал казанскую верхушку, и диван во главе с улу-карачи Булат-Ширином просил московитов поддержать их в свержении крымского тирана, чтобы посадить на казанский престол любого ставленника, какого предложат Дума и великий князь.

Когда с пограничных земель донесли об активной подготовке урусов к войне, повелитель впервые почуял запах измены. Москва стягивала во Владимир полки из семнадцати городов русской Земли, во главе полков поставили князя Шуйского. Карачи Булат-Ширину сообщили, что великий князь Иван IV прощает казанцев за их измену и убийство хана Джан-Али, но взамен требует свержения Сафа-Гирея.

А повелитель окончательно убедился в существовании заговора против него. Как волк, побывавший в капкане, он стал изворотлив и насторожен; в Бахчисарай помчались гонцы с просьбой о помощи. К середине лета хан Сагиб собрал большое войско из крымцев, ногайцев, хаджитарханцев, азовцев и аккерманцев[105]. К войску примкнула и дружина князя Дмитрия Бельского, который отошёл от Москвы из-за тяжбы за свой удел. В поддержку крымцам турецкий султан направил корпус янычар, вооружённый пушками и пищалями. Вскоре войско двинулось с Крымского полуострова на земли Московского великого княжества.

Хан Сагиб-Гирей вёл за собой грозную силу и надеялся на быструю и блестящую победу. По доносам лазутчиков он знал, что все военные силы противника собраны во Владимире и быстро перебросить полки к Москве князю Шуйскому не удастся. Беззащитная столица княжества манила грозное мусульманское воинство, как дева, брошенная на заклание, но, к несчастью для крымского хана, воеводы заранее продумали возможность нападения крымцев. На берегу реки Оки Сагиб-Гирея уже ожидали полки во главе с князем Иваном Бельским, братом изменника Дмитрия. Другое войско стояло во Владимире и ожидало приказа, готовясь двинуть свою силу на Казань.

В тяжёлое для Московии время, несмотря на уверения воевод в крепкой защите, в столице среди горожан царили страхи. Быстро продвигавшиеся к городу крымцы казались неотвратимой угрозой, и потому спешно решалось, остаться ли великому князю в столице или выехать от греха подальше. Москва готовилась к длительной осаде, запасалась провиантом, укрепляла свои стены. Перед лицом смертельной опасности, которая грозила всей Руси, воеводам было строго-настрого наказано положить конец прежним раздорам и стоять как один за великого князя и православную веру.

Когда многотысячная орда хана Сагиба ступила на берег Оки, крымский повелитель, надеявшийся на лёгкую победу, к своему удивлению, обнаружил на другом берегу большое войско с пушками и пищалями. Мрачный Гирей взошёл на холм. Он был не готов к серьёзному бою, и противник страшил его. Хан обернулся к сподвижникам и попрекнул их в обмане:

– Меня уверяли, что все полки урусов ушли к Казани, что я нигде не встречу сопротивления. Нойон Акбулат, что вы видите впереди?

Акбулат выступил вперёд, склонил голову:

– Это урусы, повелитель.

– У меня есть глаза, – процедил Сагиб-Гирей. – Я, как и вы, вижу тысячи, они готовы вступить в битву! Кто уверял меня, что этот поход будет лёгкой прогулкой, охотой на трусливого зайца? У вас есть глаза, и они видят, сколько врагов стоит на том берегу. У вас есть уши, и они слышат грозный гром их пушек. Я не могу положить здесь всех своих воинов!

Хан грозно взглянул на пытавшегося возразить нойона:

– Мы пришли брать добычу, а не терпеть поражения. Приказываю, ночью отойти от реки!

Крымское войско так и не вступило в бой, под покровом ночи покинуло свой стан и отправилось назад. Чтобы хоть в чём-то досадить врагу и порадовать своих людей добычей, хан Сагиб штурмовал Пронск, но и там его ждала неудача – Пронск устоял, а раздосадованный повелитель вернулся в Бахчисарай с пустым обозом. Крымский хан мог утешиться лишь одним: Москва в те дни так и не решилась напасть на Казанское ханство.

Осень наполнилась ещё большим непониманием и откровенной враждой. Хан Сафа-Гирей больше не доверял казанским вельможам, и собрания дивана проходили в ожесточённых обвинениях друг друга. Нередко разгневанный повелитель покидал совет, не дождавшись окончания заседания, всё больше сплачивал он ряды крымцев и опирался лишь на них. Переписка с Бахчисараем привела к одному выводу: оба Гирея решили, что Москва вновь стала сильным и опасным противником, а врага следовало давить и не позволять поднимать ему голову.

В начале зимы хан Сафа преодолел сопротивление дивана и отправился с набегом в Муром. С особым ожесточением он грабил и сжигал попадавшиеся по дороге сёла и деревни, но навстречу отрядам Сафа-Гирея выступил касимовский хан Шах-Али, и казанский повелитель, не готовый к серьёзному столкновению, отступил назад.

Так случилось, что в этот год, дав достойный отпор крымцам и казанцам, Москва нанесла жестокий удар по самолюбию обоих Гиреев. И это стало началом конца.