«Миновать Четырнадцатую улицу – все равно что пересечь границу между комиксами разных стилей, – думал Джек Баррон, очень неторопливо ведя “Ягуар” по Седьмой авеню, забитой субботним трафиком. – Все равно что перейти от реалистичных комиксов, таких как “Бесстрашный”, “Мэри Уорт” и “Рекс Морган”, к фантастике а-ля “Терри и пираты” (винтаж домаоистского стиля, с Леди-Драконихой и китайскими речными разбойниками), или к “Коту-Обормоту”, или к “Крутому Капитану”. Дальше простирается Виллидж, сущее гетто разума – этюды кисти Дали в стамбульских тонах, фрагмент Коста-деи-Барбари, что протянут искусственным образом от реки до реки, от Четырнадцатой улицы до Канала».

Достигнув Четвертой улицы, Баррон импульсивно свернул налево через пробку, а затем прямо в забитую машинами реку, засорившую Макдугал-Стрит, Улицу города всех грехов, улицу Прогрева Гоев-Туристов, изобильную выгребную яму для денег респектабельных посетителей, спасательный круг экономической канализации в закрытом гетто, где сильные мира сего заставили Виллидж преобразиться с помощью системы кнута и пряника.

«И тут мы снова видим приметы семидесятых», – подумал Баррон, когда колонна машин продвигалась на фут в секунду к Бликер-Стрит, мимо сувенирных магазинов, стрип-клубов, лицензированных государством точек наркоторговли, незаконных точек наркоторговли на углах улиц, гостеприимных шлюх в псевдовенецианских будуарах, сквозь густые миазмы жаренных в масле бургеров, травки, мочи пьяных матросов, нищеты, бедствия… Оставшись без капли былого величия, Виллидж был вынужден продавать себя сброду, стекающемуся сюда со всех концов света.

Если не можешь победить, сожри (негласный девиз пост-Линдоновских дней). Хорошая тихая резервация для всех племен Америки: дайте неграм Миссисипи, патлатым торчкам – Виллидж, Фултон и Стрип-Сити, а старым придуркам из Сан-Сити – питтсбургские залы ожидания на кладбище… Всяк сверчок здесь знает свой шесток. И хороший туристический поток обеспечен, так что можно на этих шестках зарабатывать: уважаемые господа туристы, не упустите уникальный шанс посетить Страну негров, Страну наркоманов, Страну старых пердунов… Ах, увидеть Америку во всех ее контрастах – и умереть!..

При повороте налево, на Бликер, Баррона охватила грусть. Очень уж похоже на встречу в мексиканском притоне с возлюбленной детства, которая теперь берет в рот за копейку и тебе, так и быть, по старой памяти сделает скидку.

Сара… Сара… Еще одна блудница на волоске от имиджевого вампира, девка-замануха перед вратами в бункер для престарелых диктаторов, вестница давки под открытым небом где-то в Диснейленде, ну или там в Хиппи-Ленде…

– Ого, да это же сам Джек Баррон.

– Привет, Джек!

«Черт, меня узнали!» – подумал Джек, охваченный ироничным парадоксом отвращения и удовлетворения. Фигуристая рыжеволосая цыпочка в комбинезоне с модно-дизайнерским узором – электрически-голубые змеи вспыхивали при каждом движении ее бедер, дружно соскальзывая куда-то в пах; такое вполне могла придумать Сара, – выкрикивала его имя, тараща в вульгарном обожании глаза. И все тут же уставились вслед за нею, тут же стали поворачивать головы. Сегмент уличного пешеходного движения встал – заскрипели шеи, навострились уши, засверкали любопытные взгляды.

– Ну да, это он! Это Джек Баррон!

И Джек почти запаниковал, когда тротуары по обеим сторонам Бликер-Стрит буквально в секунду заполонили туземцы и туристы – так дерьмо забивает вековые трубы, когда кто-то жмет на слив, – размахивающие руками, кричащие, волной разливающиеся аж до угла Макдугал-Стрит (если смотреть за спину) и до конца Бликер (если бесстрашно смотреть вперед). И от этого знающего Джека сброда заразились волнением уже другие, совсем вроде бы непричастные туземцы и туристы, вырванные приветственными воплями из одурелого летаргического состояния. Теперь уже и они кричат и машут, машут и кричат, и им плевать на то, по какой причине все это… им по душе сама возможность прикоснуться к чему-то важному.

По мере того как «Ягуар» двигался дюйм за дюймом на восток, Баррон видел значки – меж грудей, на куртках под бородками, – красные на синем, как горящие пустые глаза или элементы дизайнерских узоров, рисуемых Сарой по вечерам среды на его теле, как жадные ладоши агитаторов из Беркли. Уже немолодые экс-большевики таращились на него, будто на гипсового Иисуса, героя чего-то, во что он сам перестал верить. Его собственное имя насмехалось над ним, пародируя бренд: «Жук Джек Баррон» – вот что значилось на значках.

Да, мужик, это твоя зависимая аудитория! «Жук Джек Баррон»: программа, с которой он отправился в путь без возврата, оставив позади мечты юности – хотя, положа руку на сердце, все это мусор, ничего весомого.

И все-таки, зараженный ритмом, жаром тел и звуком-запахом собственного имени в воздухе, Джек махнул толпе рукой и улыбнулся на манер голливудской звезды.

Движение наконец освободилось, когда «Ягуар» оставил улицу Томпсона позади. Лица на телеэкране его разума превратились в слепые фосфоресцирующие пятна, а гомон стал отдаленным шумовым фоном. И когда Джек свернул на Западный Бродвей, направляясь в сторону Хьюстона, к главной магистрали с востока на запад, протянутой за этой декорацией для туристов, он понял, что весь взмок – будто только-только очнувшийся после кошмара, приснившегося при температуре под сорок.

«Зачем я им помахал?» – спросил себя Джек Баррон, чувствуя прохладу от ветерка в движущемся кабриолете «Ягуар», направляясь на восток, в сторону Первой авеню. И кто сейчас играет с мозгом Джека Баррона? Сам разум-насильник, вот и все. Зачем обманывать себя?

Если бы он поехал прямо с Седьмой авеню в Хьюстон, не приближаясь к Бликеру, вечно забитому транспортом, он бы точно не наделал шуму. Клуб сторонников Джека Баррона – это же все недоросли в Виллидже, отбросы из Сан-Франциско, невписавшиеся в Великое Общество бывшие хиппушки (ныне просто проститутки) из Беркли, мальчики-маргиналы со Стрип-Сити, копеечные трудяги, неразличимые с виду, нечетким строем бредущие один идентичный квартал за другим, от Коммершал-Стрит до Макдугал, от Хайтс до бульвара Сансет; детишки, утопающие в придурочном мороке славы – и все как один униженные и оскорбленные, прославляющие публичного супергероя, вечерами в среду противостоящего зарвавшимся, потерявшим совесть власть имущим…

Баррон свернул налево на Первую улицу, и по пути его настроение изменилось: Первая улица, родные охотничьи угодья, паутина бизнес-дележки. Характерные бары, кафе, диско, галереи, сувенирные лавки на первых этажах отреставрированных русско-польских домов, улицы, где призраки будущего трутся неоновыми задницами о пращуров, духов славяно-еврейских гетто прошлого.

«Конечно, – подумал Баррон, – движение «За Жука Джека» уже здесь: это ведь политый паранойей и неустроенностью щедро, как ромовая баба патокой, приграничный район. Тут больше общежитий, чем домов, больше притонов, чем заведений (даже если речь идет о книжном магазинчике), больше иммигрантов (невесть откуда и незнамо зачем прибывших – и уже стремящихся изо всех сил невесть куда вырваться), чем истинных «детей цветов», за чью славу ты когда-то ожесточенно боролся. Последнее, впрочем, понятно – соседская трава всегда зеленее. Даже для хиппи: в лучшие дни Виллиджа все почитали за рай Беркли, в лучшие дни Беркли всем казался землей обетованной район Стрип-Сити, и эта дурацкая кровосмесительная родословная протянута в вечность… от побережья к побережью, и вот ты уже не уверен, где началось и где закончится это движение. Конечно, когда ты терпишь неудачу и обсираешься по полной на одной делянке, та делянка, что покамест не загажена, кажется лучше. Хорошо там, где нас нет. Так не разумнее ли оставаться в стороне от всего этого – в студии «Жука Джека Баррона», которая если с чем-то низменным и бунтующим и связана, то лишь посредством электронных сигналов? Пусть эти сто миллионов зрителей с их революционными чаяниями сидят по своим крысиным норам и думают, будто супермен Джек Баррон, игрок высшей лиги, способный и Больших Шишек повергнуть наземь – «наш человек», «из наших», «на нашей стороне». Так проще и удобнее и им, и мне… правда же?»

Джек прервал мысль и ушел в новые, более глубокие раздумья. По своим причинам, по причинам, имеющим прямое отношение к зрительским рейтингам, он действительно был на их стороне, на стороне каждого раздраженного человека во всей вселенной, ищущего не свободы – так справедливости, не справедливости – так свободы. Враги – те, кто делают его своим врагом; друзья – все те, у кого нет друзей. Красивый лозунг. Лозунги решают все.

Так почему же их значки так его обеспокоили?

Кто им их раздал? Кто изготовил? Где их толкают? Хороший вопрос. Наверное, за этими безделицами стоит либо Люк, либо Моррис. А может, они уже оба пытаются взбаламутить болото неустроенных теленаркоманов. А может, это самозародившаяся, вполне безобидная прихоть…

Черт, ни к чему темнить. Джек точно знал, что его беспокоит. Все дело в Саре – просто так взявшей и сдернувшей его дорогостоящую задницу с насиженного теплого местечка. Один нежданный звонок – и все: прыгай в машину, дуй ко мне в Виллидж, возвращайся в прошлое так быстро, как только позволяют твои новые хорошие шины. Ищи ветра в поле… Была одна такая глупая песенка в шестидесятых – так вот, там описывается как раз случай Джека:

Ну да, как же точно подмечено. И вот теперь Джек спешит туда, где шесть лет назад с Сарой попрощался. «Ох, Сара, – подумал он, – если ты будешь под кайфом, когда я приеду, я тебя поколочу, видит Бог».

Но когда Джек припарковал «Ягуар» на углу Первой и Девятой улиц, он на полном серьезе задался вопросом, а кто из них двоих еще кого поколотит.

Квартира Сары находилась на третьем этаже отреставрированного пятиэтажного дома (уже прогресс: в былые времена все, кого Джек посещал в Ист-Виллидже, всегда жили на пятом этаже). Чтобы понять, что это именно ее квартира, достаточно было посмотреть на дверь. И сама дверь, и крупные участки обрамляющих ее стен и потолка были украшены дизайнерским психоделическим узором, превращавшим вход в бесконечный переход. Тут тебе и концентрические кривые линии, формирующие черно-зеленую оплывшую мишень в дартсе, и иллюзорный чудо-коридор, устремленный в нутро дверной коробки, сходящийся один неравный круг за другим неравным кругом на странным образом смещенной от центра кнопке дверного звонка; фокус рисунка – почти в верхней части двери.

Баррон остановился, глядя на кнопку звонка, чувствуя себя захваченным этим узором: раздражающие взор круги ярко-зеленого цвета, выскакивающие из плоского черного фона, слагали неоновый электрический туннель вокруг него, засасывая внутрь. Так гладкие ноги Сары, смыкаясь у него на пояснице, жадно вталкивали его в нее, но не просто на банальном физическом, а на глубинно-метафизическом уровне. Давай, рискни войти в меня, призывал нарисованный тоннель. Заблудись во мне. Позволь мне тебя затянуть, малыш.

Джек не смог сдержать улыбку, думая, что это было в духе Сары – превратить вход в свой дом в своего рода вагину, выставленную на обозрение всего мира. «Выкупи-ка смысл этого узора, парень, – подумал он, – и обрати внимание на краску, потихоньку отпадающую с краев. Эта хреновина была намалевана здесь задолго до того, как она тебе позвонила. Так что помни об этом – и не теряй хладнокровия».

Он протянул руку, нажал на кнопку звонка цвета слоновой кости, услышал за дверью записанный звук китайского гонга и шаги хозяйки по мягкому ковру.

Сара открыла дверь. Она стояла в дверном проеме, осиянная единственной лампочкой винного цвета, горящей в темном коридоре позади нее. Длинная волна золотистых волос ниспадала на плечи, черное шелковое кимоно укутывало, будто струи масла, обнаженную грудь – Джек мог видеть напряженные соски. Мягкая ткань абсурдно плотно прилегала к ее телу в некоторых местах – можно было различить и пупок, и треугольник лобка, и будто бы почти все, что ниже; ткань волнующими складками собиралась у Сары на бедрах.

О да, вот она – создательница всех тех узоров, что кружили его собственную спальню в гипнотическом урагане; та, у кого он научился психовизуальным техникам соблазнения. Вспомнив об этом, Джек засмеялся и сказал:

– Путь к сердцу мужчины лежит через желудок, путь к члену – через глаза, а, Сара?

– Узнаю старого-доброго Джека, – сказала она с неожиданной озорной улыбкой, которая застала его врасплох, поймав его в ловушку улыбающихся-грустных-жалких-храбрых глаз сквозь рычаги иллюзий, через вспышку старой любви Джека и Сары времен Беркли и Лос-Анджелеса, когда его наивный цинизм выступал единственным орудием против орд тьмы. – Магия не имеет на тебя никакого влияния; я и забыла про тот рунный амулет, который ты носишь против некромантии.

– Спасибо, Дж. Р. Р. Толкин, – сказал Джек, входя внутрь и закрывая за собой дверь контролируемым, протокольным жестом. – Есть ли в этой обители семи ветров нормальное местечко, где можно присесть и поговорить? – спросил он, подавляя инстинкты, велящие ему сграбастать Сару и прижать к себе. «Сохраняй спокойствие, иначе несдобровать», – дал он себе строгую установку.

Она улыбнулась и повела его по пляшущим бархатистым черным теням коридора («Эти же психоделические узоры можно найти в студии Жука Джека Баррона, – подумал он. – Мы с Сарой разыгрываем одни и те же карты, но с разной целью»). Они прошли в комнатушку с соломенной циновкой на полу. Мебель с по-восточному правильными геометрическими углами заливал тусклый свет псевдомасляной лампы, отстоящей на сотни и тысячи лет дизайнерской эволюции от холодного неоново-барочного освещения площадей и закоулков Виллиджа. Скрестив ноги, Баррон сел на красную подушку перед белым лакированным столом и улыбнулся, увидев высокомерно установленный над ним телевизор, смахивающий на символ империализма янки родом с китайских карикатур.

Сара уселась рядом с ним, открыла маленькую синюю коробочку, стоявшую на столе, достала две сигареты и предложила одну Джеку.

– Никакой травы, детка, – проворчал он. – Поговорим с ясной головой – мы оба. Иначе я уйду.

– Это же продукция твоего спонсора, «Акапулько Голдс», – с иронией в голосе заметила Сара. – Эх, были бы студийные боссы здесь…

– Прекрати паясничать, Сара.

– Ох, извини, Джек, – сказала она, внезапно по-детски смутившись («Но ведь не я начал это!» – панически подумал он). – Я надеялась, что ты, гм… уже заранее написал сценарий для этой сцены. Это всегда была твоя специальность, а не моя.

– Моя специальность? Слушай, детка, ты вывела эту ситуацию на орбиту. Ты меня сюда позвала, помнишь? Ты попросила меня приехать, и я пришел сюда не для того, чтобы…

– Правда, Джек? – спросила она тихо.

И он посмотрел ей в глаза, темные, как пруды, в две бездонные пропасти. Его взгляд вонзился в ее взгляд, ее взгляд вонзился в его взгляд – как рентгеновские камеры, обращенные друг к другу в круговороте воспоминаний между ними: кожа к коже, живот на животе, большие темные глаза, снедавшие его, говорящие: «Я знаю, ты знаешь, я знаю, мы знаем-знаем-знаем…»; во многих (бесконечных) знаниях – многие (несть им числа) печали.

– Хорошо, Сара, – сказал он, мягко подчиняясь взаимно понятой истине. – Я и забыл, с кем имею дело. Прошло много времени: я забыл, что кто-то знает меня так глубоко. Я хотел это сделать. Я хотел забыть, что знал, что ты знаешь, что я все еще чувствую к тебе. Это было неприятно, это было похоже на бэд-трип – вспоминать, что ты бросила меня… и что я все еще люблю тебя после того, как ты бросила меня.

– Что ты несешь? – спросила Сара агрессивным тоном, явно противоречащим печали, отразившейся в ее глазах. – Я тебя не бросала. Это ты меня выгнал.

– Я, значит, тебя выгнал? – Голос Джека сорвался на крик – совсем как тогда, шесть лет назад. Она не понимала, зачем он так делает, – крики только множили кирпичи в крепкой стене непонимания между ними, обостряли бестолково-бесплодное отсутствие понимания между ними… но благодаря крику к ней внезапно вернулось спокойствие. – Ты так и не поняла, Сара… тебе так и не удалось уразуметь один простой факт: никто тебя не выгонял. Ты продолжала ставить ультиматумы, и в конце концов я настолько разозлился, что просто разоблачил твой блеф – и вот тогда-то ты ушла. Сама!

– Нет, это ты заставил меня уйти, – настаивала она. – Ты лишил меня возможности остаться. Я больше не могла этого терпеть, а ты не хотел меняться. Ты выбросил меня, как использованный презерватив.

– Вот мы и подобрались к сути, – выдохнул Джек. – Ты сама все озвучила. Ты не желала иметь дело со мной настоящим, когда я устал играть в мини-большевика и переехал жить в реальный мир. Ты не смогла приспособиться к изменениям и выбраться из своего вечного наркотического трипа. И когда я ясно сказал, что прошлого не воротишь, надо двигаться дальше – ты сбежала. По-твоему, это означает, что я тебя выгнал?

Жестокого ответа, которого ожидал Джек, не последовало; однако он видел, что губы Сары дрожат и что на ее глаза наворачиваются слезы.

– Нет, – сказала Сара, как будто напоминая себе о каком-то новогоднем обещании. – То, что было шесть лет назад, – то прошло. То, что сейчас, – это важнее. И я не хочу сражаться с тобой за правду. Не хочу выиграть спор. В прошлый раз я думала, что выиграла, да и ты придумал себе победу… а на самом деле мы оба проиграли. Разве ты не понимаешь, Джек? Ты меня выгнал, я тебя бросила… слова, слова, слова. Когда уже мы перестанем пытаться переболтать друг друга? Вот что я почувствовала, когда… – Она замялась; в ее глазах на долю секунды промелькнуло странное, отчужденное выражение, прежде чем она решилась продолжить. – …Когда посмотрела твое шоу под кайфом. Я поняла, что мой любимый Джек все еще жив. И что другой ты, вечно спорящий… с Хеннерингом, с Люком, с Ярборо, такой же, какой вечно спорил со мной… что это тоже тот самый Джек. Так было всегда, так будет всегда, и когда-то я тоже это в тебе любила, когда твои враги были нашими врагами… помнишь? Помнишь Беркли и тот вечер, когда ты основал Коалицию Борцов за социальную справедливость? Не Люк, не кто-то еще, а ты собрал всех воедино и придал всем протестам вес. Ты разжигал и остужал бунтующую толпу – одним только словом и взглядом, ты ведь помнишь? И видя, как ты боролся с Фондом, как ты боролся с этим фашистским ублюдком, я поняла – вот он, тот самый Джек Баррон; я всегда хотела, чтобы ты был именно таким. И я подумала, что, возможно, ты не изменился – возможно, это я изменилась, я перестала даже пытаться понять тебя. Может, испугалась ответственности. Может, побоялась увидеть, как лозунги становятся реальностью. Побоялась стоять рядом с победителем, рядом с Атлантом посреди океана, кишащего реальными зубастыми акулами. Признаюсь, я повела себя как трусиха, перестав верить в тебя, а ведь могла попытаться понять. Джек, черт тебя побери! Ты единственный мужчина, которого я когда-либо по-настоящему любила, единственный человек, которого я когда-либо уважала, и все же я не понимаю тебя – и, возможно, никогда не пойму. Но если ты этого хочешь, я проведу остаток своей жизни, пытаясь понять тебя. Я люблю тебя, я очень тебя люблю. Ничего не говори, просто обними меня, возьми меня – я так устала думать, я просто хочу чувствовать. – И она упала на него, обхватив его руками, прижавшись к нему своей теплой, покачивающейся грудью, прильнув своими губами к все еще плотно стиснутым губам Джека. И Джек вздрогнул, беспомощный перед этакой сменой ролей, всматриваясь в ее бездонные глаза, открытые во время поцелуя, смазливые глаза королевы вечера среды, немного пустые, но только из-за бесконечной череды эрзац-Сар, отражающейся в них… Все Сары из прошлого – Беркли, Лос-Анджелес, Акапулько; студентка, серфингистка, революционерка – стали одной-единственной Сарой прямиком из настоящего, сиятельной реальностью-грезой, образом на стыке черного и белого, дел минувших и дел грядущих.

Он весь опустел внутри, но тело жило и без него – его руки двигались, как пара роботов, распахивая полы черного кимоно… обнаженное тело Сары рядом с ним… «Сара! Сара! Это ты, и ты настоящая! Я Джек, а ты – Сара, это все, что имеет значение!»

И Джек прижался лицом к лицу Сары, когда она стащила его с подушки и оказалась под ним, совершенно нагая, на соломенном полу. Она стонала – и он вбирал этот звук в себя, когда их языки соприкасались за печатями сомкнутых губ; губы двигались в плавном дразнящем ритме; его руки массировали ее ягодицы, ее – подталкивали к себе и вниз, между распростертых, как крылья орла, ног. Сверхпроводящий контакт их уст разомкнулся, и вот она уже настойчиво шепчет ему в ухо, выводит песнь застарелого желания: возьми меня, ну же, возьми меня, возьми…

И…

И он не смог. Он устал от ночи, проведенной с Кэрри, и утренней разминки. Шесть лет фантазий-желаний превратились в миг реальности – и в этот решающий момент он оказался совершенно не в форме!

Баррон почувствовал, как вокруг него раскинулась ледяная степь суперфрейдистской катастрофы… а затем Жук-Джек уставился на Джека изнутри с маниакальным смехом. «Да господи, приятель, – сказал он, – какого черта? Важен ты, а не твой член, твоему члену на этой арене нечего доказывать. Ты любишь эту женщину, так? Так. И она – перед тобой».

Он опустил лицо к ее животу, коснулся щеками мягкой сокровенной кожи, после чего – погрузил губы в мускусную влажность грубых волос, в лоно, пробуя ее тело на вкус. Пока ее ляжки прижимались к его щекам, его язык угодливо скользил в ней, в ее лоне и над ее лоном. Он охотно подхватывал ритм, задаваемый толчками ее таза, раскачивал и сотрясал ее – от самых основ ввысь, и ее стоны проливались музыкой в его уши.

– Джек! – выдохнула Сара, когда ее оргазм наконец наступил. – О, спасибо… спасибо… – Она бросила на него озорной взгляд из-под полуприкрытых век и озорно улыбнулась. – И это – лучшее, что ты можешь для меня сделать в это замечательное утро? И как же ее зовут? Мне просто интересно…

– Зовут? Кого? – спросил Джек притворно-невинным голоском.

– Мисс Прошлую Ночь. Думаю, кто-то у тебя уже был. Иначе эта твоя слабо выраженная реакция на столь прекрасный раздражитель в моем лице попросту возмутительна!

– Дай мне часок, чтобы прийти в себя – и я отвечу на твой вопрос, – ответил Джек томно, когда его лицо оказалось вновь на одном уровне с лицом Сары.

Она засмеялась и быстро поцеловала его, насытившись сухими губами, но Джек все же чувствовал, что голод все еще остается в его власти, вкус ее – все еще в нем; почувствовал, как желание прорывается сквозь хлопчатобумажный покров усталости, когда она подалась вперед, чтобы приласкать его.

– Ты все еще здесь… такой же, каким я тебя оставила, и потихоньку пробуждаешься, – сказала она. Пелена лет спала, сжалась до единой секунды – и Джек понял, что наконец-то вернулся туда, куда стоило вернуться. – Не торопись – у нас еще есть время, – сказала Сара, притягивая его к себе, и со странной дрожью, довольно-таки несвойственной ее голосу, добавила: – Все время этого мира.

* * *

«Я не делал этого с тех пор, как узаконили употребление марихуаны», – подумал Джек Баррон, пока скрученная вручную сигарета, совсем как во времена нелегальных торговцев наркотиками, ходила по какому-то мистическому кругу между ним, Сарой, парнем по имени Дон Сайм (очевидно, приударявшим за Сарой), девчонкой, представившейся как Лита (или Рита, Джек не был уверен; она была натуральной блондинкой, монашкой Психоделической Церкви), и кудлатым парнем, которого все называли «Человек-Волк». Джек сделал глубокий затяг, испытывая анахроничную ностальгию, обходясь со сладковатыми клубами дыма так, будто дурь по-прежнему стоила двадцать долларов за унцию и считалась нелегальной.

– Уф-ф, – протянул он, растягивая восклицание в стиле ранних шестидесятых. – Только между нами, ребята: эта штука всяко лучше, чем «Акапулько Голдс».

Сара рассмеялась.

– Охотно верю! Эта травка вымочена в маковом соке.

Баррон улыбнулся, ощутив странное чувство отстраненности от остальной компании, рассевшейся на устеленном ковриками полу. Благодаря воспоминаниям о былых днях он знал – в представленном ему продукте на опиум имеется от силы намек: выкурить нужно будет целый фунт, чтобы схлопотать опийный кайф. «Но суть не в этом, – подумал он. – Не в этом, ибо для полноценного кайфа хватает и намека на опиум, до сих пор запрещенный. Его, в отличие от травки, не купишь в табачной лавке. Опиум намекает на устоявшиеся в сознании архетипы… уличные наркоторговцы, коррумпированные копы, минувшие деньки славного беззакония – вот о чем напоминает опиум. Может, его здесь и нет, может, лажа это все – не важно. Разницы никакой, результат – все тот же».

– Эй, – окликнул Человек-Волк, – тебе тоже нравится «Акапулько Голдс»? Странно, что все старые наркоманы, серьезные наркоманы, сходят с ума по «Акапулько Голдс». А мы все знаем, что когда-то ты был настоящим наркоманом, Джек. – Эта последняя фраза прошла по той тонкой линии, что разделяла искреннюю невинную привязанность и раболепный подкол. Услышав, как Человек-Волк задает тот же вопрос, какой он всегда задавал себе, Баррон внезапно понял, почему «Акапулько Голдс» были самым продаваемым куревом в гетто типа Фултона, Виллиджа и Стрип-Сити, среди ностальгирующих старых наркоманов. Конечно, все потому, что «Акапулько Голдс» – спонсор «Жука Джека Баррона». Затяжка этой маркой – словно жест уважения Джеку, маленький акт бойцовской солидарности для Человека-Волка и подобных ему трущобных обсосов, истинно верующих в парня-бунтаря из Беркли с волосами а-ля Боб Дилан (надо идти к парикмахеру, начинает чесаться). О да, наш человек Джек Баррон дает зажравшимся мудозвонам пинка…

Джек передал сигарету Саре, понаблюдал, как она затягивается, и задался вопросом – а зачем она организовала это собрание? Видимо, показать и доказать всем, что старый Джек Баррон вернулся-таки в строй.

– Эй, мужик, – обратился к нему Человек-Волк. – Эти истории про твои терки с Фондом – это что, правда?

– Какие еще истории? – уточнил Баррон, чуя, что вокруг него кто-то уже очень толково и профессионально (видимо, Люк?) плетет сеть сенсаций. Человек-Волк принял сигарету у Сары, глубоко затянулся, задержал дым в легких и наконец произнес:

– Говорят, ты собираешься выбить стул из-под Бенни Говардса. Твое последнее шоу – о, чувак, это настоящий успех. Спячка для всех и каждого… – Человек-Волк поперхнулся дымом, закашлялся и тут же продолжил – громко, много жестикулируя: – Да, говорят, что ты на стороне Народной Гибернации, и ты будешь продолжать в том же духе, пока Фонд не будет готов к решающему удару, а потом… бац! Когда ты всего добьешься, у всех будет шанс жить вечно, а не только у обычных фашистских ублюдков. У всех людей, понимаешь? Мы же все люди. Быть личностью – это что-то, что человек обретает при самом рождении, независимо от того, что он делает потом… независимо от того, накапливает он капитал или еле-еле держится на плаву у черты бедности, независимо от того, какой длины у него хаер, независимо от того, белый он, черный или рыжий. Понимаешь? Да, каждый из нас обречен умереть с рождения. В смысле, мы все в одной лодке. Каждый имеет право на медицинскую помощь, когда заболевает. Ну, спячка – это же еще один вид медицинской помощи в борьбе со смертью, так? Поэтому она должна быть бесплатной для всех, как и другие виды помощи. Мы все люди. Я человек, ты человек, Бенни Говардс – человек. Мы все люди, и у всех нас должны быть одинаковые возможности для жизни, сечешь?

А шестеренки-то вращаются; сейчас Джек слышал это предельно ясно. Человек-Волк пересказывал рядовые агитационные речевки в духе Борцов за социальную справедливость – аккуратно (о-о-очень аккуратно, еле заметным шовчиком) подшитые к героизированному образу Джека Баррона. Ему эту чушь вдолбили в голову эффективным профессиональным способом, но Человек-Волк этого не осознает – думает, к нему это само пришло, что нечто подобное «витает в воздухе», вот и все. Слухи распространяются, конечно, по-деловому – пьяно-развязный шепоток на углах улиц, или в барах, или на дискотеках, еще и выдаваемый с самым естественным и непосредственным видом на свете, как и все, что слышно вокруг… вот только десять к одному, что все концы уводят в Миссисипи и все отголоски долетают оттуда же. Джек хорошо знал схему. Он ведь сам изобрел ее давным-давно.

«Конечно, – подумал он, запечатлевая этот момент паузы, повисшей в воздухе, когда все четверо смотрели на него с отчаянием уровня «это вопрос жизни и смерти» в глазах – отчаянием многомиллионной (согласно рейтингам) аудитории шоу. – Конечно же, история выдуманная, но она выполняет задачу, потому как разит прямо в цель. Люк и Моррис тут кругом правы: решающим фактором выступает смерть. Перед лицом смерти мы все равны – и готовы на все (солгать, убить, создать «Фонд бессмертия человечества», продать себя Бенни Говардсу), лишь бы остаться в живых хотя бы на часок дольше; потому что, когда ты умираешь, всякая глупая мораль умирает вместе с тобой. В игре жизни и смерти действует только одна двухпартийная система: Партия Смерти и Партия Жизни. Интуитивно ясна и программа президентских выборов. Борцы-Республиканцы (партия Джека Баррона) ратуют за вечную жизнь для всех и каждого; Демократы-Говардсы – это партия смерти для многих людей. Иисус Христос на велике! Я действительно мог бы стать президентом!»

– Я согласен с вами в принципе, – сказал Баррон с ужасающим осознанием того, что его слова могут войти в историю (будь она проклята!), стать публичным заявлением Человека, пристроенного в непосредственную реальность, в реальность общественного сознания (ох, черт бы побрал всю эту чушь времен Беркли!). Все эти ужасные волнения были нужны ему не больше, чем дополнительная дырка в заднице. – Но, с моей точки зрения, вопрос спячки как общественного достояния решится и не в высших, и не в низших сферах. Вы же, думаю, понимаете, во что ввязываетесь? Предстоит выступить против Бенедикта Говардса, в чьих руках – миллиарды замороженных людей и активов. Против Демократической партии, что исправно поставляла кандидатов на пост президента всю историю страны – и лишь в двух случаях дала осечку. Против Эдди-Самозванца и его братцев-призраков, и даже против самих республиканцев – им ведь не нужна гибернация как благо для всех и каждого, они просто хотят заработать денег еще и на этом поле; им не нравится монополия, вот и все. Так что на нашей стороне – только Коалиция Борцов, мой длинный язык и несколько тысяч особо шумных персон, размахивающих плакатами с протестными лозунгами. Сказать, что наши позиции слабы и мы в жопе – значит, по сути, ничего не сказать.

– Эй, но ведь у твоего мнения реально большой вес, чувак! – искренне выдал Человек-Волк. – Чертова прорва людей прислушивается к тебе в большей степени, чем к кому-либо еще в этой стране. Ты, походу, даже не осознаешь, насколько силен! Из всех этих сукиных детей у тебя одного – ясная голова. Ты мощнее их всех, не пляшешь под их дудку, у тебя светлый ум… тебе мы можем доверять. Черт, чувак, да ты ведь взаправду крут!

– Волк прав, – добавила блондинка. – Разве ты не понимаешь? У тебя есть власть, как и у всех этих ублюдков, но ты – единственный, кто добрался до нее, не уложив под ноги кучу трупов. Вот именно поэтому ты можешь использовать ее так, как нужно, то есть – на благо народа…

– Разве ты не понимаешь, Джек? – эхом вторила ей Сара, жадно глядя на него глазами студентки из Беркли. – Власть… Вспомни, как мы говорили о власти в те дни. Как думали, что будем делать, когда захватим ее! Конечно, ты помнишь всю эту чушь. Но разве ты не понимаешь, что теперь-то все серьезно? У нас есть ты, за тобой – сила. В те времена все ведь только потому были такие борзые, что знали – ничего особо не поменяется, смысла в трепыханиях плюс-минус нет. Что ж, пришло время доказать, что смысл есть – и на этот раз за нами реальное будущее.

– Власть! – воскликнул Джек. – Никто из вас ничего не знает о власти! Оглянитесь-ка вокруг, присмотритесь получше к тем же Говардсам, Эдди-Самозванцам и Моррисам. За ними – власть! Но они – просто люди, понимаете? Люди из крови и плоти… но они властью испорчены. Таковы последствия получения власти – коррупция. Я, по-вашему, отличный парень, так? Кандидат от народа! Я могу показать вам пятьдесят парней, начинавших куда праведнее, чем я, – и сейчас вы их презираете, потому что они продались с потрохами. Ведь коррупционер – он как наркоман: думает только о том, как бы воспользоваться ситуацией в свою пользу.

– И Люк Грин, по-твоему, тоже такой? – тихо спросила Сара.

– Держу пари, такой же! Вот он, застрявший в Миссисипи, чертовски бедный одиночка, окруженный подхалимами и идиотами, – он ненавидит свое положение, ненавидит себя, ненавидит обращаться с людьми высокомерно и манипулировать ими… Да, для него все даже хуже, ведь Люк Грин когда-то был очень даже славным малым! Но подсадка на власть – это ведь не шутка… Он ненавидит себя, потому что он негр, он только и думает о себе как о негре, окруженном неграми. Люк Грин… конечно, он был великолепен! Моим лучшим другом был Люк Грин! Теперь посмотрите на него: он ненавидит себя, он ненавидит всех, он уже давно не тот, кем был, а всего лишь огромная пульсирующая вена, снабжающая кровью жутко жадную до власти макаку, засевшую у него на закорках…

Тишина была такой густой, что ее можно было резать ножом. «Ты чего раздухарился? – спросил себя Джек. – Боже, что в этой травке? Может, и правда – опиум… Когда ты рвался в шоу – разве тобой не двигало желание заполучить влияние много больше прежнего? Ну и что теперь? Ты в шаге от цели; все говорят тебе – двигайся дальше… а ты стоишь столбом. Ох, я ведь знал, к чему все приведет… Виллидж – это как целая плантация дури для старого-доброго Джека Баррона. Именно поэтому мне понравилась идея с посиделками. Я учуял запах травки под названием «влияние» – и, как старый наркоман, не смог устоять. И вот результат: одна доза – и я на крючке… нет, не в этот раз, Сара. Мне есть что терять. «Жук Джек Баррон» – это, возможно, мой шанс на бессмертие. Рискнуть потерять его ради какой-то там самоубийственной авантюры с попыткой стать президентом этой страны? Да хрен там. Пусть кто-нибудь другой попробует… вот ты, ты бы, будучи на моем месте, стала такое пробовать? Может, я и трус, но я сделаюсь бессмертным трусом, и никакая макака на моих карачках не повиснет. К черту всю эту болтологию! «Справедливость», «благо для народа» – вы, прекраснодушные придурки-хиппи, ничем не отличаетесь от остальных. Вы просто хотите воспользоваться мной в мелких личных целях. А я устал от такого подхода ко мне. Устал от ублюдков-макиавеллистов – Говардсов, Люков, Моррисов, – от говнюков всех мастей; может, и от тебя, Сарочка, – кто знает? Да я уже в каждом вижу прощелыгу – чертова паранойя! Ну ничего, я всем покажу, что Джек Баррон – сам себе хозяин, а не чей-то лакей. Я получу то, что хочу, – так или иначе, и на своих гребаных условиях!..»

* * *

«Интересно, кто задизайнил ему эту роспись? – подумала Сара Вестерфельд, прячась за щит намеренного цинизма по отношению к реальности Джека, когда дверь лифта, мягко скользнув в сторону, явила ей лестничную площадку квартиры Джека с поразительно безвкусными узорами на стенах. – Все эти нарисованные щупальца должны выползать в коридор… цепко хватать девок, которых он к себе водит поразвлечься на одну ночь».

Джек улыбнулся мальчишеской улыбкой. Его волосы слегка кучерявились, как будто он только-только поднял голову с подушки. Он выглядел как мальчишка на первом свидании со своей первой любовью на ветхом чердаке в Беркли. Сара протянула руку и ущипнула его за задницу, все еще довольно-таки упругую, пытаясь разжечь и нащупать былой азарт, что горел в них, – азарт двух молодых людей, которым не терпится узнать, каково это – заняться любовью в первый раз.

Он обнял ее за талию и повел вперед мимо череды дверей по темному коридору к какой-то интуитивно ощутимой большой комнате. В какой-то момент Джек остановился и поднял ее с пола на руки: одна его ладонь крепко стиснула ее плечо, другая мягко поднырнула под ягодицы. Они постояли так немного. Сара спрятала лицо в небрежно растрепанных локонах на его шее. Джек, не то кряхтя, не то посмеиваясь, заметил:

– Я ни разу не переносил тебя через порог, детка, так что лучше поздно, чем никогда.

Сара хихикнула с полуискренним удовольствием – она подыгрывала, раз уж Джек вдруг уверовал в чудо, – и сказала:

– Дорогой, случаются моменты, когда ты очаровательно консервативен.

Джек повел ее вперед (она внимала восхитительному напряжению во всех мышцах его тела), остановился на краю чего-то (она увидела звезды и силуэты деревьев на фоне ночи вдалеке), повозился с настенной панелью – и…

Пламя взметнулось вверх, мерцая оранжевым, от огромного камина в центре огромной комнаты с красной ковровой дорожкой, танцующими рубиновыми тенями на креслах, горах подушек, мебели, огромных настенных консолях электронного управления. Они будто бы очутились в классическом калифорнийском патио – упругие стволы деревьев на фоне теней, под нагим небом; танцующие каминные сполохи мерцают на граненом куполообразном мансардном окне, бросая искры в мертвое нью-йоркское небо. Сара осознала, что они стоят на балконе над огромной гостиной, когда откуда-то заиграла рок-музыка – и вспыхнули спектральные вспышки цветного органа. Кружащаяся вместе с музыкой магия кислотной реальности витала в воздухе, и она чувствовала, как он дрожит рядом с ней, ожидая реакции на самый сокровенный интерьер своего разума, на излитую перед ней, будто из чудесного рога изобилия, внутреннюю кухню… а может, просто воображая себя актером на дурацкой съемочной площадке где-нибудь в Голливуде.

Она молча обняла его, не уверенная в правдивости своей реакции. Так похоже на Джека – волшебство, отговорка, фальшь, экстравагантность, чушь, и все же… и все же…

И все же это реальный манеж его фантазии, а не какие-нибудь интерьерные заманухи – маршрут прямо из головы Джека в реальность, никаких посредников. Это он, его мечта – Беркли, Лос-Анджелес, Калифорния, витрина лавки сладостей, безбоязненно оголенное и цветастое осознаваемое бессознательное Джека Баррона, сон наяву, сохраненная в янтаре-сахаре реальность, воплощенная благодаря силе денег.

Сара чувствовала, что балансирует на грани опасной истины. Кто на самом деле сдался: Джек, пошедший за большими деньгами, чтобы воплотить мечту в жизнь, – или же она, придавшая мечтам форму обыденной реальности? «Меня ужасно беспокоит то, что я яркая, но быть яркой – моя специальность». И как там дальше? «Герой – это человек, имеющий смелость жить в мечтах»…

– Ну, как тебе, радость моя? – спросил Джек, ставя ее на пол, на мягкий ковер, глядя ей в глаза чересчур пытливо, – за вопросом явно стоял живейший личный интерес.

– Даже и не знаю, что сказать, – откликнулась Сара, чувствуя легкое головокружение. «Я правда не знаю, Джек, – подумала она. – Это ведь твой мирок. Твои детские фантазии, твои оловяные солдатики… вычурная голливудщина. Но, раз тебе такое по нраву, значит, и я как-нибудь вольюсь – и, Джек, дорогуша, это станет и моим мирком тоже». – В этом… весь ты, – добавила она искренне.

– Ты думаешь, что это все – вычурная голливудщина, – сказал он. – Это у тебя в глазах читается.

– Нет-нет! – возразила она чересчур импульсивно, понимая, что несогласие сделалось искренним только после того, как она его высказала. – Дело в том, что… я никогда не видела ничего подобного. Это как… как увидеть твою голову – имею в виду, ее нутро. И здесь все так напоказ… мне кажется, это самая бесхитростная комната из всех, что я видела. Ты как будто где-то раздобыл волшебную палочку, взмахнул ею – и все, что ты хотел, в мгновение ока материализовалось. Я не шучу, Джек. Это твое логово, а не мое, – если бы я взмахнула той палочкой, все было бы по-другому. Но мне нравится это место, потому что оно именно такое, каким ты хотел его видеть. И для меня совершенно внове – хотеть чего-то подобного. Иметь такую мечту – и обладать силой воплотить ее в реальность. Я… ох, я не уверена, что именно сейчас чувствую.

Джек понимающе улыбнулся, поцеловал ее и сказал:

– В глубине души и у тебя есть мечта, Сара. Ты начинаешь ощущать ее, Сара, ощущать, что такое мир на самом деле. Мир полон мечт – на любой вкус и цвет. Но их не реализовать разговорами или хотелками под кислотой. Нужно сунуть в водоворот жизни обе руки и ухватить как можно больше – и внутри, и снаружи, сколько получится. Вот она, реальность: не то, что внутри, не то, что снаружи, а то, сколько из внутреннего ты можешь превратить во внешнее. Если это означает «сдаться», «замарать руки», – что ж, я лучше буду одним из тех, кто сдается, чем одноглазым котом, который всю жизнь шпионит за рыбным ларьком. А ты? Так ли верно думать, что голодать всю жизнь – значит, быть верным себе?..

«Ох, Джек Баррон, – подумала Сара. – Джек Баррон, Джек Баррон, ДЖЕК БАРРОН… Господи, так трудно думать о чем-то другом, помимо него – ДЖЕКА БАРРОНА, чье имя выписано именно так, большими буквами. Ненавижу его. Люблю его. Пораженец, герой из комикса, чудовище, герой-любовник – кем бы Джек ни был, к нему невозможно остаться равнодушной. Джек – это Джек, он сам себе законодатель, и по таким законам, какие Джек себе прописывает, никто другой жить не сможет. С ним ложь легко оборачивается правдой, правда – реальностью, реальность – горячечной грезой, горячечная греза – реальной властью, и реальность власти зиждится на непоколебимой честности. Джек – как «кислота», употребленная в разгаре трипа от другого наркотика: его образ то на переднем плане, то теряется в фоновых декорациях, динамически дестабилизируется, порождает парадоксы – и вот уже нет ни образа, ни плана, ни фона, а только волнообразный узор между ними:

И она чувствовала страх, зная, что Джек был чем-то большим, чем она, чем-то более реальным, окутывающим ее реальность и воплощающим ее лишь как грань себя, всего лишь грань; она чувствовала страх за то, что он увидит сквозь нее, как сквозь стекло, – увидит, как человек-рептилия Говардс двигает их обоих по шахматной доске в белом, как кость, храме без окон – храме Силы. И она чувствовала вину, потому что она тоже продалась; она была частью плана Говардса, частью собственного плана, она играла в ту же игру, в которой Говардс хотел всех перещеголять. Но Джек сам показал ей путь от вины к решению – путь к реальности, к правде: важно ведь то, сколь многое из того, что у тебя внутри, ты можешь воплотить в жизнь. И она тосковала по Джеку, по реальности его тела и его любви, по всем глупым грезам (ставшим реальностью!) в его голове, ставшим не на миг и не на год, а на веки вечные… НАВСЕГДА. Сара тосковала по всему этому – и понимала, что никогда в ее жизни не было ничего подобного.

Но она также понимала: есть кое-что, что может встать между ними… хитрость. Она чувствовала эту змею, заползшую ей в душу, удерживающую часть ее души в холодных каменных кольцах. Виток за витком – холодные «восьмерки», как василиски, затаившиеся в ожидании прыжка. Сара знала, что столкнулась с неким витком реальности, когда надо уже наконец СДЕЛАТЬ ВЫБОР, в чье существование она не верила: либо вечная жизнь с Джеком, извечным рыцарем в доспехах из мягкой плоти, либо миллион лет изглоданного небытия. Сара осознала, что в ее руках сейчас пребывает Темная Сила Жизни, обращенная против Смерти – ее, Джека… скольких еще миллионов людей? И с неизбывной печалью она осознала также, что в свои тридцать пять лет была уже не девушкой Сарой Вестерфельд, а женщиной Сарой Вестерфельд, ведущей смертельную взрослую игру с мужчиной Джеком Барроном ради самой высокой из всех ставок – ради права действительно думать о себе как о Саре Баррон, написанной большими красными буквами в вечности. Сара Баррон. САРА БАРРОН.

– Позволь мне показать тебе кое-что, что касается нас двоих, – сказал Джек, взяв ее за руку. – Мечта стала реальностью – и теперь мы можем разделить ее. – Он повел ее по алой ковровой дорожке к маленькой двери. – Ты же помнишь, Сара?.. – Джек распахнул дверь спальни, она вошла… увидела… и услышала.

И, конечно же, вспомнила.

О, она вспомнила! Вспомнила, как нагретая солнцем трава у нее за спиной прижималась к богатой, влажной земле и как она открыла для себя страсть под вспышками звезд. Бездны иссиня-черных небес над кроватью – и все эти звезды – о, конечно, она узнала все это: тут же повеяло запахами тропической ночи, хлесткими волнами в Акапулько; о, эти записанные звуки волн – почти как настоящие… Все здесь оживало по мановению руки Джека: листва во внутреннем дворике вырисовывалась на фоне сумеречного света Бруклина, на подложке заката, но было так легко вообразить, что это – те самые заросли за окошком их маленькой спальни в Лос-Анджелесе (тот же голубой цвет, падающий на лицо Джека; те же крепкие руки, что обнимали ее во сне). Изголовье кровати увито плющом – это, конечно, отголоски их гнездышка-чердака в Беркли; серые деревянные панели на стенах похожи на те, что украшали стены университета. Сара опустила взгляд на ковер из пластиковой травы, потом подняла глаза к консоли в изголовье кровати; вслушалась в запись шума прибоя, вникла в пейзаж, окрылявший некогда их обоих… пейзаж из грезы.

Из ее грезы.

Она повернулась к Джеку, и Джек улыбнулся, лукавый, всезнающий, с глазами Будды, разящими как скальпели, – фейный архитектор ее мечты, причина стольких полночных слез.

«Люблю я его или ненавижу? – спросила себя Сара. – Узнаю ли я когда-нибудь, имеет ли смысл отвечать на этот вопрос?» И правда, есть ли разница – ни один другой мужчина не знал ее так хорошо, ни от одного другого мужчины не исходил такой опасный жар. Она могла ненавидеть его и любить в глубине души (где любовь и ненависть могли быть одним и тем же) – ибо кто еще, кроме ДЖЕКА БАРРОНА (заглавные пылающие буквы), мог быть для нее таким настоящим?..

– Джек… – прохрипела Сара, плача и смеясь, бросаясь к нему. Вся ее сущность – смесь ненависти, любви, тридцати пяти лет жизни в теле женщины, – раскрылась; все сомнения были забыты. «Бедный глупый человек-рептилия Говардс, – успела она подумать, – наивно полагающий, что сможет использовать меня против Джека Баррона… меня-то – горсточку песка, брошенную в море!..»

Она лежала на кровати под ним, не помня, как двигалась, купаясь в приливах тотальных ощущений, словно воздушный шар из рассеянных нервных окончаний, проживающих лишь мгновение на ее чувствительной коже.

И Джек взрывался внутри нее, внутри и вокруг – наполняя ее, насыщая электрическим током, пронзая тупыми копьями удовольствия. И она ласкала его в ответ – ощущала его – впускала – вбирала всего в себя. Чувствуя, как Джек задыхается в нарастающих спазмах, ощущая, молекулу за молекулой, их влажный обжигающий осмос, его-ее симбиотический ярый интерфейс, где кожа соприкасалась с кожей, Сара закричала вместе с ним, когда он пронзил ее насквозь, – и часы Времени пропустили долгий удар невыносимого наслаждения, и Сара воспарила в мечте о патологическом рае – о медленном, изматывающем оргазме, что длится в течение десяти миллионов лет.

Открыв глаза какое-то время спустя, она увидела, что Джек спит.

«Джек! О, Джек! – подумала она. – Я ведь обманщица, лгунья. Я пришла сюда, будучи продажной шлюхой». И ее ужасно сильно подмывало рассказать ему все – о том, как Бенни Говардс использовал ее и как она вознамерилась использовать его.

Но она чувствовала на себе его тяжесть, прикосновение его кожи, его волосы щекотали ее соски, и мысль о том, что его тело лежит в перегное, мертвое, исчезнувшее и забытое, скрутила ее живот и язык в тугой узел. Она вспомнила, что стояла между ним и забвением. Если она еще немного наберется храбрости, еще немного потерпит, все, что было в Джеке дорогого, все, что было между ними… все это устремится в вечность.

«О, Джек, Джек! – хотела она крикнуть, но не могла. – Такой, как ты, никогда не должен умереть».