Шёл 943 год хиджры[64]. Всё лето и осень казанский двор утопал в развлечениях и увеселениях. Повелитель, вкусивший сладость неограниченной власти, забавлялся на нескончаемых пирах и в компании своих сверстников – отпрысков беков и карачи. Светлейший эмир Булат-Ширин, казалось, позабыл о времени, когда он поучал несовершеннолетнего Джан-Али. Сейчас на заседаниях дивана он низко склонялся перед повелителем и спрашивал высочайшего совета по самому ничтожному поводу. А после заседания, дабы возместить потерю скучных часов, отданных в дань государственным делам, эмир устраивал пышные многодневные охоты. И тогда сотня вельмож самых разных возрастов и положений во главе с ханом выезжали в загородные имения. В богатых лесных угодьях, которые принадлежали роду Ширинов, они загоняли кабанов, косуль и лосей, и снова пировали. Лились реки хмельных вин, до небес возносился стройный хор льстивых придворных – они славили своего повелителя, его ум, отвагу и щедрость.

Удовлетворённо выслушивал эти речи Джан-Али, милостиво кивал головой, особо велеречивых одаривал подарками и привилегиями. И думал иногда, почему не сидит рядом гордая ханум, почему не слышит, как превозносят его придворные мужи – и почтенные старцы, и горячие юнцы. Конечно, он сам не слал супруге приглашений на празднества, слишком больно задела его самолюбие Сююмбика. Как была его жена степной гордячкой, так ею и осталась. И хотя было ему тепло и уютно в объятьях фаворитки, но всё с той же неутолённой жаждой вспоминал он гибкое нежное тело Сююмбики. Только вернуться к ханум мечтал с триумфом, а для того послал в Касимов гонца с тайным поручением и теперь с нетерпением ожидал его возвращения.

Посланник вернулся в Казань холодным осенним днём. Следом за ним тащилась неприметная кибитка, забрызганная грязью до самого верха, повозку охранял десяток касимовских казаков. На заднем дворе воины спешились, дождались, когда к ним выйдет хан. А Джан-Али, едва гонец доложился о прибытии, кинулся из приёмной и сбежал по ступеням крыльца. У дверцы кибитки хан оттолкнул нерасторопного воина, протянул руки и вытащил на свет закутанного в шали ребёнка. Нянька, выскочившая следом, заохала:

– Простите, повелитель, девочка так устала! Наш путь был полон невзгод. Эти безмозглые воины всё гнали и гнали, говорили, таков ваш приказ…

– Замолчи! – оборвал её Джан-Али. – Раскутай ребёнка.

– Здесь?! Но, мой господин, на улице холодно!

– Замолчи, делай, что тебе приказали! – хан готов был взорваться от гнева.

Нянька не посмела ослушаться, раскутала шали и опустила девочку на землю. Джан-Али с недоверием оглядел стоявшего перед ним пятилетнего ребёнка. Присев перед девочкой на корточки, он притянул к себе испуганное круглое личико с раскосыми чёрными глазёнками. Хан вздохнул с облегчением, когда разглядел выбившийся из-под соболиной оторочки капюшона рыжеватый локон. Он невольно тронул свою рыжую бородку, а потом щёлкнул пальцами и подозвал гаремных прислужниц:

– Проводите маленькую ханику в подготовленные для неё покои. И пусть ни одна душа не проведает о ней.

Джан-Али вернулся к себе в прекрасном расположении духа. В воображении вставала картина, как завтра утром он созовёт своих придворных и пригласит ханум Сююмбику, а потом представит свою рыжеволосую дочь. Дочь, родившуюся в Касимове от наложницы спустя месяц после его воцарения в Казани. Ему сообщили о появлении на свет малышки в дни его триумфа, и в свете величайших событий он не придал никакого значения сообщению из Касимова. А вскоре и вовсе забыл о дочери.

В тот день знатнейшие казанские эмиры преподнесли ему в дар десять прекраснейших наложниц, искусных в любви, танцах и песнях. В предвкушении сладостных любовных утех Джан-Али забыл о простенькой касимовской невольнице, к тому же родившей девчонку. Восхитительные гурии могли принести ему сыновей – крепких и красивых мальчиков – продолжателей рода Шейх-Аулияра. Но прошли годы, а его наложницы оставались бесплодными, только вот пока Сююмбика не бросила обвинений ему в лицо, молодой хан не задумывался об этом. Он только вступал в рассветную пору жизни, и, казалось, длинный путь ожидал его. А сейчас он вспомнил о маленькой девочке, о которой ничего не хотел знать пять лет. Теперь ханика была здесь, и завтра утром малышка поможет заткнуть рты сплетникам и одержать блистательную победу над собственной женой. А потом он раздаст бесполезных гусынь, заселяющих его гарем, седобородым старикам. Пусть они служат утешением их старости, а ему, великому хану богатейшей и могущественной Земли Казанской, нужны женщины, рожающие батыров.

Молодой хан взглянул бы иначе на сложившуюся ситуацию, если бы предпринял тщательное расследование и хорошенько потряс главного евнуха. Этот ага давно находился на содержании ханики Гаухаршад, и с её подачи девушки в гареме, прежде чем ступить в покои повелителя, принимали особый бальзам. По словам евнуха, он разжигал страсть, но имел и другое свойство – не позволял наложницам беременеть. Гаухаршад, приложившая руку к мнимой бесплодности хана, сумела к тому же отвратить от господина ханум Сююмбику и принудить её обратиться за помощью к могущественному отцу. Она думала, что, если рухнут планы переворота и Джан-Али вырвется из западни, тщательно подготавливаемой Булат-Ширином, в дело вступят ногайцы беклярибека Юсуфа. Но улу-карачи готовил искусную ловушку, от него, опытного охотника, не уходил ни один зверь. Разве беспечный Джан-Али, которого давно усыпила покорность и полное подчинение высоких вельмож, мог вырваться из капкана заговорщиков?

Повелитель полдня провёл в приятных мечтаниях и окончательно поверил в свою исключительность, когда получил от Нурай благоухающее послание. «Мой господин, – писала наложница, – я истомилась в ожидании отважнейшего из мужчин. День тянется, как бесконечная нить в руках прядильщицы, а ночь – долгожданная ночь, дарующая наслаждение, никак не наступит. О мой господин, я гибну без ласок ваших рук, изнемогаю от жажды ваших поцелуев, умираю без вашей мужской доблести. Так придите же и победите свою ничтожную рабу на поле любви…»

Красавица-фаворитка ждала его в загородном доме, подаренном повелителю Булат-Ширином. Щедрый дар с некоторых пор стал местом утех молодого хана, ведь каждый уголок в нём был словно создан для уединения любовников. Прежним хозяином дома являлся богатый греческий торговец, по приказу которого стены расписали фривольными сценами, запретными в исламе. Но картины разжигали извращённую натуру повелителя, и страсть захватывала и увлекала Джан-Али в бездну неведомых ранее наслаждений.

Отъезд за город всегда обставлялся с предосторожностями, которые обеспечивали безопасность хана, но в этот раз касимовская охрана по каким-то непредсказуемым обстоятельствам оказалась не готова сопровождать своего господина. Начальник охраны просил повременить пару часов, но обольстительная Нурай так настойчиво зазывала повелителя, что Джан-Али забыл об осмотрительности и не пожелал перенести встречу. Вместе с ханом в ночь уехал обычный дворцовый караул во главе с сотником, преданным улу-карачи Булат-Ширину.

Путь от ворот имения к загородному дому лежал через пустеющий осенний сад среди печально шелестящих золотых листьев. Впереди нетерпеливого Джан-Али в полутьме мелькала угодливо согнутая спина евнуха. Среди полуголых ветвей яблонь запуталась зловещая кровавая луна, наступало полнолуние. Джан-Али невольно замедлил шаг, на мгновение неясная тревога коснулась его невидимым крылом, но он отмёл, казалось, беспочвенное беспокойство и перешагнул порог покоев, где его ждала Нурай. Повелителю в тот миг не суждено было знать, что он уже никогда не переступит этот порог обратно.

Хмурым рассветным утром, когда Джан-Али крепко спал на роскошном ложе, его наложница бесшумно отворила дверь и впустила двух рослых мужчин с закутанными в тёмные башлыки лицами. В узком коридорчике, слабо освещённом догорающими масляными светильниками, замерли воины во главе с улу-карачи. Фаворитка прикрыла створки дверей и насмешливо взглянула в глаза эмира:

– О мудрейший и отважнейший из всех вельмож, зачем же здесь воины, с нашим ханом могла бы справиться я одна.

– Но, моя прекрасная гурия, я ничего не оставляю на волю капризному случаю. – Улу-карачи улыбался, но глаза его были настороже и не отрывались от дверей покоев.

Наконец, резные створки дрогнули, распахнулись, и оттуда так же бесшумно, как вошли, появились палачи, они склонили головы в знак исполненного приказа. Булат-Ширин глубоко вздохнул и расправил плечи. «Итак, свершилось! Касимовца больше нет!»

– Мои поздравления, высокородный эмир, – донеслось до него.

Он обернулся и взглянул на наложницу. Прозрачные одеяния из тонкой кисеи не скрывали совершенных форм женщины, и глаза её сверкали победным блеском. Казалось, Нурай уже видела себя на троне Казани рядом с могущественным улу-карачи, а он криво усмехнулся в ответ и махнул рукой. Кожаная удавка одного из палачей мгновенно сдавила тонкое белое горло женщины.

– Я не могу и вас, моя красавица, оставить на волю случая, – проговорил Булат-Ширин, когда тело фаворитки ватной куклой свалилось у его ног. Помолчав, он еле слышно добавил: – Вот и нет больше яблока раздора. Мои сыновья могут спать спокойно.

Наутро, когда Сююмбике сообщили о свершившемся перевороте и смерти хана, испуганная женщина едва не задохнулась от объявшего её ужаса. Она с трудом добралась до окна и вцепилась в узорчатую решётку, увидев, как в суматохе к крыльцу заднего двора подъехала кибитка. Незнакомая госпоже прислужница вывела за руку маленькую девочку в шубе крытой парчой и отороченной соболями. Рыжие косички ребёнка были растрёпаны, голова непокрыта, видно, девочку только что подняли с постели, наспех одели и вывели на улицу. В оцепенении наблюдала овдовевшая ханум, как тёмные недра кибитки скрыли с глаз женщину с ребёнком. На мгновение в её воспалённом сознании всплыла мысль: «Откуда в гареме повелителя, где не было рождено ни одного ребёнка, появилась маленькая девочка?» Мысль всплыла и тут же пропала, вытесненная другими, страшными и скорбными. А кибитка сорвалась с места и устремилась в общей неразберихе к крепостным воротам. Там, в Касимове, осиротевшую дочь Джан-Али принял и удочерил её дядя – бездетный хан Шах-Али.

Из Казани же, совершив погребальную церемонию, услали в Москву весть о несчастном случае. Улу-карачи Булат-Ширин сообщал о ревнивой наложнице, которая задушила хана Джан-Али. «Покусившаяся на жизнь повелителя казнена, – писал эмир, – а наша скорбь не знает границ…»