Под мощными укреплениями крепостных стен там, где лениво плескался Булак, раскинулся столичный базар Ташаяк. Сюда и направлял отряд казаков могущественный Мухаммад-бек. Шёл месяц сафар 948 года хиджры[90].

Базар шумел. Его многолюдность, подобно чаше, переполненной водой, выплёскивалась на торговую площадь и улочки, которые примыкали к нему. Люди спешили на торжище за необходимыми покупками; другие шагали обратно, нагрузившись товаром. Казакам приходилось пускать в ход нагайки, чтобы преодолеть эту круговерть и не потерять из виду важную спину сиятельного бека. Усилия их увенчались успехом, когда возникли первые базарные ряды, – здесь торговые лавки Ташаяка, как расшалившийся весной ручей, разбегались по сторонам.

В центре скопилась крытая навесами добротная собственность именитых купцов, как местных, так и хаджитарханских, ногайских, сибирских, бухарских, армянских, московских и османских. В их рядах и покупатель ходил солидный, с толстым кошелем и запросом на дорогой, а порой штучный товар. В лавки попроще громкоголосые зазывалы приглашали заглянуть всех, их неустанные похвалы товара, извергаемые мощными глотками, вплетались в шум торжища, сливались с общим гулом базара. Бойкие торговцы не терялись, перед лицом покупателей разворачивали тюки сукна и льна, шёлка и парчи, бархата и сатина. В соседних рядах торговали шерстяными и хлопковыми тканями от самых тонких до дешёвых и грубых, тут и там мелькали в ловких руках аршины, которыми отмеряли отрезы.

В ковровом ряду сказочной красотой расцветали товары из Багдада и Шираза. В богатых лавках торговали драгоценностями и дорогим оружием. Бедный люд заглядывал сюда лишь полюбоваться, побродить среди роскошного великолепия, покачивая головой от восхищения. Здесь солнце, радуясь, играло на серебре и золоте, переливалось россыпью камней на ножках кинжалов и сабель, дробилось мелкими брызгами на перстнях и кольцах, ожерельях и браслетах. В рядах китайских и самаркандских стоял пряный дух. Дразнили обоняние мешочки с перцем и кориандром, базиликом, тмином и горчицей, тут и там виднелись горки миндального и грецкого ореха, изюма и фиников, тростникового сахара.

У парфюмерных лавочек женщины, не пряча чувственные губы за покрывалами, наперебой просили румян и белил, сурьмы и хны. Они подносили к чутко трепетавшим ноздрям флаконы с розовой водой, цветочными маслами, их аромат был так чарующе стоек, что и в соседних рядах ощущалась пахучая волна махровой розы и фиалки, лилии и нарциссов, жасмина и цветков мирта. А густой запах амбры и мускуса витал, казалось, повсюду. Далее торговали вином и фруктами, мёдом и воском, пушниной и хлопком, рисом и оливковым маслом, коноплёй и овсом, просом и пшеницей. Чего только не было в этих рядах, пропахших сказочными ароматами чужих далёких земель!

По сторонам от богатых лавок, занимавших лучшие места, шли ряды победней, где местные ремесленники предлагали свои изделия, но и здесь народу хватало. В кузнечном ряду толпились приехавшие из окрестных аулов землепашцы, они выбирали сабаны, серпы, косы и топоры. Гончары продавали глиняные чаши, горшки, кувшины, кринки и плошки, украшенные простым орнаментом. Кожевники выставляли свой знаменитый товар – тонкой кожи сапоги с загнутыми носами и красочным узором. Рядом скорняки торговали кожами от грубо выделанной до самой искусной работы, той, что шла на дорогие ичиги. Местные ювелиры зазывали к себе модниц, размахивая серебряными чулпами, предлагали головные повязки – чачканы с подвесками из монет, серьги и ожерелья с кольцами. На отдельной площадке прямо на повозках громоздились корзины с дарами огородов. В скотном ряду ржали кони, мычали коровы, блеяли овцы; торговки предлагали кур и гусей. Неподалёку раскинулся рыбный базар – балчуг. Рыбаки выкладывали на свежесорванную траву свой товар: огромных стерлядей, осетров и севрюг – то, чем славились великий и необъятный Итиль и спокойная полноводная Казан-су.

Почти нигде Мухаммад-бек не задерживался подолгу. Однако ничто не могло укрыться от его ястребиного взора. В гончарном ряду он заметил старика в рваном чапане, ремесленник ютился прямо на земле около деревянного настила. Несколько простых горшков служили предметом его торга. Едва уловимым жестом вельможа подозвал ехавшего за ним десятника, указал на старика. Тут же, расчищая себе путь камчой, воин подъехал к старому гончару:

– Эй, глиняный истукан, ты уплатил харадж[91]? – грубо выкрикнул он.

Старик развёл руками. Измождённые худые руки мастера походили на сучковатые ветви дерева, всю свою долгую жизнь они знали только тяжёлую работу, мяли глину с песком и так редко держали деньги.

– Пощади меня, и Аллах воздаст тебе сторицей! Откуда у меня деньги? Вот продам хоть один горшок и тут же заплачу.

– Безродное племя, как посмел торговать, не уплатив хараджа. Да знаешь ли, кого обкрадываешь своим плутовством? Его – нашего высокочтимого и справедливейшего хана, солнце Вселенной! Следуй за мной к базарбаши, такого преступника ждут зиндан и наказание Всевышнего.

Торопя старика, ретивый казак поддел на кнутовище самый большой горшок и с размаху ударил им об стоявший рядом шест. Красноватые черепки посыпались на голову своего создателя. Руки гончара затряслись, и он никак не мог связать концы рваного полуистлевшего платка, куда бережно уложил оставшийся товар. Унижение, которому подверг бедного мастера не в меру разгулявшийся страж порядка, вызвало ропот в рядах гончаров, многие прикрыли свои лавчонки и поспешили к месту происшествия. Вокруг старика и стража базарного порядка уже собрались люди.

– Так его, поделом! – кричал толстомордый купец Узбаш. – Будет знать, как не платить! Взгляните на него, правоверные, прикидывается нищим.

Подоспевшие гончары недовольно загудели: «Чем же провинился бедняк?»

Кто-то взволнованно произнёс:

– Это же Кари-бабай!

– Да, да, это он, гончар, что живёт у оврага.

– Бедный Кари-бабай, у него нет даже тиена, чтобы уплатить за место на земле.

– Откуда у старика деньги, несчастья сыплются на его дом уже столько лет.

– Оставили бы его в покое, что взять с несчастного, у него в доме лишней тряпки нет, всё на нём и его внуках!

Кари-бабай, наконец, справился с узлом. Он неловко закинул его на сгорбленную спину и медленно двинулся по гончарному ряду, вытирая скупые слёзы. Казак сопровождал его. Вдруг пронзительный крик рассёк на время притихшую толпу: молоденькая девушка бросилась к гончару. Рыдая, она обняла его.

– Айнур, внученька моя родная! – Кари-бабай уже не скрывал своих слёз. – Как вы будете жить без меня? – но вспомнив о чём-то важном, старик отстранил от себя девушку, сунул ей в руки узел с горшками.

– Это всё, что осталось – возьми. Если я не вернусь, зайди к нашей соседке – дивана[92] Биби, она обещала помочь в беде. А где же несчастье большее, чем это? Как мне, всю жизнь честно работавшему, пережить позор? Если меня назвали вором, пусть лучше дадут умереть прямо здесь!

Ремесленник вновь заплакал и закрыл лицо заскорузлыми ладонями:

– Иди домой, Айнур, иди!

– Нет, дедушка, я не брошу вас. Разрешите, пойду с вами?

Воину прискучило топтаться на месте, и он сердито дёрнул поводья коня:

– Эй, чего разболтались?! Старик, твои ноги никогда не донесут тебя до каменной чаши глубокоуважаемого базарбаши, пусть Аллах ниспошлёт ему всяческих благоденствий! – десятник восхвалял базарбаши и не забывал подталкивать старого гончара в спину носком запылённого сапога. Но под конец, видимо, не рассчитал своих сил – Кари-бабай не удержался и упал. Айнур вскрикнула и бросилась к нему, узел с горшками она в сердцах отбросила в сторону стража:

– Заберите для базарбаши! Пусть ваши жестокие сердца захлебнутся в слезах сирот!

Казак, с усмешкой наблюдавший за гневом девушки, немного смягчился, он спустился с коня и поднял глухо гремевший узел. Передав его Айнур, воин обратился к охавшему Кари-бабаю:

– Ради красоты твоей внучки прощаю непочтительные слова. А тебе, бабай, советую взять её с собой. Если девушка станет вести себя благоразумно, может, базарбаши и простит твой грех!

– Дедушка, я пойду с тобой, – Айнур умоляюще заглянула в глаза Кари-бабая. – Я буду просить базарбаши за тебя!

Давно уже растворились в базарной толчее тоненькая девушка с большим узлом, старик-гончар и их страж, а ремесленники всё не расходились.

– Кари-бабаю давно нужно было помочь. После смерти сына и невестки он совсем сдал, а на его шее трое сирот, – говорил высокий широкоплечий Юмаш.

– Чем же ты собираешься ему помочь? – проворчал горбатый Халил. – У нас у самих в домах негусто. Гончаров развелось много, базар завален товаром, за свой труд гроши получаем. У нас у всех дети, и не по трое. У Абдуллы – семеро, у Гарифьяна и хромого Ямантая – по восемь…

– А ты чужих детей не считай! – крикнул упомянутый Ямантай. – От кого ещё ждать помощи нашему соплеменнику, если не от нас? За неуплату пошлины базарбаши может немалое взыскание назначить, сложимся кто сколько сможет, Аллах зачтёт нам доброе дело.

– Сложимся, сложимся! – послышались голоса со всех сторон. Один только горбатый Халил, недовольный решением гончаров, выбрался из толпы.

– Почему я должен отдавать старику деньги, которые зарабатываю с таким трудом? Вон у него внучка на выданье, хоть и нет за ней приданого, зато какая красавица! Распорядится девушкой с умом, может, ещё богаче всех нас станет. Мою Зухру трудней сосватать, не дал ей, бедняжке, Аллах красоты. Лучше эти денежки в сундучок дочке положу, чем отдавать за пустую благодарность безмозглому старику!