В Архангельском соборе Москвы шло отпевание. Пришедшие на службу люди с оглядкой перешёптывались меж собой:
– Говорят, покойный долго болел.
– Да не болел он. Дворовые девки сказывали, сам царь в гневе велел придушить своего воспитанника.
Оба говоривших торопливо перекрестились, боязливо скосили глаза по сторонам, никто не слышал ли их неосторожных речей? Царь быстр на расправу, только моргнёт, и тут же опричники вытащат виновного хоть из самого собора!
Двадцатилетнего покойного погребли здесь же в Кремле, в Архангельском соборе, в одном ряду с членами царской семьи. При жизни его звали Александр Сафакиреевич, а ещё раньше, в светлые годы детства, которые он не мог забыть до конца своих дней, носил он имя Утямыш-Гирей. Шёл июнь 1566 года.
В тот же день в нескольких сотнях вёрст от Москвы на глухой окраине Касимовского удела казаки хоронили ту, которая была его матерью и звалась Сююмбикой ханум. Одиннадцать лет назад хан Шах-Али закончил в Касимове постройку величественного мавзолея, где желал покоиться в окружении своей семьи. Но он не захотел, чтобы в этой усыпальнице лежала его опальная супруга. Гнев касимовского повелителя не остыл даже спустя много лет.
Погребальная процессия воздвигла на могилке неотёсанный тёмный камень без традиционных надписей и удалилась с кладбища. И тогда прятавшаяся за надгробиями исхудавшая старуха подползла к свежему холмику, легла на сырую землю и протяжно запела. Оянэ пела последние плачи кочевников для дочери ногайцев, навсегда укрывшейся в чужой, враждебной ей земле. Был этот напев древен, как сам мир, и нескончаемо тягуч, как долгая степная дорога.
Через два дня местные жители нашли мёртвую старуху, которая обнимала могильный холм своей госпожи. К вечеру её упокоили рядом с ханум, и вскоре забыли про оба захоронения[169]…
Под этим небом жизнь – терзаний череда,
А сжалится ль оно над нами? Никогда.
О нерождённые! Когда б о наших муках
Вам довелось узнать, не шли бы вы сюда[170].
Казань, 1986–2000