Для поднятия духа рати послали за царём. Великий государь находился в страшном волнении, он, не переставая, молился, дважды пришлось просить воеводам, чтобы он вышел из церкви и отправился к своим войскам. Наконец, царя Ивана уговорили, усадили на коня и, взяв того под уздцы, повели к Ханским воротам. Рядом везли царские знамёна. Двадцатидвухлетний государь беспрестанно шептал молитвы, казалось, в эти мгновения он весь отдался во власть Бога. Знамя водрузили на Ханских воротах Казани, и десяти тысячам стрельцам приказали охранять государя, который находился рядом со знаком царёвой власти. Другие отборные десять тысяч бросили в бой на помощь воинам Курбского.

Его полк с большими потерями уже взял Елабугины ворота и подступил к основной крепости, со стен которой их встретил ураганный огонь из пушек и пищалей. В осаждающих метали камни и стрелы, от их великого множества темнело небо. Уже сотни ратников полегли под стенами цитадели, но, когда оставшиеся в живых подобрались ближе, на их головы в который раз полетели тяжёлые брёвна, и полился горящий вар. Этот вар защитники Казани делами из горючей чёрной жидкости, бившей из земли. Затем вар опрокидывали на головы осаждающих московитов, и смертоносная лава с нечеловеческим воплем уносила души врагов.

Только когда по стенам крепости начали бить пушки, удалось отогнать защитников в центр цитадели. Воины Курбского, наконец, смогли овладеть стенами, но казанцы уже не боялись ни пуль, ни стрел, ни самой смерти, они кинулись на московитов и принялись биться врукопашную. Мало воинов осталось у Курбского, но защитников крепости было ещё меньше. С боями казанцы под напором противника стали отступать к Ханскому двору, защищённому каменными стенами.

Отступал от Арских ворот и отряд казаков во главе с ханом Едигером. Гвардия повелителя смогла продержаться у ворот несколько часов против, казалось, неиссякающих сил Большого полка, только и эти силы у воевод заканчивались, и тогда на помощь Большому пришёл Царский полк. Отряд Едигера, отступая, смёл с пути воинов Курбского и укрылся в цитадели. Отход ханского отряда прикрывали священнослужители сеида Кул-Шарифа. Сеид Казанской Земли поднял на борьбу всё духовенство, рядом с ним сражались муллы, ученики-шакирды, шейхи-проповедники – все, кто в силах был держать в руках саблю. Отряд казанского духовенства встал около Тезицкого оврага, и пока казаки Едигера укреплялись на Ханском дворе, воины Кул-Шарифа держали оборону у мечети. Первыми они встретили воинов хана Шах-Али.

Бывшего казанского правителя распирало от желания захватить в плен Едигера и привести его к царю, потому с верными касимовцами он бросился вслед за отступающим ханом, но у Тезицкого оврага был остановлен защитниками Кул-Шарифа. Привычка мусульманина склоняться перед лицами духовного звания на какое-то мгновение заставила Шах-Али отступить, но бросившиеся на святое воинство московиты привели касимовца в чувство. Шах-Али врывался в самые жаркие участки боя, словно пытался отслужить перед русским царём своё временное колебание. Яростный вопль из его груди исторг вид сеида, который сражался рядом с могучим дервишем.

Сеид облачился в белоснежный чапан, надетый поверх кольчуги, ослепительный вид его одеяния поражал особой чистотой на фоне серого грубого плаща дервиша. И сам сеид, как всегда, был ослепительно красив и величественен. Сабля сверкала над его головой с молниеносной быстротой, подобно карающему мечу Аллаха. Шах-Али в окружении верных нукеров со злобным пылом пробивался к сеиду, этот красивый мужественный человек казался олицетворением всего того, чего не смог достичь в своей жизни Шах-Али. И хан желал уничтожить Кул-Шарифа, а вместе с ним и всякое напоминание о своих унижениях. Сабли Шах-Али и Кул-Шарифа скрестились одновременно.

– Изменник! – гневно выкрикнул сеид. – Гореть тебе в аду!

– Ты пойдёшь туда сам! – не помня себя от ярости, рычал Шах-Али.

Касимовский сотник подскочил сбоку и с ужасающим хрустом пробил железную кольчугу, всадив в грудь сеида короткое копьё. Другой воин с размаху опустил саблю на голову дервиша. Как во сне, опускался на землю потомок Пророка Мухаммада, а рядом, цепляясь за горло хрипевшего стрельца, валился на бок могучий дервиш.

Вскоре всё было кончено, духовенство полегло на подступах к мечети – рядом лежали и простой дервиш, и светлейший сеид Земли Казанской, муллы и шейхи. Московиты устремились к последнему оплоту защитников Казани – Ханскому двору. Защитники держали здесь оборону ещё полтора часа, пока со стен не раздались крики, что хан Едигер с его ближайшим советником эмиром Зайнашем и ханскими имильдашами готов сдаться в плен. Открылись изрубленные, изрешеченные пулями и стрелами ворота, и из них, качаясь и еле удерживаясь в седле, выехал раненый повелитель. За ним следовали двое его имильдашей и ногайский мурзабек Зайнаш. Не успели воеводы дать приказ к сдаче остальным, как, сметая со своего пути всех, шесть тысяч всадников, укрывавшихся на Ханском дворе, бросились к реке.

Последние воины казанского гарнизона так и ушли бы в густые леса, если не кинулись за ними всадники Курбского. Сам князь, к тому времени легкораненый, возглавлял погоню, но за рекой воевода был ранен вновь и упал в беспамятстве с коня. А бежавших казанцев нагоняли воины других полков, рубили на ходу, только многим удалось скрыться.

Когда солнце прошло полуденную черту, государю доложили, что Казань взята. Как почётную добычу Ивану IV доставили хана Едигера с его имильдашами и мурзабеком Зайнашем. Последний повелитель Казани волею Всевышнего удержался на троне всего полгода. Его правление не было осыпано розами, хан не купался в роскоши, не почивал на лаврах своего величия и могущества. Едигеру досталась нелёгкая доля стать правителем страны, чьё существование все эти месяцы висело на волоске от гибели. Он не смог ни отсрочить этой гибели, ни спасти казанцев и даже самого себя. Теперь Едигер, связанный одной верёвкой с тремя своими соратниками, стоял перед царём Иваном.

Хан был ранен, его кольчуга пропиталась чужой и своей кровью, утерянный в бою шлем открывал давно не бритую голову с торчащими седеющими волосками. Молодой царь стоял на пороге своего шатра, расставив ноги и заложив руки за пояс уверенным жестом победителя. Едигера слепило прорезавшееся сквозь тучи солнце, равнодушное к страшной картине разрушений и смерти, которая царила вокруг. Хан вскинул голову, прищурил глаза и всё же взглянул на своего бывшего господина. За два года, которые Едигер не видел Ивана IV, государь изменился, больше уверенности и властности появилось в его цепком взгляде, формы носа приобрели чёткие орлиные очертания. На царе блестели дорогие доспехи, алый шёлковый плащ развевался, как знамя. Ханские же бунчуки и тучи несли следом за Едигером царские стрельцы. Обожжённые пожарами, их сложили к ногам государя.

– На колени! – взревел Выродков.

От его мощного крика вздрогнул хан, мелькнула мысль не подчиниться, но ослабевшие ноги подгибались уже сами собой. Едигер встал на колени и потянул за собой и своих имильдашей. На ногах остался лишь ногайский мурзабек, он расставил ноги пошире и удержал связанными руками верёвку, тянувшую его вниз. Зайнаш с презрением взирал на русского государя.

– На колени! – подскочил к нему дьяк.

Но мурзабек только сплюнул кровавый сгусток на землю. У царя от ярости раздулись ноздри, стрельцы по его знаку накинулись на степного батыра со всех сторон. Мурзабека били и ломали, но он не покорялся. По побелевшему от гнева лицу государя все поняли, чего он желает, выхватили сабли. В дело вступили даже воеводы, и Зайнаша секли до тех пор, пока кровавая груда не рухнула на землю, а за ним порубили и покорных имильдашей. Тело Едигера сотрясала крупная дрожь, он слышал, как за его спиной острые сабли кромсают молочных братьев, и ожидал своего черёда. Но ему перерезали верёвку, подхватили под руки и бросили к ногам царя прямо на поверженные бунчуки Казани. Государь Иван, уже удовлетворённый видом кровавой расправы, к хану обратился почти ласково:

– Что ж, ты, Едигерушко, аль не рад нашей встрече?

Хан с трудом приподнялся, давала о себе знать страшная слабость от кровоточащей раны, он посмотрел в близкие глаза склонившегося над ним царя. Сейчас государевы глаза были добродушными, но Едигер знал по опыту, во что превращались эти два человеческих органа, когда Ивану IV перечили в чём-либо.

– Прости, господин, – выдавил из себя сверженный хан, – отпусти мою вину.

Эти слова дались ему с великим трудом, хан снова уткнулся в ноги царя и потерял сознание.

– Унести его в шатёр и лекаря кликните. Повезу Едигерушку с собой в Москву.

Повеление Ивана Васильевича было тут же исполнено.

– Город ваш, великий государь! – с торжеством объявил главный воевода Воротынский. – Какие будут приказания?

Царь Иван взглянул на искромсанное саблями тело мурзабека Зайнаша, вспомнил его гордое презрение, припомнил и то, как отвечали казанцы на его грамоты. Грозно сверкнули его глаза:

– Повелеваю, всё мужское население непокорных истребить под корень, остальных – в плен! Город отдаю воинам на три дня, мне пусть привезут только пушки!

А русские ратники, ещё не остывшие от боевого пыла, уж и сами крушили всех и вся. Грабёж достиг чудовищных размеров, в уцелевших после пожаров и обстрелов домах и дворцах копошились победители. На божий свет тащилось всё – от драгоценностей и серебряной посуды до шёлковых подушечек для сидения. Изящная резная мебель швырялась сквозь разбитые окна в костры, бушевавшие во дворах. Туда же летели книги, свитки и всё, что не интересовало грабителей как пожива. На улицах мародёры раздевали трупы, с женщин и мужчин стягивали перстни, чулпы, ожерелья, сафьяновые сапоги, одежду. В домах находили прятавшихся раненых мужчин, стариков, старух с детьми. Убивали всех, несмотря на молящие крики, которые рвали слух чужим непонятным языком. Сабли щадили молодых женщин, они были иного рода добычей, и с нежных женских тел срывали рубахи и шаровары, вопящие рты зажимали липкими от чужой крови ладонями. Татарок насиловали с дикой необузданной яростью победителей, а потом тащили на потеху другим воинам. Но если какая дерзкая проявляла непокорство, рубили её без сожаления на месте. К вечеру до воинов дошёл приказ царя, а они вполне насытили кровавую жажду и уже стали брать в плен женщин и детей, как приказал государь.

Царь Иван пожелал проехать по захваченному городу. Воеводам пришлось организовать отряды для очистки улицы от Нуралиевых ворот до Ханского двора. Наваленные повсюду мёртвые тела стаскивали в сторону от проезда и вскоре горы из погибших сравнялись с крепостными стенами. А царь прежде отстоял молебен в новой походной церкви, которую установили на месте водружения царского знамени у Ханских ворот.

– Благодарю тебя, Господи, – шептал Иван IV, стоя на коленях перед иконой. – Благодарю, что помог свершиться святому делу, покончили мы с Ордой, не становиться больше люду русскому невольниками татарскими…

Нескончаемый этот день клонился к закату, последние, неяркие лучи солнца робко пробегали по захваченному городу. Они едва освещали почерневшие и разорённые дома, разрушенные стены и словно пытались согреть лежавшие повсюду тела навсегда упокоившихся защитников города и их захватчиков. И неведомо было душам этих людей, нужна ли была такая жертва богам, которым они молились. Шёл 4-й день Шавваля 959 года хиджры[168].