В осаждённом городе вместе с его жителями оказались заперты более пяти тысяч купцов со своими семьями – шамахеи, турки, армяне. Купец Бабкен давно покинул свой дом в Армянской слободе, он прятался в землянке, вырытой под стенами казанской цитадели. Бабкен с первого дня осады не снимал с себя кольчуги, изготовленной для него кузнецом Езником. Если б казанцы могли сейчас веселиться, они смеялись бы до упаду над видом армянского купца. Маленький, толстенький, в болтавшейся на нём кольчуге Бабкен под тяжестью своей ноши уже не мог ходить обычной прыгающей походкой. Теперь его шаги больше напоминали бег подстреленного воробья, который спешил от одного укрытия к другому. Но казанцам нынче было не до смеха, с той поры, как грозная русская рать осадила город, улыбка навсегда ушла с лиц его жителей.

Бабкен долгие дни метался между землянками и каменными домами, не зная, где найти укрытие надёжней. Наконец отыскал двух торговцев из своей слободы – высокого худого Ваграма и кудрявого Гагика с чёрными, как уголь, глазами. Халаты купцов, некогда сшитые из дорогих материй, изорвались и покрылись слоем глины и копоти. Такими же грязными были их унылые, измученные лица. Теперь они втроём прятались от прицельного огня, который вели царские стрельцы со своей гигантской башни.

Как-то вечером, засыпая на найденной в чьём-то дворе куче тряпья, Ваграм сонно произнёс:

– Надо выбираться из этого города, или мы все погибнем здесь.

Слова эти ножом полоснули Бабкена, торговец вдруг разом осознал, что несмотря на свои доносы и помощь русским, его могли убить, как всех этих несчастных упрямцев, которые не желали сдавать столицу. Всю ночь он крутился с бока на бок, пытаясь согреться под тряпьём. А ночи становились всё холодней, и у Бабкена зуб на зуб не попадал, дрожь сотрясала его тело, но трясся он не от холода, а от леденящего душу страха. Ужас ухватывал горло купца своими цепкими пальцами, и порой ему казалось, что он задыхается. К утру в изворотливой голове Бабкена всё же родился план. Он растолкал своих товарищей по несчастью и рассказал о том, что придумалось под покровом ночи:

– Из города можно выбраться легко. Когда казанцы готовят свои вылазки, они открывают ворота. Вслед за ними можно выскользнуть и нам.

– Чтобы быть убитыми! – подытожил чернявый Гагик.

– Выберешься за ворота – падай, как будто мёртв. А позже доберёмся до самого царя.

– До царя? – недоверчиво протянул всё тот же Гагик. – Зачем же ты нужен царю?

– Чтобы сообщить важные сведения! – Бабкен приосанился, довольный. Его ночная выдумка казалась ему всё удачней и удачней. – Сегодня мы будем ходить по крепости, всё подмечать, где стены послабее укреплены, где воинов поменьше, а то и вообще нет. Вот эти сведения и продадим царю!

Глаза торговцев загорелись знакомым огоньком, слово «продать» имело для них волшебное, магическое значение.

– А ты хорошо придумал! – восторженно воскликнул Ваграм. – Чем здесь ждать смерти, надо попытаться обмануть её.

Они ударили по рукам и распределили территорию крепости. К вечеру у купцов были сведения, какие могли пригодиться осаждающим Казань московитам. Мысль о продаже сообщений царю пришла в голову Бабкену неожиданно, когда, ворочаясь в землянке, он ощутил спрятанный за пазухой кошель с драгоценностями своей жены Саануйш. Где сейчас была его жена, он не знал, да и мысли о ней в голове не возникали. До крикливой ли, надоедливой жены тут, когда потерял всё богатство, а можешь потерять и жизнь? Кое-что Бабкен успел зарыть в саду под старой яблоней, но найдётся ли тайник в разрушенной пожарами слободе? Всё пропало: дом, лабазы и лавки с товаром. Чем же всё это возместить, если не попросить награды у великого государя? Эта ж ничтожная плата за то, что он положит к ногам царя Ивана целый город. Мысли уносили Бабкена далеко, и он улыбался, представляя будущее своё могущество. В светлых мечтах видел он себя первейшим купцом страны с непомерными правами, которые ему непременно дарует московский государь.

К вечеру следующего дня воеводы готовили новый штурм у Ханских и Арских ворот, где находились болотистые рвы глубиной четырнадцать метров. Ертаулам приказали перекинуть туры вплотную ко рвам, туда, где стояли укреплённые тарасы[165] казанцев.

С утра в стане противника закипела работа, но казанцы яростно сопротивлялись намерению врага подобраться ближе к городским воротам, они обстреливали плотников из луков и пищалей. Тучи стрел звенели в воздухе, со свистом и звоном впивались в деревянные части туров. Полковые мастера падали на землю, прятались от смертоносных жал, но, подталкиваемые воеводами, вновь подымались. Ближе к закату опасная и изнурительная работа подошла к концу, все отправились перекусить чем бог послал, а у туров оставили сторожевые отряды. Но осаждённые только этого и ждали, по сигналу эмира Дервиша выскочили они из ворот и внезапно пошли в атаку. Казанцев было до десяти тысяч человек, и порыв их был столь яростен и непредсказуем, что сторожевые отряды дрогнули и побежали. Победные крики вырвались из груди нападавших, когда они увидели, что в их руках остались пушки. Но на них, захвативших туры, со всех сторон накинулись ратники соседних полков, быстро опрокинув и вынудив отступить назад.

Внезапный штурм нанёс немалый урон московитам, даже среди военачальников оказались потери. Царю доложили о тяжёлом ранении главного воеводы Воротынского и князей Морозова и Кашина. А казанцы совершили новую попытку, попытались уничтожить линию туров Передового и Ертаульского полков. Но и здесь отряду, возглавляемому ногайским мурзабеком Зайнашем, не повезло, стрельцы отогнали нападавших дружными пищальными залпами, и те скрылись за воротами. На увядающей, потоптанной траве луга остались лежать убитые казанцы и три армянских купца.

К ночи, когда сумерки сгустились в холодном, пропахшем дымом воздухе, Бабкен, наконец, осмелился пошевелиться. Он окликнул Ваграма и Гагика, но те молчали. Тихо выругавшись под нос: «Заснули они, что ли?», Бабкен пополз по цепляющейся за кольчугу траве отыскивать своих напарников. Гагик лежал неподалёку от него, уткнувшись кудрявой головой во влажный дёрн, вырванный из земли сильным конским копытом. По его страшной неподвижности Бабкен вдруг догадался, что торговец мёртв. Вид окровавленных, замерших в неестественных позах тел вызвал у Бабкена дробный стук зубов, который он никак не мог унять. Страх пронзал его сердце, но он пополз от тела к телу, пока не отыскал Ваграма. Армянин лежал на спине, раскинув руки по сторонам, и смотрел удивлёнными глазами в быстро темнеющие небеса, которых уже не видел.

Бабкен тихонько взвыл, откатился от соотечественника и долго лежал, унимая судорожную дрожь. «У каждого своя судьба, – пытался философски рассуждать он, – кого призвал Господь, а кого-то ждёт царская награда». Успокоившись этой мыслью, купец пополз к укреплениям русских.

Царь Иван Васильевич уже отстоял вечерню в походной церкви, когда дьяк Выродков доложил ему о новом перебежчике. При виде перепачканной в жёлтой глине нелепой фигуры царь с трудом сохранил серьёзность. Перебежчика повели в царский шатёр вслед за государём. Иван IV позвал и военачальников, бывших с ним на вечерне.

– Я знаю этого человека, – доложил дьяк Выродков, – это местный торговец из Армянской слободы. Как-то он уже слал нам доносы. Очень жаден до денег, – последние слова дьяк произнёс одними губами, еле слышно, потому что купца уже подвели к царскому трону.

Бабкен докладывал обо всём обстоятельно, указывал на слабые места крепости, отвечал на вопросы воевод и радовался, так толкова и доходчива казалась собственная речь. Когда воеводы, получив указания царя, удалились по своим полкам, государь обратился к Бабкену:

– Хорошо, купец, слышал я, ты уже служил мне. Так же верно служи и дальше! – и он указал стрельцам вывести перебежчика.

Но Бабкен упал на колени, протянул руки к Ивану Васильевичу:

– Повелитель, Солнце нашей Вселенной, как же так, ты забыл вознаградить своего верного слугу, рискующего животом за тебя!

Нахмурился государь, такая грозная складка на лбу не предвещала ничего хорошего. Выродков хотел незаметно пихнуть соглядатая, чтобы тот не зарывался в своих притязаниях, да не успел.

– Твоими пушками, великий царь, уничтожен мой дом, лавки с дорогими товарами. Потеряна жена моя Саануйш, деньги и всё, что наживал долгие годы рабским трудом своим.

– Ты получишь своё, торгаш! – Глаза молодого Ивана IV полыхнули яростным огнём. Он поднялся с трона и указал стрельцам на довольного Бабкена. – Удавить немедля!

Только когда за стенами шатра захлебнулся долгий, стенающий вопль купца, царь привычно перекрестился и сказал дьяку Выродкову:

– Ивашка, возьмём Казань, напомнишь, надо уничтожить всех армянских купцов в городе. Вредный народ, предатели! Сегодня продали Казань, которая их пригрела, завтра продадут меня!

Царю не пришло на ум, что среди сотен армян, запертых в столице, было много тех, кто воевал на крепостных стенах, бился и умирал за город, который давно стал им родным.