Промёрзшие улицы Касимова, покрывшиеся мелкой снежной крупой, выглядели унылыми. Столь же тоскливо звучал с минарета призыв азанчи к утренней молитве.

Оянэ тронула за локоть свою госпожу, напоминая о наступившем времени намаза, но Сююмбика даже не пошевелилась. Безжизненный взгляд женщины был прикован к дороге, по которой час назад касимовские казаки увезли её шестилетнего сына Утямыша. Русский царь потребовал доставить в Москву предпоследнего казанского хана. Последний правитель её несчастной страны – Едигер уже находился в его руках.

Ещё вчера, когда Шах-Али объявил младшей жене волю государя, она надеялась, что неизбежную разлуку можно отдалить. Обезумевшая от горя женщина ползала в ногах хана и молила оставить сына в Касимове или отправить её с ним в Москву. Шах-Али откровенно наслаждался унижением всегда гордой и неприступной Сююмбики. Он восседал на троне и ощущал себя всесильным повелителем, тем, кто мог диктовать собственную волю, пусть даже за его решениями укрывались указы московского господина.

– Я не могу нарушить клятву верности царю Ивану. И отправить тебя в Москву без его ведома тоже не могу, – внушал он рыдавшей женщине. – Ты, Сююмбика, – моя жена, если об этом позабыла, то помню я. Мой господин подарил мне тебя, и ты будешь находиться со мной в Касимове, пока того желает государь.

– Зачем ему мой маленький сын?! Утямыш – неразумное дитя, он не может отвечать за чужие грехи! Всевышний не должен допустить такой несправедливости! – с отчаянием кричала Сююмбика.

– Всевышний допускал и не такое, – Шах-Али произнёс эти слова и вдруг испугался. Как бы Аллах не услышал его крамольные речи и не решил, что он поносит его, Всемогущего.

Хан сердито вскочил с трона, отбежал подальше от рыдавшей женщины к стрельчатому окну дворца, откуда хорошо был виден двор. Ледяная крупа припозднившегося в этом году снега стучала по стеклу, засыпала крыльцо и стоявших у ворот стражей. Сююмбика всё рыдала, и эти звуки стали раздражать касимовского повелителя.

– Раз тебе так хотелось остаться в Москве, почему не покорилась русскому царю? Я слышал, он тайно заглядывался на твою красу. Какой мужчина отказался бы от такой женщины, как ты, Сююмбика?! – Он внезапно озлобился от воспоминания, что ему, своему супругу, она так и не уступила, и не подарила желанных ласк. А потому выкрикнул, не тая своих давних мыслей: – Ты смогла бы сама изменить свою судьбу! Стала бы царю Ивану полюбовницей, и сын твой находился бы при тебе!

От этих слов женщина очнулась, вскинула залитое слезами лицо. С недоумением глядела она на Шах-Али, словно витала в её затуманенной горем голове ускользающая мысль, не ослышалась ли она. А ненавистный муж, обманутый её молчанием, поучал дальше:

– Взгляни на меня. Я всегда был верным вассалом своего господина. Зато теперь я – господин, повелитель в этом дворце и в своём улусе! А где твоя Казань, Сююмбика? Потоплена в собственной крови и гневе великого государя…

– Предатель! – вскричала внезапно женщина, не дав ему договорить своей складной речи. – Подлый, гнусный изменник! Ты продал всех правоверных, предал нашего Аллаха! Будь ты проклят! Пусть будет проклят весь твой род!

– Заткнись! Закройте ей рот! – как безумный закричал Шах-Али. Он бесновался, вопил и топал ногами, пока нукеры не утащили из зала отчаянно сопротивлявшуюся младшую госпожу.

А к мужу поспешила Фатима-ханум. Она целый час простояла под дверью, с удовлетворением вслушиваясь в рыдание униженной соперницы. Теперь ханум надела на лицо маску праведного гнева:

– О мой господин, эта гиена достойна самого жестокого наказания! Её проклятья были слышны даже в гареме. Как она посмела так оскорблять своего супруга и господина? Неужели и сейчас ты оставишь её в Касимове, её, посмевшую замахнуться на своего повелителя?

При виде старшей жены хан воспрянул духом, она была достойной соратницей и единомышленницей во всех его мыслях и делах. Ради неё он отослал в дальнее имение свою первую жену Фатиму и без колебания отдал титул «ханум» бывшей опальной супруге Сафа-Гирея. Для неё он привёз целый обоз награбленного добра из Казани и сложил всё это к ногам обожаемой жены со словами: «Эти дары не стоят и тысячной доли твоей мудрости и красоты!»

Только она, Фатима-ханум, помогла ему разумными советами, как справиться со строптивой Сююмбикой, когда этим летом ногайский беклярибек Юсуф послал в Касимов своих послов. До беклярибека дошли слухи, что хан Шах-Али жесток с его дочерью, якобы в гневе отрезал ей уши и нос. Юсуф обратился с жалобами к русскому царю, а тот направил ногайских послов в Касимов, чтобы те удостоверились, как хорошо живётся Сююмбике под рукой великого государя. Царь Иван потребовал от Шах-Али, чтобы послы уехали удовлетворённые своей миссией и увидели в Касимове всем довольную Сююмбику с сыном. Тогда по совету хитрой Фатимы Шах-Али ступил на скользкий путь шантажа. Бывшую казанскую ханум поставили перед выбором: будет ли она, как прежде, видеться со своим сыном каждый день или потеряет его навсегда. Не выдержало материнское сердце, и Сююмбика пошла на все уловки, диктуемые ей супругом. Ногайские послы уехали к отцу ханум с вестями о полном благополучии его дочери.

Но напрасной оказалась жертва, Сююмбика лишь отсрочила своё расставание с сыном. В малолетнем Утямыш-Гирее, этом крохотном осколочке Казанского ханства, царь увидел опасного претендента на трон разорённой, но не покорившейся Казани. И Иван IV пожелал поселить мальчика в Москве.

Когда увезли Утямыша, у Сююмбики больше не осталось ничего, ради чего она могла бы жить. Ханум потеряла любимого мужа, ханство и теперь единственное и самое дорогое – сына. Мир навсегда померк перед её глазами, утратил свои краски и звуки. Она осталась в нём призрачным видением среди теней ушедших навсегда дорогих ей людей.

Через три дня Шах-Али, подталкиваемый Фатимой, сослал младшую жену в отдалённое глухое селение на окраине Касимовского удела. Здесь в старой, продуваемой всеми ветрами бревенчатой башне и предстояло провести остаток своих дней казанской ханум. Сырая келья на долгие тринадцать лет стала жильём для госпожи, которая с рождения купалась в роскоши и поклонении. Её дряхлеющая нянька Оянэ осталась единственной прислугой и собеседницей, с кем Сююмбика могла с тоской вспоминать о прошедших годах. С ней она делила скудную пищу, которую хан Шах-Али отпускал от щедрот своих опальной супруге, с ней противостояла грубостям и непочтительности касимовских казаков, охранявших госпожу. Иногда она выходила на верхнюю площадку башни и стояла там, одинокая, не укрываясь от ветра. «Я – думала она, – дочь беклярибека, я была любимой супругой самого великого из ханов, я – ханум прекрасной и богатой Земли! Ни у кого нет власти держать меня в заточении, никто не может отнять то, что было дано при рождении. Только Всевышний может забрать это всё вместе с моей мятежной душой. Если Он хочет моей смерти, пусть заберёт меня прямо сейчас». Она закрывала глаза и ждала. Но ничего не происходило, и она возвращалась назад, подавленная, но не сломленная…

А хан, выпроводив строптивую супругу из дворца, отправил в Москву слёзное письмо с жалобами на неё. Докладывал Шах-Али своему господину, что Сююмбика пыталась извести его, поднеся отравленную рубаху. «Лишь милостью Всевышнего остался я жив. Оттого, великий государь, господин мой, вынужден был сослать отравительницу подальше от дворца, и ныне содержу её под стражей. Хотел бы узнать, мой господин, всё ли я сделал, как надобно, не обидел ли тебя чем?» Царь Иван оставил письмо касимовского вассала без ответа, молчанием своим он подтвердил полное равнодушие к судьбе бывшей казанской царицы. Лишь однажды в переписке с беклярибеком Юсуфом в ответ на очередной запрос отца о судьбе дочери и внука, Иван IV лицемерно сообщил, что Утямыша он держит у себя вместо сына. О Сююмбике же в том письме не было сказано ни слова.

Маленький Утямыш-Гирей прибыл в Москву в первых числах января. Поставленный перед царём Иваном и митрополитом Макарием испуганный ребёнок, помня о наставлениях своей матери, пытался гордо держать обритую головку с уже начинавшей отрастать тёмной щетинкой. Но когда навис над ним грозный старец в чёрной рясе с большим крестом на груди, Утямыш заплакал от страха.

– Бесы мучают неокрепшую душу, – подытожил митрополит.

Через два дня мальчика крестили в Чудовом монастыре и нарекли именем Александра Сафакиреевича. Царь велел поселить новокрещёного у себя в хоромах, учить его русской грамоте и закону Божию. За год до того оправившийся от ран последний казанский хан Едигер окунулся в прорубь на Москве-реке, крестившись под именем Симеона. Так оба хана, правившие в последние годы Казанской Землёй, утеряли право занимать её трон. Казалось, могущественный государь Московской Руси всё ещё опасался разбитой и обезглавленной Казани.