Сююмбика, утомлённая бессонной ночью, заснула сразу, едва накрылась тёплым верблюжьим одеялом. Проснулась она от яростного шёпота в углу, там спорили Оянэ с Хабирой: старшая служанка хотела разбудить госпожу, но верная нянька не подпускала её к подопечной.

– Что случилось, Хабира? – сонным голосом отозвалась ханум с постели. Прислужница сломила сопротивление Оянэ и подскочила ближе:

– Госпожа моя, сегодня утром во дворец прибыл хан Сафа-Гирей!

– Я уже слышала эти новости…

– Повелитель попросил собрать диван, – продолжала тараторить Хабира. – Говорят, многие опасались, что он выразит своё недовольство тем, кто был виновен в его свержении четыре года назад. Но хан был со всеми ласков и почтителен. Пообещал, что никогда несправедливый гнев не затмит его разум, и отныне он готов служить могуществу и процветанию Земли Казанской!

– Достойные речи, – промолвила Сююмбика, всё ещё не понимая, зачем её разбудила Хабира.

– Диван решил назначить церемонию возведения хана на престол через пятнадцать дней, и сегодня уже разослали гонцов во все концы страны с приглашением на торжество. А вечером затевается большой праздник во дворце в честь прибытия повелителя. И ещё, моя госпожа, хан Сафа-Гирей вызвал к себе главного евнуха, благороднейшего Али-агу, и повелел узнать, не окажет ли ему честь вдовствующая ханум Сююмбика и не примет ли его у себя перед меджлисом[65]? – Хабира произнесла последние слова и словно язык прикусила, таким странным ей показалось последующее поведение госпожи.

Сююмбика слетела со своего ложа, будто рядом с ней оказался шайтан, побледнела и упала на молитвенный коврик. Время намаза ещё не настало, но следом за ханум грохнулась на колени и Оянэ. Хабира опасливо приблизилась к дверям, но всё же вспомнила об обязанностях старшей служанки, а потому спросила:

– Какие одежды приготовить, ханум?

Первой очнулась Оянэ:

– Передай, что госпожа больна и никого не принимает.

– Нет, Оянэ, – Сююмбика, всё ещё бледная и взволнованная, поднялась на ноги. Она плотней запахнулась в покрывало, словно укрывалась одеянием решимости и мужества. – Хабира, приготовь самые скромные одежды, какие должно носить вдове. И передай Али-аге, что я приму хана, как он и просил, перед меджлисом.

Когда Сафа-Гирей стремительным шагом вошёл в приёмную вдовы Джан-Али, молодая женщина в низко надвинутом на лоб невысоком калфаке уже встречала его. Повелитель быстрым взглядом окинул приёмную ханум. Она показалась обставленной соответственно женщине со вкусом и не лишённой склонности к познаниям: повсюду лежали книги, на видном месте красовался набор для письма. Взгляд молодого хана обратился, наконец, к стоявшей перед ним госпоже:

– Приветствую благороднейшую и высокочтимую дочь великого беклярибека Юсуфа.

– И я приветствую вас, высокородный хан, – негромко отвечала Сююмбика.

Она подняла взгляд и увидела перед собой его красивые тёмно-серые глаза, опушённые чёрными ресницами. Сейчас в этих глазах разливалось безмерное удивление: Сафа-Гирей узнал её.

– Могу я спросить, чем вызвано ваше появление в печальном обиталище вдовы? – её вопрос, произнесённый нарочито медленно и негромко, дал ему время совладать с собой.

– Я пришёл к вам, ханум, как от своего имени, так и от имени дивана. Мы все желаем видеть дочь беклярибека Юсуфа на вечернем меджлисе.

– Но празднество уже начинается.

– Да, ханум, и я желаю сопровождать вас туда. – Тень насмешки мелькнула в его глазах. – Но, если вы желаете облачиться в иные одеяния, я подожду вас.

– Отчего же?! – вспыхнула Сююмбика. – Я – вдова, и скорбные одежды мне к лицу даже на меджлисе…

В большую Пиршественную залу, переполненную пышно разодетыми вельможами, они вошли вдвоём. И щедрая доля здравиц, какими сладкоречивые языки придворных осыпали повелителя, досталась и ей, маленькой женщине в скромных вдовьих одеяниях.

В разгар веселья к Сююмбике подобралась ханика Гаухаршад. Грузная старуха ласково улыбалась, была любезна и необычайно почтительна. Сююмбика стиснула зубы, вдруг вспомнилось, как в последнее время ханика делала вид, что её вообще не существует на свете. А дни после смерти Джан-Али, прожитые в заточении, разве можно их забыть?! Не по воле ли дивана и самой Гаухаршад она пережила позорное заточение? Но стоило сегодня хану Сафа-Гирею привести её на меджлис, как старая интриганка почувствовала ветер перемен. Ханум вдруг захотелось ответить дерзостью на любезные слова старухи, она уже придумала колкий ответ и готовилась произнести его, как вдруг увидела хана Сафа-Гирея. Он мирно беседовал с карачи Булат-Ширином. Повелитель вёл себя крайне любезно с давним врагом, когда-то изгнавшим его из Казани и лишившим трона, и ничто в лице и почтительных жестах хана не указывало на неприязнь, какую он не мог не испытывать к сиятельному эмиру.

«О! – подумала Сююмбика. – У него можно поучиться выдержке. Этот крымский хищник просто не может ничего не помнить, но какое у него самообладание!»

Сююмбика с улыбкой обернулась к ханике, твёрдо решив, что будет учтива с ней весь вечер, а если хватит сил, то и все последующие вечера.

А пиршества теперь следовали одно за другим, и всякий раз вдовствующая ханум приглашалась на них. Поначалу она пыталась отказаться, ссылалась на траур, но её отказы не принимались, и следом за главным евнухом являлся сам Сафа-Гирей. Он был, как всегда, почтителен, но с неизменно насмешливым взглядом и тонко замаскированными намёками на их первую встречу. От этих намёков любимая нянька госпожи едва не падала в обморок, а Сююмбика, вспыхивая румянцем, поспешно соглашалась принять приглашение, лишь бы поскорее выпроводить непрошеного гостя за дверь.

В Казань прибывали вельможи со всех уголков ханства. Во дворцах эмиров, мурз и беков размещались их многочисленные родственники. Караван-сараи заламывали цены за постой, но всё равно были переполнены. А между тем ударили первые заморозки, и по ночам лужи покрывались тонким льдом. Но город словно не чувствовал приближения зимы, он готовился к длительным празднествам и походил на беззаботного юнца, который кидал последнюю монету в подставленную чашу и предвкушал увидеть грандиозное зрелище. Ни сам город, ни его народ не смущались готовностью возвести на престол хана уже однажды изгнанного ими прочь. О! Как коротка людская память, как изменчива!