«…И пребываю я, отец, в страхе великом, ибо шестнадцатый день двери покоев стерегут воины улу-карачи, а не мои ногайцы. Неизвестна участь, ожидающая меня. Опасаюсь, что, пробывши три года в нелюбимых супругах, закончу свои дни от яда или подосланного убийцы. Со мной простятся, как с ненавистным казанцам упоминанием о покойном Джан-Али».

Сююмбика дописала последнюю строку и задумалась. Письмо отцу, ногайскому беклярибеку Юсуфу, она сочиняла, не пригласив даже писца. Не только писцу, даже бумаге опасно было доверить свои сокровенные мысли. Воины за дверьми пугали, с их появлением ханум поняла, что оказалась в заточении. Когда со свитой прислужниц она пожелала отправиться к сеиду, молчаливые воины пропустили невольниц, а перед ней скрестили алебарды. Словно из воздуха возник сотник – пожилой, с курчавой бородкой – склонился почтительно.

– Ханум нежелательно находиться вне гарема, на дворе сыро и ветер холодный, мы все печёмся о здоровье драгоценной госпожи.

– Кто же велел печься о моём здоровье, юзбаши? – От ярости у Сююмбики побелели губы; ведь на улице стояли на редкость тёплые солнечные дни середины осени, когда лето ненадолго заглядывает в гости.

– Так решил мудрейший диван.

А мудрейший диван заседал каждый день, до хрипоты шли споры, кому сесть на казанский трон. Карачи Булат-Ширин досадовал, что упустил этот важнейший вопрос из виду. Он не нажал на вельмож, когда ещё был жив Джан-Али, а сами придворные податливы, как глина в руках гончара. Ему оказалось нетрудно заманить молодого хана в ловушку, легко продумать и дальнейшие шаги. Улу-карачи желал увидеть на казанском троне дочь хана Ибрагима ханику Гаухаршад. Вместе с ней и дальше они могли бы беспрепятственно проводить свою политику, а там, глядишь, вдовствующая ханика заключит с ним брак.

Замыслы улу-карачи простирались далеко, очень далеко, слишком мало и тесно казалось ему звание «улу-карачи». Но не стало хана Джан-Али, и вся эта неуправляемая свора вельмож, которая входила в диван, громко воспротивилась его замыслам. Никто не желал видеть своим правителем женщину! Напрасно эмир Булат-Ширин приводил примеры из истории Великой Орды. Он горячился, выкрикивая высокородные имена:

– Ханши Органа, Токчин, Булуган – ведь правили эти женщины в Орде! А Туракин восседала на золотом троне по смерти Угеде; ханша Огул-Таймиш после кончины Куюка. Вспомните же, благородные вельможи! Ваши деды и отцы явились на землю казанскую из ордынской колыбели, которая взрастила ваши гордые родовые гнёзда. Вы не можете отрицать, что в те времена страной, вмещавшей в себя все татарские ханства, управляли женщины и управляли разумно!

Вельможи качали головами, отводили глаза. Многие с неохотой соглашались, а кто-то тряс несогласно бородой. Но поднялся с места шейх Хусаин – мудрый толкователь Корана – и заявил, что все эти высокородные женщины не правили безраздельно, а были лишь регентшами при малолетних ханах. После слов шейха вихрем взвившийся гул заставил умолкнуть эмира Булат-Ширина.

Улу-карачи в изнеможении откинулся на спинку низкой тахты, спина зудела, а из головы улетучились мысли, остались лишь усталость и желание покинуть сборище упрямых глупцов. Вскоре он с неохотой согласился с решением большинства пригласить на ханство когда-то свергнутого им же молодого Сафа-Гирея. Крымского солтана, бежавшего в Ногаи, большие люди Земли Казанской вновь пожелали видеть своим повелителем. Ширинский эмир дал согласие, но уже сейчас подумал о борьбе, в какую ему предстояло вступить с отпрыском Гиреев.

Сююмбика закончила письмо после обеденной трапезы. Она опасалась соглядатаев и не доверяла никому во дворце, потому послала преданную Оянэ за Насыр-кари. Старик мог придумать, как отправить письмо в Сарайчик к беклярибеку Юсуфу. Но нянька прибежала вся в слезах, бывший невольник её отца лежал при смерти и звал свою маленькую госпожу проститься с ним. Сююмбика в растерянности замерла посреди комнаты. Умирал Насыр-кари, тот, кого она любила с детства, и кто наряду с Оянэ был частичкой её ногайского прошлого. А покои охраняли стражники, и ей не выбраться к доброму старику, не сказать ему последние слова прощания.

Оянэ, раскачиваясь, причитала в углу. Мимо стражи в комнату проскользнула девушка с кипой чистого белья, и в тот же миг Сююмбику озарило. Она сделала знак Оянэ замолчать и прикрыла плотней створки дверей. Когда наскоро пересказала прислужницам свой план, верная нянька замахала руками, отказываясь, но голос госпожи посуровел, и та смирилась, хотя продолжала охать и шёпотом выражать недовольство. Невольница скинула верхнее платье, завернулась в шёлковое покрывало госпожи и прилегла на ложе. Сююмбика же с помощью Оянэ облачилась в одежды девушки и вскоре мало чем отличалась от прислужницы. Нянька охнула, подивилась, куда только девалась знатная ханум: перед ней стояла молоденькая невольница, стыдливо прикрывающаяся простой накидкой. Таких девушек десятки во дворце, разве кому-нибудь могла прийти в голову мысль о подмене?

Они обе подняли плетёные корзины с грязным бельём и беспрепятственно прошли мимо неподкупных стражей. Оянэ успела даже погрозить сотнику и строго выговорить ему:

– У нашей госпожи голова от вас разболелась, она заснула. Не смейте беспокоить ханум, или она найдёт на вас управу!

Женщины выбрались к чёрному ходу дворца, прошли через широкий двор, а там, ханум и очнуться не успела, как они окунулись в городскую сутолоку.

Насыр-кари по приезде в Казань поселился в посаде около Ногайских ворот. Путь туда был не близок, но, к счастью, на улице светило солнце, и грязь на дорогах подсохла. Сююмбика шла быстро, почти бежала, а Оянэ поминутно оглядывалась, словно опасалась погони, потому пожилой женщине приходилось нагонять госпожу. Впервые за годы замужества ханум проявила подобное безрассудство. Казалось, в благородную госпожу вселился прежний шайтан из детства, не дававший покоя ногайским нянькам и служанкам. Но маленькой Сююмбике Оянэ могла указать на ошибки, а что могла сказать сейчас ногайская невольница казанской ханум?

В аккуратный, чистенький домик Насыра-кари Сююмбика вошла, наклонив голову, чтобы не удариться о низкий проём. У постели умирающего сидел молчаливый Урус. Он продолжал разыскивать в Казани свою невесту и не терял надежды найти её. Сююмбика когда-то пообещала выкупить девушку и отпустить их в родные места, а пока Урус жил со стариком, к которому очень привязался, и помогал тому по хозяйству. Сююмбика кивнула мужчине, и Урус ответил с почтительным достоинством, не выказывая удивления по поводу странного вида ханум и столь неурочному её появлению.

– Госпожа, моя маленькая малика! – донёсся с постели слабый голос старика.

Сююмбика присела у постели больного, перехватила его сухую холодеющую руку:

– Я здесь, бабай.

Она просидела около него всю ночь. Старик бредил, иногда, очнувшись, вспоминал ногайскую степь, гладил ладонь Сююмбики и причитал:

– Моя маленькая госпожа, как немилостиво встретила тебя Казанская Земля. Почему я дожил до дня, когда вижу, как тонет лицо моей ханум в горьких слезах?

Она успокаивала старика, как могла, уверяла его, что очень скоро её отпустят к отцу, и там она снова будет счастлива. Как хотелось ей самой верить в свои слова!

На рассвете Насыр-кари затих навсегда. Сююмбике пора было возвращаться во дворец. Она оставила Урусу денег на достойное погребение старика и в последний раз взглянула на морщинистое лицо, навечно закрывшиеся глаза. Накинув покрывало, ханум отправилась в обратный путь. Оянэ, всхлипывая, брела следом.

Быстро светало, и ворота в подъездной башне распахнули настежь. Стражники, охранявшие их, перекликались меж собой, осматривая спешивших в столицу аульчан. В город одна за другой въезжали арбы с большими скрипучими колёсами, возницы, покручивая плетьми, направляли повозки, гружённые овощами, мешками с ячменём, пшеницей, просом к базару. Бойкие на язык торговки, обсуждая цены на свой товар, шли по мосту, неся корзины с рыбой, курами, гусями и яйцами.

Сююмбика невольно замедлила шаг, она наблюдала за картиной, которую никогда не видела. Приостановилась и вдруг услышала, как дико вскрикнула Оянэ – прямо на них из проёма ворот выскочил отряд всадников. На онемевшую ханум словно холодом пахнуло, когда огромный жеребец остановился как вкопанный перед её лицом. Конь горячился, пена летела с тонких губ, большой чёрный глаз сердито косил на стоявшее перед ним препятствие. Сююмбика, наконец, справилась со спадающим покрывалом и взглянула на всадника. Он оказался молод и пригож, как легендарный Юсуф, в прекрасных глазах которого тонули девушки. В этих миндалевидных тёмно-серых глазах готова была сгинуть и казанская ханум, забывшая на миг, кто она и куда держит путь.

Мужчина подал знак сопровождавшим его воинам, и они спешились, окружив обеих женщин. Нукеры посмеивались, указывали кнутовищами на пожилую служанку, которая от страха уселась прямо в придорожную пыль. Оянэ по привычке причитала и никак не могла подняться, словно ноги отказали ей. Господин, не торопясь, сошёл с жеребца и передал поводья подбежавшему воину, не обращая внимания на голосящую няньку, он с улыбкой взглянул на Сююмбику:

– Какая удача! Стоило копытам моего коня ступить на землю Казани, как под них бросилась прекраснейшая из дев, каких мне довелось видеть за свою жизнь!

Ханум невольно покраснела и торопливо прикрыла лицо. Но вельможе подобный поворот дела не понравился, он перехватил руку молодой женщины и отвёл края покрывала. Его оценивающий взгляд скользнул по совершенному овалу лица, глазам, сверкавшим, как чёрные алмазы, и нежным, словно лепестки роз, губам.

– Прелестное создание, ты первой встретилась при въезде в столицу, не считая истуканов у ворот, скажи, что ждёт меня здесь?

Воины затихли, переглядываясь меж собой. Сююмбика собралась с духом и произнесла то, что само собой пришло на ум:

– Чужеземец, ты ступил на землю самой богатейшей и прекраснейшей из держав, ты молод и красив, у тебя много сильных и верных друзей. Пусть же путь твой украшают доблести и добрые деяния, пусть приумножатся твои богатства и увеличится строй соратников!

Сююмбика замолчала, она ощутила звенящую тишину вокруг себя. Мужчины удивлённо взирали на неё, а незнакомец, не отпуская её ладони, тихо спросил:

– Ты знаешь, кто я такой?

Она отрицательно покачала головой. А он улыбнулся:

– Почему же ты не пожелала мне любви, прекрасная пери, большой и сильной? – Он свободной рукой обхватил тонкую талию и притянул молодую женщину к себе.

Оянэ, до того безучастно взиравшая на всех из придорожной пыли, подскочила, как на раскалённой сковороде:

– О нет! Господин!

Сююмбика бросила на неё умоляющий взгляд, но Оянэ рассерженной кошкой кинулась к ним. Путь ей преградил один из нукеров, но нянька и внимания на него не обратила:

– Господин не может обижать преданных служанок ханум Сююмбики! Мы принадлежим вдове покойного хана Джан-Али, она ждёт нас с важными вестями!

– Вы – невольницы дочери беклярибека Юсуфа?

– Да, мой господин, – голос ханум дрогнул, трепет охватывал всё тело, ощущавшее на себе смелые мужские прикосновения. Она готова была на всё, лишь бы выбраться невредимой из глупого положения, в какое попала по воле случая, но до чего же ей не хотелось, чтобы он выпустил её на волю.

– Как жаль, – откровенный взгляд мужчины скользнул по лицу Сююмбики, по трепещущим губам. – Как жаль, что мы должны расстаться. Но разлука не будет долгой, ведь мы увидимся во дворце, красавица.

Он мучительно долго не разжимал своих рук. Что в этот момент ощущала она? Непристойное, постыдное желание не покидать объятий незнакомца, ни имени, ни происхождения которого она не знала. Стоять бы так целую вечность, и погибать в тёмно-сером омуте его глаз. Сююмбика осердилась сама на себя, выдернула покрывало из мужских рук.

– Позвольте нам пройти, господин, ханум ожидает нас!

– Постой же, милая, подари мне ещё одно мгновение, – произнёс чужеземец еле слышно, только для неё.

Шёпот этот лишил Сююмбику воли и желания противиться, голос мужчины звал, манил в неизведанные глубины, обволакивая туманом. «Я околдована, – думала она, полная восхитительного удивления и чародейства, которое охватывало всё её существо, душу и телесную оболочку. – Если я умру сейчас, в этот миг, то не будет умирающей счастливей меня. Что со мной, о Аллах?»

А его лицо клонилось к ней, и были так близки смеющиеся серые глаза, твёрдый очерк подбородка и губы, тронутые дыханием улыбки:

– Я не в силах покинуть тебя, дворец так велик, и в нём много невольниц. Что, если я не отыщу мою рассветную звёздочку? Кто укажет путь? Может, поцелуй не даст забыть меня?

В следующее мгновение и не думавшая сопротивляться Сююмбика, пленённая неповторимым обаянием, ощутила, как горячий рот мужчины накрыл её губы, а сильные руки сжали тело в крепких объятьях. Она считала себя зрелой женщиной, но никогда не испытывала ощущений, подобных тем, какие обрушились на неё сейчас. Привычный мир перевернулся с ног на голову, уши заложило, а тело стало невесомым, и они остались в этом мире вдвоём – незнакомец и она! И были в этой звенящей пустоте только бросающие в дрожь объятья и неистово терзающие её твёрдые губы незнакомого мужчины. Волшебный сон кончился так же внезапно, как и начался: молодой вельможа разжал руки и вскочил на подведённого коня. Он подобрал поводья и, склонившись к пылающему лицу Сююмбики, проговорил негромко, но властно:

– Жди меня, красавица, встретимся во дворце.

Мужчина хлестнул жеребца и помчался к воротам цитадели, а вслед за ним устремились его воины. И в утренней тишине вдруг раздался одинокий крик, тут же подхваченный другими:

– Живи вечно, хан Сафа-Гирей! Слава нашему повелителю!

Оянэ, обретшая наконец дар речи, вскрикнула:

– О ханум, какой позор! Это же сам хан Сафа! А если господин узнает вас во дворце? Ой-ой! Позор на мою голову, почему я послушалась вас, почему не остановила?!

– Молчи, Оянэ, – смущённая Сююмбика, казалось, не знала, куда себя деть. Она сама не ведала, какие чувства охватили её сейчас: стыд, унижение или, напротив, нечто прекрасное и восхитительное, что ханум не могла объяснить никакими словами. Она вдруг рассердилась, взглянула сурово в расстроенное лицо няньки и сказала:

– Забудь, Оянэ, об этой встрече. Сафа-Гирей меня не узнает, он и знать меня не захочет. Не видишь, что ли, он из того же теста, что и Джан-Али, большой почитатель невольниц! Пойдём, мы и так потеряли много времени.