На следующее утро на военном совете порешили уничтожить тарасы, которые казанцы установили у Арских и Ханских ворот. Укрепления мешали Большому полку продвинуть туры ближе к стенам города. Уничтожением тарасов закончилась бы тяжкая подготовительная работа к главному штурму Казани. Теперь все надежды царя обратились на иноземца Бутлера, готовившего подкопы и пороховые мины. Немец уже испытал разрушительную силу подкопа при взрыве Тайницкого ключа, но взрыв этот не возымел должного действия. По словам армянского купца-перебежчика, казанцы не остались без воды, в городе находилось достаточно источников, пригодных для питья. Защитники Казани имели хороший запас продовольствия и могли продержаться в осаде ещё долгое время. А между тем наступившая осень давала знать о себе непрекращающимися дождями, болотистые земли вокруг Казани стали превращаться в непроходимые топи, походные шатры плавали в воде, а воины болели от постоянной сырости и холода. По лагерю поползли панические слухи о колдовстве местных басурманок, которых видели за магическими действиями у стен города. Многие уверяли, что после их колдовства и случилось продолжительное ненастье. По велению государя из самой Москвы доставили животворящий крест, отпели молебен, и дожди прекратились, а русская рать вновь ободрилась. Но осенняя пора не могла обойтись без ливней и нудной мороси. Откладывать штурм Казани становилось опасно.

Решающим шагом к первым атакам должны были стать подрывы тарасов и продвижение туров ближе к Арским, Ханским, Аталыковым и Тюменским воротам. Ночью вдоль тарасов прорыли траншею и в неё уложили бочки с порохом, а поутру прогремел сокрушительный взрыв. В одно мгновение казанцы лишились укреплений, но, казалось, напрочь позабыли о страхе. Сотнями они бежали из всех ворот и с нарастающим ожесточением сражались с противником. Тысячи людей как с той, так и с другой стороны бились не на жизнь, а на смерть. Жестокие бои шли повсюду: у ворот, на мостах и стенах. Бились саблями, копьями, стрелами. От бесконечной пальбы из пушек и пищалей в воздухе стояли клубы едкого дыма, под взрывами стонала истерзанная пушечными ядрами земля. Кое-где московитам удалось прорваться к стенам и штурмовать их, но защитники бросали со стен камни, брёвна, лили горящий вар. Потери с обеих сторон были огромны, но ничто не могло остановить этой всеобъемлющей людской вражды.

Главный воевода Воротынский, ещё слабый от ран, уже принимал участие в боях, ему казалось, что крепость можно взять одним решающим броском, и он просил у царя запасной полк и команду на штурм другим полкам, которые ещё не были задействованы. Но царь внезапно отказал Воротынскому. Русские полки отошли на исходные позиции, защитники крепости заперлись в городе, потеряв Арскую башню и часть стен, захваченных стрельцами Большого полка. Выбить укрепившихся на башне стрельцов казанцам не удалось, и московиты остались там дожидаться решающего штурма.

Той же ночью случился большой пожар, во многих местах горели городские стены, мосты через рвы. Осаждённые предпринимали отчаянные попытки по укреплению ворот и стен, ставили новые тарасы, засыпали их землёй. Работа по укреплению оборонной мощи столицы не прекращалась ни днём ни ночью, каждый час, дарованный казанцам нерешительностью Ивана IV, мог отразиться на будущем сражении. Это хорошо понимали воеводы, понимал и сам молодой царь.

Наконец, полкам дали команду готовиться к главному штурму. Наступление назначили на утро следующего дня[166]. Мастеру Бутлеру до этого срока приказали подготовить два подкопа в наиболее слабых местах крепости у Аталыковых и Ногайских ворот. Весь день накануне битвы пушки обстреливали столицу, не давая казанцам возможности вести укрепительные работы, рвы перед воротами и стенами засыпались землёй, брёвнами и хворостом.

Была предпринята последняя попытка заставить защитников крепости добровольно сдаться. От имени русского государя к воротам Казани отправились Камай-Хусейн и мурзы Горной стороны. Казанцам предложили сдать столицу, пленить главных зачинщиков сопротивления и получить жизнь и пощаду от своего нового господина – русского царя. Назад Камай-Хусейн возвращался понурый. Разрушенный город и смерть, царившая повсюду, ранили его душу. Но больше всего потрясала решимость казанцев умереть за родные стены, но не отдаться на милость врага. Таков и был ответ гордых его соотечественников. У столичных ворот оборванные, грязные мальчишки с ожесточёнными лицами маленьких старичков обкидали царскую делегацию острыми камнями. Камаю рассекли лицо, но сильней этой боли стала душевная боль от того, что этот умирающий, но не сдающийся город уже отринул мурзу от себя и навечно внёс его имя в списки подлых предателей.

Получив отказ на предложение сдать Казань, Иван Васильевич приказал всем исповедоваться и приготовиться к решающей битве. В эту ночь не спал никто, не сомкнула глаз осаждённая столица, и её защитники молились в полуразрушенных мечетях, готовили себя к смертному бою. Не спали по другую сторону стен русские ратники, также молившие о прощении своих грехов у Господа Бога. Просили они защиты для себя, ибо шли в эту битву ради братьев-христиан, которых басурмане мучили сотни лет. Не спал царь Иван, молодой государь всю ночь провёл в душеспасительных беседах со своим духовником протопопом Андреем.

А на заре царь отправился в походную церковь к заутрене. Штурм назначили на девять утра, но за заутреней Ивана Васильевича побеспокоил встревоженный гонец от главного воеводы Воротынского. Гонец доложил об обнаружении казанцами тайного подкопа, и князь беспокоился, что защитники крепости найдут средство обезвредить бочки с порохом, прежде чем произойдёт взрыв. Царь приказал поднять на воздух стену немедля и сразу идти на штурм.

Первый взрыв в подкопе грянул на два часа ранее задуманного времени. Мощной волной из воспламенившихся ста сорока пудов пороха взметнуло вверх Аталыкову башню, огромные брёвна и камни с землёй, слежавшиеся за многие годы. Следом громыхнул взрыв на другом конце посада, произведший такие же ужасные разрушения. Русская рать по приказу воевод и сотных голов ринулась к стенам. Через проломы воины вторглись в город одной страшной, чёрной, сверкающей саблями, копьями, бердышами[167] и пищалями массой. Битва перекинулась на улицы посада, там с защитниками города сражались воины из полков Левой руки, Передового, Сторожевого и Ертаульского. Бились в невыносимой тесноте, плечом к плечу друг с другом и своим противником, в ход шли не только сабли, копья, но и кинжалы. Московитам, которые значительно превосходили казанцев численностью, приходилось брать с боем каждый свой шаг. Царь с начала битвы заперся в походной церкви и беспрестанно молился.

В разных концах столицы характер боя приобретал самые неожиданные оттенки. Полк Правой руки во главе с Курбским мужественно штурмовал Елабугины ворота и уже пытался влезть на стены цитадели. А на другой, Арской стороне, атака передовых частей начала захлёбываться. Ратники бросились грабить дома состоятельных казанцев, дивясь богатству, так легко идущему в их руки, ряды штурмующих воинов поредели, и держащие оборону казанцы смогли потеснить их назад. Они вновь занимали покинутые стены посада, а когда из разграбленных домов выскочили мародёры, то увидали, что остались в тылу у татар. Русские ратники впали в панику и принялись спрыгивать со стен города с криками:

– Секут! Секут!

От этих криков дрогнули и сражавшиеся воины, ещё быстрей они стали отступать, а некоторые, не выдержав напряжения, побежали. Но вылетел вперёд воевода Палецкий, его огромный жеребец мощной грудью врезался в толпу бегунов.

– Всем головы сниму! Изменники! Трусы! – кричал Палецкий страшным голосом.

Он выхватил клинок и с надсадным хрипом опустил его на первого же попавшегося под руку паникёра. В рядах появились сотные головы, призывали идти вперёд, размахивали саблями, тех, кто бежал и воплями своими раздувал смятение, убивали на месте. Ратники очнулись, сплотились. Бегство прекратилось так же внезапно, как и началось, и воины повернули назад штурмовать уже однажды взятые стены.