В центре площади у каменной чаши, где платились торговые пошлины, раскинулся летний шатёр базарбаши. Двое слуг главного базарного смотрителя, сборщики хараджа, охраняли вход в святую святых – шатёр Алима-баши. У входа в шатёр на расстеленном коврике восседал писец, с важным видом разложивший перед собой толстый дэфтэр[93] и мешочек с письменными принадлежностями. В дэфтэре чиновник отмечал провинившихся, которых доставляли на площадь одного за другим. Надменный вид писца не внушал беднягам никаких надежд, и они, подталкиваемые воинами Мухаммад-бека, понуро усаживались прямо на землю. Суд следовало вершить базарному смотрителю, но он был занят делом куда более важным.

Алим-баши – грузный, с выкрашенной хной бородкой, в богатом шёлковом казакине суетился, принимая в шатре дорогого гостя. Мухаммад-бек закончил осмотр базара и теперь с удовольствием устраивался на низкой суфе. Он облокотился на мягкие подушки и принял из рук гостеприимного хозяина прохладный катык.

– Уважаемый Мухаммад-бек, как ваше здоровье? Не приключилась ли какая печаль в вашем доме? – базарбаши присел напротив гостя и осмелился, наконец, заговорить с высоким сановником.

Он был обеспокоен неожиданной проверкой царедворца и не на шутку разволновался, пот ручьями катил с обритой головы базарбаши.

– Слава Аллаху, я здоров. И в доме моём, по воле Всевышнего, мир и порядок, – степенно отвечал Мухаммад-бек. Он огладил свою ухоженную бородку и хитро прищурился:

– А как, уважаемый баши, здоровье вашей младшей жены?

Раскрасневшееся лицо смотрителя расплылось в жалкой улыбке:

– Помилуйте, высокочтимый бек, у меня только одна жена, она и за старшую, и за младшую. Отцу её, армянскому купцу Арслану, обещал я не брать второй, на Коране клялся!

– На Коране? – как бы в раздумье повторил Мухаммад-бек. И вдруг глаза его хищно блеснули. – Как же вы, уважаемый Алим, смеете лгать самому Аллаху?!

Лицо базарбаши из красного превратилось в багровое.

– Помилуйте, Мухаммад-бек, достопочтенный бек! – блюститель базарного порядка даже подскочил со своего места. – О чём вы? Как я могу?! О Аллах! – вскричал он, воздев руки к небу.

– Подождите, баши, призывать Всевышнего, а лучше вспомните старого кузнеца Юсупа. Как-то не уплатил он долга, а вы обещали простить его, если он выдаст за вас дочку свою Гайшу. Дочку вы забрали, и долг вроде простили…

– Но я не сочетался с ней узами брака, Аллах не даст солгать. Я не обманул Всевышнего! – поспешил оправдаться несчастный Алим.

Мухаммад-бек рассмеялся:

– Вот, значит, как, дорогой баши, этот старик-кузнец не соврал мне. Вы забрали его дочку, обещали жениться, а сами развратничаете с ней, содержите как наложницу!

– Уважаемый Мухаммад-бек, но наши законы не запрещают нам находить усладу в невольницах!

– В невольницах! Разве вы не чувствуете разницу? В невольницах! А вы, уважаемый, держите в наложницах свободную девушку или считаете, что ничтожный долг может превратить её в рабыню? Я слышал, она хороша собой и очень молода, совсем девочка, кажется ей тринадцать. Мать пыталась передать жалобу госпоже нашей, Сююмбике-ханум.

– О Аллах, не допусти такого! – базарбаши совсем потерял голову от страха и сел прямо на пол, застеленный пёстрым ковром. Руками он обхватил ноги Мухаммад-бека, обутые в тонкие дорогие ичиги:

– Пощадите, век слугой вашим буду! Наша ханум не простит! Всемилостивейший бек!

Крики обезумевшего смотрителя разносились по всему шатру, и даже за трепещущими его стенами слуги насторожили уши.

– Перестаньте! – Мухаммад-бек с брезгливостью отстранил от себя потного базарбаши. Он поднялся с суфы, прошёлся взад-вперёд, попутно заглянув в щель полога, не подслушивают ли их. Остановился около качавшегося из стороны в сторону Алима и негромко произнёс:

– Я вполне могу вам помочь и оставьте ваши благодарности, – бек жестом руки остановил кинувшегося было к нему базарбаши. – Достаточно вашего участия в одном деле.

– В деле? В каком деле?

– Так, пустяк, дорогой баши. Несколько мелких услуг во славу нашего великого ханства.

– Мы все служим Аллаху и нашему повелителю, – смиренно молвил чиновник. Он никак не мог взять в толк, чего же хочет от него высокопоставленный гость.

– Мы все служим Аллаху, это так! Но повелителя мы выбираем сами. Сегодня – один, завтра – другой, – многозначительно произнёс Мухаммад-бек.

– О чём вы?! – испугался базарбаши.

– Кроме Всевышнего, служить мы можем только во славу Земли нашей Казанской. А тот, кто сегодня правит в Казани, – крымец Сафа-Гирей – слеп! Он не видит и не хочет видеть, что ведёт нас в пропасть. Те, кто пришёл с ним, сосут кровь не только из нашего народа, но и из нас – благородных казанских беков, мурз и почтенных людей вроде вас, Алим-баши. Хан перестал слушать даже могущественных карачи, для него нет ничего слаще речей его крымцев. А тем лишь бы набеги совершать, пограбить, а заодно и у нас чего-нибудь отнять. Чтобы пойти в поход, большие деньги нужны, вот повелитель и увеличивает налоги, народ ропщет, а хану всё нипочём! Кругом его соглядатаи, подслушивают, доносят, наушничают, ныне, уважаемый баши, не так много сил у больших людей казанских и надо быть осторожными, не так слово скажешь – зиндан, а то и смерть! Народ надо поднимать, он нам в этом деле великом главная опора. Как изгонял он уже раз своевольника, так поможет и сейчас.

– Может и верно, но как же, – невразумительно проблеял Алим, трясущимися руками отирая пот. На его лице с молниеносной быстротой отражались самые различные чувства: то им овладевал ужас, когда он видел, как топор палача зависает над ним, то являлась заискивающая улыбка при мысли о благоприятном исходе дела. Душонка базарбаши металась между гневом ханум и участием в ужасном заговоре.

– Итак, уважаемый, – решил подтолкнуть нерешительного чиновника Мухаммад-бек, – что же вы мне ответите?

Лицо Алима остановилось, наконец, на жалком подобии улыбки:

– Если я отвечу, что служу во славу Земли Казанской, как же тогда быть с дочкой кузнеца?

– Об этом не беспокойтесь. Кузнец уже сидит в зиндане, я обвинил его в недобросовестном исполнении ханского заказа. Кажется, его сабли оказались недостаточно прочны! – мимолётная улыбка коснулась губ бека при этом воспоминании. – Мать же вашей красавицы слегла в постель, говорят, она очень плоха и уже не подымается. Мои люди присматривают за ней.

– Слава Аллаху! – воздел руки к небу базарбаши. – Пусть свершится угодное Ему!

– Ну а теперь, уважаемый, закончим наши дела! – и бек указал рукой на полог шатра, приглашая Алима-баши выйти вместе с ним.

На небольшой площади, прямо на голой, утоптанной множеством ног земле сидели люди: несколько землепашцев в простой, но опрятной одежде; двое мелких торговцев с вороватым, бегающим взглядом и ремесленники, угрюмо ожидавшие своей участи. Но Мухаммад-бек чуть в стороне от них разглядел девушку рядом со стариком-гончаром. У неё были прекрасные косы цвета спелого каштана и грустный взгляд влажных, чуть раскосых глаз. Все остальные черты лица скрывало старенькое покрывало, но и того, что увидел, оказалось достаточно, чтобы сердце могущественного бека застучало, как у молодого. Лишь вспомнив недавнюю беседу с базарбаши, сановник осадил свой пыл. С виду надменный и неприступный, он устроился на помосте на заботливо подложенные слугой шёлковые подушечки. Строгим взглядом Мухаммад-бек проследил, куда расселись писцы и сборщики хараджа, и лишь после царственным кивком разрешил базарбаши начать разбирательства.