«СЦЕНА АГОНИИ», вспыхнули два ярких слова на телесуфлере, и Джек Баррон, глядя на хитрую сицилийскую улыбку Винса, подумал, что в жилах Геларди почти наверняка течет мафиозная кровь – по крайней мере, изрядная ее часть, – даже если сам Винс всегда утверждал, будто родился где-то между Кампаньей и Неаполем и ничего сицилийского в нем нет. Слова сменились надписью «45 секунд», и Баррон вздрогнул, осознав, что реклама (делегация дипломатов за общим столом переговоров сбрасывает скопившееся напряжение при помощи старых-добрых «Акапулько Голдс») вот-вот закончится. «Не очень-то верный посыл, – подумал он. – Иной раз и так кажется, будто половина политических решений в высших эшелонах принимается по накурке… а с другой половиной дела обстоят и того хуже».

Интересно, как бы себя повел по накурке Бенни Говардс?

Что ж, возможно, сегодня вечером это увидят сто миллионов зрителей – говорят, адреналин имеет эффект, аналогичный психоделическим наркотикам. А когда Жук Джек Баррон всерьез возьмется за Бенни в этот славный вечерочек, адреналином бедолага будет залит до ушей, если не до более высокой отметки.

Наблюдая, как реклама заслоняет его лицо на мониторе, Баррон ощутил, как странная психоделическая вспышка пронзает сознание. Реальность прошлой недели вдруг сжалась в мгновенный образ, вспыхнувший прямо на панели подсказок разума: он сидит в студийном кресле, электронная схема обратной связи соединяет его с подсистемами силы – сил Фонда, сил демократов и республиканцев, сил сотен миллионов зрителей. Он был как главный транзистор в огромной цепи энергии спутниковой сети, как гигантское вводное устройство для чужой энергии, поступающей к нему в голову через видеофонные схемы; ничто из нее не принадлежало ему – но все питалось через него, подчинялось его контролю посредством микрокосмической настройки; в течение одного часа, с восьми до девяти часов вечера по восточному стандартному времени, эта власть де-факто принадлежала ему.

Джек почувствовал, как субъективное время ускоряется, когда чужеродный наркотик в его крови фокусирует силы, далеко превосходящие его собственные, но все же подвластные его приказу, когда буквы поползли по телесуфлеру – и появилось сообщение, электрические токи которого, казалось, вытянулись на десять миллионов лет: «В ЭФИРЕ».

– Что разжучило вас в этот вечер? – спросил Джек Баррон, привычно восставая из недр психоделического вихря. Темные фигуры (фон с рабочего стола) дважды отразились в его глазах, полных зловещего предвкушения хорошего шоу. – Что разжучило вас, то угодно и мне, Жуку Джеку Баррону, – изрек он, погружаясь в собственное изображение на мониторе. Теперь его глаза метали молнии – так метко, как никогда раньше. – И скоро мы все увидим, что бывает, если Жука хорошенько разжучить. Итак, я жду ваших оплаченных звонков. Код города – двести двенадцать, телефон – девять шесть девять шесть девять девять шесть девять (шесть месяцев борьбы с телефонной компанией за этот номер, легко запомнить), и мы получаем первый звонок… уже… сейчас!

«Ну что ж, – подумал он, налаживая контакт по видеофону, – пора переходить к делу, Бенни, дорогой, и лучше будь готов к тому, что сейчас тебе придется несладко».

Экран вмиг раскололся по центру: левая половина – бледно-серое на сером изображение женщины средних лет с глубокими морщинами вечной напряженности вокруг ее темных глаз, ввалившихся, напоминающих два сдувшихся шарика, вывешенных на стальной забор концлагеря. Женщина – мрачный монохромный призрак, взывающий к милости сильных мира сего, транслируемых, в отличие от нее самой, неизменно в цвете.

– Я – Жук Джек Баррон, и вы в эфире! Вы связаны со мной, связаны со ста миллионами американцев… – Он растянул эти слова для очень особой аудитории из одного человека: ста-мил-ли-о-нов, услышь и уразумей, Бенни, – это чертова прорва народу. – …И вам выпал превосходный шанс рассказать всем о своих проблемах. Уверен, ситуация переменится уже вскоре, ибо где Жук, там и Перемены. Так расскажите нам – сразу к делу, без промедления, – что у вас за беда?

– Мое… меня зовут Долорес Пуласки, – запинаясь, сказала женщина. – И я уже третью неделю пытаюсь до вас дозвониться, мистер Баррон. Но я понимаю, это не ваша вина…

Винс отдал Джеку три четверти экрана, поместив его в верхний правый угол – народный герой в полном цвете обтекает собой черно-белого униженно-оскорбленного представителя народа. «Просто умный, эффектный ход», – подумал Жук.

– …Я звоню от имени моего отца, Гарольда Лоупэта. Он… он неспособен выступить от своего лица. – Губы женщины задрожали. Она явно балансировала на грани слез. «Боже, – отметил про себя Жук, – надеюсь, Винс не подобрал самую плаксивую дамочку из всех доступных вариантов. Придется отбалансировать ее влияние на аудиторию – иначе Бенни Говардсу всерьез достанется».

– Успокойтесь, миссис Пуласки, – произнес он мягко. – Я ваш друг. Я на вашей стороне.

– Извините, – пробормотала женщина. – Это непросто. – Ее испуганные глаза метались туда-сюда, кожа на подбородке болезненно и оцепенело натянулась. Она была напряжена до того сильно, что просто уже не могла «успокоиться». – Я звоню из лазарета Центра по изучению хронических заболеваний Кеннеди в Чикаго. Мой отец лежит здесь уже десять недель, и он умирает… умирает… у него рак, рак желудка, метастазы распространились на все лимф… лимфатические узлы… все врачи говорят… мы консультировались у четырех спе… специалистов… все говорят, что он умрет! Умрет, понимаете! Говорят, ничего уже не сделать. Мой отец, мистер Баррон… мой папа… его скоро не станет. – Она снова начала рыдать: затем ее лицо исчезло с монитора, а огромная бледная рука на миг закрыла камеру видеофона, когда она подняла аппарат и повернула его так, чтобы видно было комнату. По экрану поползли, подернутые рябью, типичные казенно-больничные виды: увядшие цветы, серые (в полноцветном изображении – скорее всего, розовые или кремовые) монотонные стены, штатив капельницы, кровать с подъемным изголовьем, белое одеяло, почти целиком укутывающее иссохшего, со впавшими щеками старика – не то спящего, не то уже реально мертвого. – Смотрите! Смотрите! Посмотрите все на него!

Да, пусть смотрят, согласился Жук, давая отмашку Винсу расширить область видеозвонка до половины экрана. Насладитесь лишний раз прелестными видами американского образа смерти. Вот до чего доводит людей твоя жадность, гнусный монополист Бенни! Истеричные всхлипы Долорес Пуласки стали далекой нереальностью, когда Винс заглушил ее, и голос Баррона снова взял над эфиром контроль.

– Успокойтесь, миссис Пуласки, – велел Жук почти что резко. – Мы все хотим помочь вам, но, прошу, сохраняйте спокойствие. Поставьте видеофон прямо перед собой – и, очень прошу, используйте эфирное время с умом. Говорите по существу – и даже если нужные слова не придут к вам, мы вам поможем. Главное – успокойтесь. На вашей стороне – сто миллионов американцев, но все они должны понять суть вашей проблемы.

Лицо женщины снова появилось в левом нижнем квадранте – ее глаза были тусклыми, челюсть отвисла; измученный образ робота с бледной плотью, – и Баррон понял, что снова взял ситуацию под контроль. Теперь, когда бедняжка уже некоторое время рвала на себе волосы, сил у нее не осталось: теперь можно заставить ее сказать что угодно. Жук дал знак Винсу отвести ей три четверти экрана. До следующей рекламной паузы это будет ее законное место – если, конечно, женщина будет держаться достойно.

– Прошу извинить за возможную резкость, миссис Пуласки, – мягко сказал Жук. – Могу поклясться – мы все понимаем, что вы сейчас чувствуете.

– Простите и вы меня за эти… эмоции, мистер Баррон, – сказала она громким шепотом; Винс, как всегда – на страже ситуации, выкрутил громкость ее звонка почти на максимум. – Просто я чувствую себя такой… вы понимаете, такой беспомощной. И теперь, когда я до вас наконец-то дозвонилась, я просто… я, ну… не знаю, что сказать. Но я хотела бы, чтобы все поняли…

«Ага, вот мы и подходим к последней черте, – азартно подумал Баррон. – Как тебе там сидится в уютном кресле, Бенни? Надеюсь, твой зад не на самом краешке? Крепись, мы уже идем к тебе!»

– Конечно, мы все понимаем, миссис Пуласки, но я действительно не знаю, что мы можем сделать. Что говорят врачи? (Давай же, Пуласки, детка, – не заставляй меня каждое слово тащить из тебя клещами!)

– Врачи говорят… говорят, для моего отца надежды нет. Хирургия, лучевая терапия, лекарства… ничто не может его спасти. Мой отец умирает, мистер Баррон. Он протянет еще максимум несколько недель, а потом… потом умрет.

– Я все еще не понимаю, миссис…

– Умрет! – сказала она громче. – Через несколько недель мой отец умрет навсегда. О, это так неправильно, мистер Баррон! У него есть дети и внуки, и они все его обожают: он всю свою жизнь много работал ради нас и любил нас. Он самый хороший человек на свете! Почему, почему он должен умереть, умереть навсегда, когда другие люди – плохие люди, мистер Баррон! – люди, разбогатевшие за счет хороших людей, могут жить вечно, купив в Гибернаторе место – на деньги, по большей части украденные, присвоенные хитростью за спиной таких честных трудяг, как мой папа? Это несправедливо, это… кошмар. Человек вроде моего отца, честный, хороший человек, всю жизнь работавший на благо своей семьи, умирает… его хоронят… и вот уже его как будто никогда и не существовало, в то время как это чудовище Бенедикт Говардс… решает, будто своими грязными лапами держит власть… как Бог… власть решать, кому жить вечно, а кому умирать навсегда! – Долорес Пуласки вся побледнела под тяжестью слов, сорвавшихся с ее губ. – Это, конечно, неправильно… я извиняюсь, – пробормотала она. – Не стоит поминать имя Господа всуе… да еще и в одном предложении с именем такого человека, как Бенедикт Говардс…

Аве, Мария, ликовал про себя Баррон, аллилуйя. Он живо представил себе, как Говардс обливается потом в недрах своего прохладительного комплекса в Колорадо. Даже там ему не спрятаться! Джек дважды нажал правую педаль под столом, сигнализируя Винсу, чтобы тот отсчитал две минуты до следующей рекламной паузы, после чего продолжил, выдержав рассеянно-мягкую паузу:

– Да, миссис Пуласки, все так. Но все-таки скажите мне, чем же я могу помочь вашему горю? – Последние слова он выговорил с ревностной невинностью церковного служки в тоне.

– Найдите место в Гибернаторе для моего отца! – огрызнулась Долорес Пуласки. «Очень хорошо! – подумал Джек Баррон. – Лучше не получилось бы, даже если бы мы работали со сценарием! Вы прирожденная актриса, Долорес Пуласки».

– К сожалению, я не думаю, что имею большое влияние на Фонд бессмертия, – сказал он, когда Винс поровну разделил экран между ним и Долорес. – И я уверен, что вы тоже это знаете, если смотрели предыдущий выпуск моего шоу. – На телесуфлере вспыхнула отметка «90 секунд». «Не оставляйте меня сейчас в беде, миссис Пуласки, – взмолился Джек. – Вам нужно лишь ответить мне правильной хохмочкой – и я сделаю из вас диву».

– Я знаю, мистер Баррон. Бенедикт Говардс, единственный человек в мире, способный спасти моего папу, торгует вечностью… как дьявол, покупающий души. Господи, прости меня за эти слова, но я говорю предельно серьезно… как дьявол! Кто, кроме рогатого беса и Бенедикта Говардса настолько грешен, чтобы назначить за людскую жизнь цену? Просто поговорите с ним, мистер Баррон… покажите миру, что он за человек. Пускай он объяснит беднякам, умирающим каждую секунду, без надежды когда-либо снова жить, что ценник на таинстве жизни – это удачное бизнес-решение. И если он не сможет это объяснить перед миллионами людей, тогда ему придется что-то сделать с моим отцом, верно? Он не может позволить себе показаться публике монстром. Такой важный человек, как он…

«60 секунд», моргнула, меняясь, надпись.

– Тут вы правы, миссис Пуласки, – сказал Джек, поспешно прервав ее, прежде чем она выплеснула еще больше своего крестьянского негодования в эфир. «Слишком уж хорошо подкована в шоу-бизнесе, – отметил он. – Черт, вот терпеть не могу, когда непрофессионал крадет мою работу».

Винс увеличил изображение Джека до трех четвертей экрана, а Долорес Пуласки ужал до штампика в уголке экрана, попутно отключив ей звук. «Отличная идея – мадам немного переигрывает», – про себя похвалил работу Геларди Баррон, когда по телесуфлеру поползла надпись «30 секунд».

– Конечно, миссис Пуласки права, не так ли? – сказал Баррон, глядя прямо в камеру, в то время как его цветное изображение на экране монитора появилось крупным планом – так, что стали видны темные круги, обрамляющие его глаза, и тени в давно намечающихся морщинах. – Если есть разумная причина назначить цену, хотя бы даже и один доллар, за возможность обессмертить человека, то мы хотим, чтобы таковая была оглашена твердо и четко на всю Америку. Ведь в Конгрессе, как мы все знаем, прямо сейчас рассматривается законопроект о передаче ушлому мистеру Говардсу полной монополии на осуществление консервации тел американских граждан. Пусть ответ нам даст сам Бенедикт Говардс, после короткой рекламы… иначе сто миллионов американцев додумают эту причину сами!

«Какое чудесное знакомство! – думал Баррон, пока шла реклама. – Долорес Пуласки, ты великолепна, моя дорогая! Если чувство меры не изменит тебе, пока я обрабатываю Бенни, все пройдет шикарно».

Он нажал кнопку внутренней связи на видеофоне номер один.

– Эй, Винс, – сказал он, – держи палец на регуляторе звука. Нужно, чтобы все слышали только меня и Бенни. Я хочу, чтобы миссис Пуласки было видно, но не слышно. Не давай ей звук, пока я не обращу к ней прямой вопрос. Если потребуется – уменьши его, ну или изобрази нестабильную связь… в общем, ты знаешь, что делать. Бенни уже на линии?

Геларди ухмыльнулся за стеклом диспетчерской.

– Он на линии уже три минуты, и уже сейчас у него пена изо рта. Он хочет поговорить с вами немедленно, прежде чем вы снова выйдете в эфир. Есть еще сорок пять секунд…

– Пусть ждет, – ответил Баррон. – У него будет больше времени, чем необходимо, чтобы поговорить со мной, когда он будет в эфире. И, боже, когда я пройдусь по нему коготочками, он уже точно не сможет снова напасть.

«Бедный Бенни! – подумал Джек. – Два конфуза подряд. Ставки высоки, вот он и сходит с ума». Когда телесуфлер просигнализировал о тридцатисекундной готовности, Джек вдруг понял, что еще до конца трансляции судьба Бенедикта Говардса, самого влиятельного типа в Соединенных Штатах, будет у него в руках. «Я смогу уничтожить его монополию, если захочу, – осознавал Джек, – могу удавить его, как кошка – мышку; достаточно поплотнее прижать – и все, конец. А Люк и Моррис будут следить за расправой – и гадать, что за игру я затеял… Если Джек Баррон бросится на Фонд и растопчет его в пух и прах, сойдет ли ему это с рук? Они настолько увлечены своим президентским маршем, эти два несчастных ублюдка, что не могут даже и мечтать о чем-то лучшем…»

В ЭФИРЕ – вспыхнула надпись на телесуфлере.

Баррон вышел на связь по видеофону номер два, и Долорес Пуласки появилась в правом нижнем углу, а Бенни Говардс вспучился из верхнего левого квадранта, угрожая ей своим властным присутствием поверх полноцветной фигуры Рефери Джека Баррона. «Чудо как хорошо», – подумал Жук, а вслух сказал:

– И снова с вами – Жук Джек Баррон… а человек, которого вы видите на экране вместе со мной и миссис Пуласки, – это сам мистер Бенедикт Говардс, председатель правления и основатель Фонда бессмертия человечества. Мистер Говардс, миссис Пуласки…

– Я смотрел шоу, мистер Баррон, – прервал его Говардс, и Баррон изо всех сил пытался сохранить самообладание. Глаза врага горели на оледеневшей маске его лица парой костров чистой ненависти. «Но показывать свою истинную бесовскую рожу, перепачканную серой, ты не вправе», – весело отметил про себя Джек. – Признаться, это одна из самых любимых моих передач… и я редко пропускаю хоть выпуск. Слишком интересное действо… у вас, я заметил, очень хорошо получается прогревать массы. Жаль, что порой вы увлекаетесь этим занятием сверх меры.

«Будь осторожен, Бенни, – твои портки расстегнуты, петушок, того и гляди, улетит», – подумал Баррон, дьявольски ухмыляясь в камеру.

– Это моя работа, мистер Говардс, – сказал он мягко. – Я здесь для того, чтобы вскрыть разного рода общественные фурункулы. Приподнять желтую от гноя марлю и посмотреть, что она скрывает, фигурально выражаясь. Я здесь не для того, чтобы самому кому-то что-то говорить: я задаю только те вопросы, на которые сама Америка хочет получить ответы. Что касается увлеченности… что ж, и вы, могу заметить, человек увлеченный! Итак, раз уж вы смотрели эфир, не будем утомлять сто миллионов американцев пересказами и перейдем прямо к делу. В больнице Чикаго умирает мужчина. Это факт. В Чикаго давно размещены ваши гибернационные комплексы – это тоже факт. Миссис Пуласки и ее семья хотели бы, чтобы мистер Лоупэт получил место в одном из этих комплексов. Если он его не получит, он умрет с концами, без шанса когда-либо вернуться к жизни; если получит – обзаведется возможностью стать бессмертным, как и многие другие люди в спячке. Вы держите жизнь Гарольда Лоупэта в своих руках, мистер Говардс. Вы можете решить, жить ему или сгинуть. Итак, как видите, все сводится к одному простому вопросу, мистер Говардс, – и миллионы американцев знают, что вы и только вы можете ответить на него: должен ли Гарольд Лоупэт жить или умереть?

Говардс открыл рот, и время как будто остановилось; потом передумал – и закрыл его. «Я поставил тебя между молотом и наковальней, Бенни, – торжествовал Жук. – Помнишь, как поступал Нерон на арене? Большой палец вверх – гладиатор будет жить; большой палец вниз – он умрет. Если ты опустишь большой палец вниз, ты убийца перед сотней миллионов людей. Если поднимешь – плотина рухнет, и все умирающие этой страны начнут клянчить у тебя бесплатное местечко в гибернаторе за счет императора Говардса… Куда бы в итоге твой большой пальчик ни уткнулся – для тебя дело дрянь».

– Ни миссис Пуласки, ни вы не понимаете ситуации, – наконец сказал Говардс. – У меня нет полномочий решать, кто будет находиться в спячке, а кто нет. Ни у кого их нет. Это все – сугубо экономическая проблема. В стране есть те, кто может позволить себе купить новый «Кадиллак», а есть те, кому приходится ездить на старом «Форде» восемьдесят первого года выпуска. Фонд должен получить пятьсот тысяч долларов или больше за каждого человека, помещенного в спячку. Уверяю вас, что, если у мистера Лоупэта или у его семьи появится такая сумма – мистер Лоупэт получит весь причитающийся комплекс услуг в полной мере.

– Миссис Пуласки? – воззвал Баррон, нажимая на педаль и веля Геларди включить звук.

– Пятьсот тысяч долларов! – вскричала Долорес Пуласки. – Вы понятия не имеете, что для нас – такая сумма! Мой муж столько за восемь лет не заработает – даже откладывая, ему ведь семью на что-то нужно содержать! Социальное пособие не распространяется на услуги частных специалистов – наши сбережения, моего мужа, моих отца и брата, все они уже и так отданы этим стервятникам! Почему бы вам, Говардс, не назвать сумму в миллион долларов или в миллиард? Результаты будут такими же, поскольку обычные люди считают пятьсот тысяч долларов недостижимыми, как и миллиард. Бессердечный вы уе… – ее голос затерялся среди серии писков и помех, вызванных Геларди, прежде чем он отключил звук.

– Кажется, что-то не так с подключением миссис Пуласки, – заметил Баррон, пока Винс менял композицию изображений, отдавая Говардсу половину экрана и отводя Долорес в скромный угол. – Но, полагаю, она сказала все, что хотела. Пятьсот тысяч долларов – это большие деньги, учитывая нынешнюю стоимость жизни и высокие налоги. Я не жалуюсь на свой доход от передачи – глупо отрицать, что он превышает доходы девяноста процентов населения в стране, – но даже я не смог бы с легкой душой расстаться с назначенной вами суммой. Поэтому, когда вы устанавливаете цену за место в «Гибернаторе» в пятьсот тысяч долларов, вы фактически обусловливаете, что девяносто процентов всех американцев после смерти станут пищей для червей, в то время как несколько миллионов богатых людей будут иметь шанс сберечься для вечности. Я вполне разделяю недовольство тех, кому кажется, что сохранение жизни не должно становиться объектом товарно-денежных отношений. Так ли уж не правы те, кто призывает к передаче технологий сбережения тел после смерти…

– Коммунисты! – прокричал, перебивая Джека, Говардс. – Разве непонятно? Все они – коммунисты или подставные лица красных. Посмотрите на Советский Союз, посмотрите на Китай… есть ли у них там программы гибернации? Нет, конечно, потому что таковые могут быть реализованы только в здоровой системе частной инициативы. «Гибернация – всем и каждому» – на деле означает «никакой гибернации ни для кого». Коммунисты хотели бы…

– Но разве вы не лучший союзник коммунистов в Америке? – вмешался Джек, нажимая на педаль и тем давая понять, что ему нужна реклама через три минуты.

– То есть вы сейчас назвали меня коммунистом, так? – Говардс беззвучно усмехнулся и покачал головой. – Вот так номер, мистер Баррон. Вся страна знает, с чего вы начинали, – и теперь…

– Давайте от моего прошлого перейдем к вашему настоящему. Я вас в коммунизме вовсе не обвинял. Но вы, скажем так, невольный союзник красных. Я имею в виду вот что, если говорить по существу: тот факт, что менее десяти процентов населения – а назовем-ка их, забавы ради, «эксплуататорами рабочего класса», – получают шанс жить вечно, в то время как остальные вынуждены умирать навек и послушно терпеть такую несправедливость, не может не настораживать гуманную общественность. Это ли не лучший аргумент против мира чистогана и наживы, о каком только могли мечтать коммунисты? Разве ваш Фонд – не лучший пропагандистский элемент в распоряжении красных?

– Уверен, ваша аудитория не проглотит эту чушь, – сказал Говардс («Знаешь же – еще как проглотит, и добавки попросит», – чуть не жмурясь от удовольствия, отметил Джек). – Сейчас я постараюсь объяснить свои принципы так, чтобы даже вы поняли, мистер Баррон. Поддержание гибернаторов в рабочем состоянии обходится в огромные суммы, равно как и исследования по созданию и сохранению жизни. Все это стоит миллиарды долларов в год. Это большая цена. Такую не может позволить себе советское правительство… равно как и американское. Такие огромные усилия тоже надо как-то финансировать, и единственный возможный путь – подключить денежные средства моих клиентов. Если бы правительство замораживало каждого без исключения мертвеца, страна бы обанкротилась в рекордные сроки. Фонд, заставляя гибернированных платить за собственное содержание, вкладывает все средства в передовые научные исследования – и предпринимает хоть какие-то шаги на пути к мечте о человеческом бессмертии. Система, возможно, неидеальная и в чем-то даже несправедливая, но это единственная рабочая система. Уверен, тут не нужно большого ума, чтобы разобраться…

«Пять баллов тебе, Бенни, – признал Джек. – Дело в том, что ты, по сути, прав. Если бы мы скормили червям тех немногих, кто сейчас лежит в спячке, мы бы не смогли поместить в спячку остальных; и даже если на каждого впавшего в спячку погибнет тысяча человек – что ж, жизнь в принципе несправедлива. Сильный побеждает, проигравший платит. Но ты как-то уж слишком прав для этого шоу… а разговорчик у нас наклевывается тяжелый, и не жди с моей стороны поблажек».

– Конечно, я осознаю суровую экономическую реальность, – сказал Баррон, когда на телесуфлере замигала надпись «2 минуты». – Я осознаю ее, ибо я жив, здоров, и мне всего тридцать восемь лет. Доллары, здравый смысл и все такое – по документам с вашим Фондом все в порядке. Конечно, я понимаю это, мистер Говардс. Но кто знает, сохранил бы я столь же философский взгляд на вещи, будучи на пороге смерти? А вы сами, мистер Говардс? Вот мистер Гарольд Лоупэт – он разорен частными клиниками, жизнь стремительно ускользает от него… а вот вы, пышущий здоровьем мужчина в костюме за двести пятьдесят долларов, при помощи чистой логики объясняете родственникам мистера Гарольда, что экономически несообразно предоставить ему шанс вернуться к жизни, рано или поздно…

К удивлению Джека, Говардс, казалось, был искренне впечатлен его словами. Диковатое полубезумное выражение промелькнуло в его глазах, складки на шее заметно задрожали. Он пробурчал что-то неясное… и замер. Чтоб василиск – да обратился в камень? Чтобы у Бенедикта Говардса вдруг взыграла совесть?..

– Что с вами, мистер Говардс? – спросил Джек Баррон. – Разве вы не способны осознать ситуацию? Что ж, миссис Пуласки, думаю, вы можете помочь мистеру Говардсу. Направьте камеру видеофона на отца, пожалуйста, – и подержите ее ровно.

«Винс сегодня на высоте», – отметил Баррон, пока Геларди расширял крохотный кадр с Долорес Пуласки почти до полноэкранных масштабов. Видео продемонстрировало стены с ровной больничной покраской, вазу с увядшими цветами, потолок… и образ до того хорошо известный и архетипичный, что едва ли можно было подыскать что-то убедительнее, или мощнее, или просто лучше: изможденное, убитое жизнью лицо старика, из ноздрей тянутся пластиковые трубки, на лбу пластырем закреплен датчик… Долорес выбрала довольно-таки странный, но небывало удачный ракурс – благодаря ему казалось, будто сомкнутые веки Гарольда Лоупэта смотрят прямо на съежившегося в левом нижнем углу экрана Бенедикта Говардса – как мстительная тень отца Гамлета, как страшный титан, готовый раздавить и растереть в пыль букашку-человека.

«60 секунд» – просигналил телесуфлер.

А Джек Баррон, используя редкий для его эфиров трюк – беря на себя роль призрачного «голоса-за-кадром», – вырезал на лице Говардса отчетливую маску ужаса и ярости словами, разящими как кинжалы:

– Смотрите, мистер Говардс, – так выглядит смерть. Это не доход в пятьсот тысяч баксов на ваших счетах – это человек, и он умирает. Посмотрите на него… на его страдания… на то зло, что пожирает его за этой маской. Но это не маска, мистер Говардс, – это лицо человека, лицо жизни, и эта жизнь вот-вот угаснет навсегда. Всех нас ждет этот исход, не так ли? И меня, и миссис Долорес, и Гарольда Лоупэта. Все мы будем бороться за еще один вздох, еще один момент жизни, прежде чем Великое Ничто поглотит нас. И, конечно, нехватка пятисот тысяч долларов гарантирует людям это самое Ничто. Достаточно ли этой суммы, этих священных Денег, чтобы оценить человеческую жизнь? Один коммерсант однажды уже продал чужую жизнь за тридцать сребреников, мистер Говардс; всего за горстку монет – жизнь Иисуса Христа. Но жизнь людей в гибернаторах стоит больше, даже с учетом всей накопившейся инфляции. Верите ли вы, что жизнь любого человека стоит больше денег, чем когда-то запросили за жизнь Спасителя?

Геларди заполнил экран лицом Бенедикта Говардса, белым, точно мел. Безжалостный крупный план высветил каждый прыщик, каждую царапину от бритвы, все зияющие поры, крупные, как кратеры на Луне. Говардс пронзал зрителей растерянным взглядом хищного зверя, угодившего в капкан, – и голос Жука Джека Баррона припечатал:

– Посмотрим, что ответит нам Бенедикт Говардс, после короткой рекламы.

«Божечки! – подумал Джек, выдыхая в перерыве. – В такие моменты я сам себя пугаю!»

– О, он очень хочет с тобой поговорить! – сообщил голос Винса Геларди по внутренней связи, пока крутился рекламный ролик. – Кажется, у него там кондрашка назревает.

Баррон глянул на ухмыляющегося Геларди, дал ему знак отсчитать девяносто секунд – и вывел лицо Бенедикта Говардса на маленький экран видеофона номер два. Голос Бенни взорвался посреди тирады:

– …и брошу тебя с потрохами этим сраным акулам! Никто не имеет права так себя вести с Бенедиктом Говардсом. Оставь меня в покое, сумасшедший ублюдок, иначе я тебя сниму с эфира и отправлю в тюрьму за клевету, прежде чем…

– Тише, Говардс, – бросил Баррон. – И прежде чем снова начать кричать, вспомни, что этот разговор идет через диспетчерскую, а не по частной линии. – Он взглянул на Говардса как можно более выразительно, как бы сообщая: уймись, мы все еще торгуемся, не вскрывай карты раньше срока. – Ты знаешь, где происходит наш разговор, и у тебя есть что-то около минуты, прежде чем мы снова выйдем в эфир, чтобы дать мне повод уволиться, – но речь не об угрозах. Я угрозы не люблю. Давай-ка расскажу, что произойдет с тобой в следующем сегменте. Я разорву тебя на куски, конечно же, но оставлю ровно столько, чтобы ты смог утереться полотенчиком во время следующей рекламы и спасти то, что осталось от твоей задницы. Если не хочешь ломать голову – выполни мои условия сейчас. А мы оба знаем, о каких условиях речь.

– Не угрожай мне, проклятый клоун! – взревел Говардс. – Увольняйся, или я просто повешу трубку, а когда я с тобой разберусь, ты не сможешь устроиться даже на чистку выгребных ям в…

– Давай, повесь трубку, – подначил его Джек, когда на суфлере высветилось сообщение «30 секунд». – У меня в очереди висит пять звонков – таких же, как первый, только чуть более убогих, – чтобы забить эфир до конца шоу. Мне не нужно твое личное присутствие на горячей линии, чтобы прикончить тебя. Так или иначе, ты узнаешь, что не стоит со мной шутить, потому что, ежели не дотерпишь до следующей рекламы, твой маленький милый законопроект будет обречен, а Фонд перед всеми выставится в таком свете, что и сам Иуда Искариот не показался бы хреновой кандидатурой на пост твоего нового специалиста по связям с общественностью. Как тебе такое, господин Большая Шишка?

– Ты грязный ублюдок…

Геларди вовремя оборвал Говардса, когда на телесуфлере загорелось «В ЭФИРЕ».

Джек улыбнулся собственному изображению, заполнившему монитор, – взгляд одного-единственного человека, через миллионы электронных цепей-трансляторов направленный в самое сердце народных масс, – и ощутил, как причудливая первобытная радость, сродни головокружительной эйфории, переполняет его изнутри. Это было нечто посильнее даже предвкушения партии в покер с флэш-роялем на руках. Баррон чувствовал, как старый сок течет по венам, как позабытая радость мини-большевика из Беркли, охотника за головами богачей, просыпается в нем. Яремная вена жертвы – близко, и перед миллионом взглядов, доставленных к нему услужливыми электрическими системами, на том самом миру, где и смерть красна, Джек отдался инстинкту хищника, очень хорошо осознавая, что не знает, как поведет себя дальше – и это его очень даже устраивает.

Геларди поместил Говардса в небольшую «ложу» в левой части экрана – демонстрация миссис Пуласки закончилась, – и Джек взял слово:

– Итак, мы снова в эфире, мистер Говардс. Разнообразия ради потолкуем о деньгах – эта тема у вас, полагаю, любимая. Итак, деньги… Как думаете, сколько… гм… клиентов у вас рассовано по холодильникам? Разумеется, меня интересуют примерные цифры, а не какие-то там точные показатели.

– В гибернаторах Фонда размещено уже более миллиона человек, – ответил Говардс, и Джек ясно видел, как он держится предельно настороже, пытаясь угадать, с какой стороны прилетит неизбежный удар. – Уже одно это подтверждает: гибернация – не привилегия для узкой прослойки. Миллион человек с надеждой на вечную жизнь в счастливом будущем – это уже…

– Рекламные речевки лучше пока приберегите, мистер Говардс, – срезал Джек. – О’кей, миллион… красивое круглое число. Давайте продолжим подсчеты. Сколько, на ваш взгляд, стоит содержание тела в криогенной спячке в течение года?

– Невозможно с ходу назвать даже среднюю цифру, – сказал Говардс. – Тут необходимо подсчитать стоимость подготовки к гибернации, стоимость самой гибернации, показатель амортизации оборудования, суммарную стоимость хотя бы наиболее подверженных износу комплектующих, затраты на электроэнергию, зарплату персонала, налоги, страховки…

– Да, это целый финансовый оркестр, – признал Джек. – Но назовите, если не затруднит, самую щедрую среднюю цифру – чтобы никакой скупости… – «Приценись-ка получше, – подумал он. – Реальный ценник ну никак не может превышать тридцати тысяч долларов за охлажденное мясное ассорти в год. Бенни это знает, так что дам-ка я ему поблажку». – Ну, допустим, пятьдесят тысяч долларов на одного клиента в год. Разумно, как считаете? Или я слишком прижимист… или чрезмерно щедр? Когда дело касается денег, я – сущее бедствие, о чем не устает мне напоминать бухгалтерский отдел каждый год, примерно пятнадцатого апреля…

«Тебе сейчас страшно, не так ли, Бенни? – подумал Джек. – Ты не знаешь, к чему я тебя веду, но нутром чуешь: впереди капкан. И даже запах, способный подсказать, что именно в этот капкан положено, до тебя не доносится».

– Итак, чтобы купить процедуру спячки, нужно передать Фонду минимум пятьсот тысяч долларов на покрытие расходов – так?

– Мы ведь уже обсудили это, – пробормотал Говардс, явно не уверенный в том, что будет дальше.

– Верно, – согласился Джек, посылая сигнал Винсу выключить звук входящего звонка. Он посмотрел прямо в камеру, наклонил голову вперед, собирая темные тени, отраженные от столешницы, и отблески психоделического фона во впадинах-озерах своих невинных мальчишеских глаз, и весело ухмыльнулся. – Ну что ж, дорогие друзья, цифры у нас есть, а теперь давайте проведем некоторые расчеты. Следите за мной внимательно, контролируйте – по рукам? Я не очень хорош в математике. Умножим количество тел в гибернаторах на пятьсот тысяч… сколько у нас там нулей… одиннадцать, верно? И это пятьсот миллиардов долларов – я же прав? Получается, у Фонда – как минимум пятьсот миллиардов долларов ликвидных активов! Это совсем не мелочь! Примерно половина оборонного бюджета США, если не ошибаюсь. Ну что, дорогие мои студенты, а теперь еще одна маленькая задачка с умножением. Пятьдесят тысяч долларов – уход за одним телом в год… умножим эту сумму на миллион тел, рассованных по гибернаторам… красивое круглое число… это пятьдесят миллиардов долларов. Теперь предположим, что я, создав накопительный счет в банке на пятьсот миллиардов долларов, могу рассчитывать ну хотя бы на десять процентов в год. И это эквивалентно… пятидесяти миллиардам долларов, так? Какое совпадение! Столько же, сколько и расходы Фонда… одна десятая, считайте внимательно, друзья, – десять процентов от капитала Фонда. Ух ты, какие забавные цифры! – Готовясь к финальному удару, Джек дал знак Геларди запустить двухминутный отсчет до следующей рекламы и снова включить звук Говардса.

– К чему все это, черт возьми? – огрызнулся Говардс. – Вы явно не налоговый инспектор, Баррон.

– Терпение, мистер Говардс, терпение, – пробормотал Джек с намеренно раздражающей медлительностью. – Теперь займемся простым вычитанием. Вычтем пятьдесят миллиардов расхода из пятидесяти миллиардов годовых процентов по оплаченным ликвидным активам – получаем ноль, верно? Ноль – это цена, до которой содержание тел в ваших гибернаторах снижают одни лишь проценты на пятьсот миллиардов ликвидных долларов. Ноль – значит ноль, зеро. Как ловко! Именно так вы сохраняете свой статус некоммерческой организации, освобожденной от налогов, я прав? Расходы балансируют доходы. Пятьсот тысяч долларов, вкладываемых каждым из клиентов, – это никакой не доход, выходит? Формально деньги вам даже не принадлежат – именно такое обстоятельство удерживает волосатые ручонки налоговиков подальше от вашей кассы. Боже, была бы у меня такая бухгалтерия – да я бы…

– К чему вы клоните, Баррон? – спросил Говардс с абсолютно неубедительной гримасой недоумения.

– К пустяковому вопросу про пятьсот миллиардов долларов, – отчеканил Джек, когда на табло суфлера замигало: «60 секунд». – Пятьсот миллиардов долларов, не облагающихся налогом и потому чистеньких, как попка Барбареллы, открытых для любых манипуляций, кроме вышеупомянутых расходов на содержание спящих. Кого вы хотите надуть, мистер Говардс? Ваших приблизительных актуальных накоплений достаточно, чтобы предложить бесплатную спячку всем мужчинам, женщинам и детям, умирающим каждый год здесь, в Соединенных Штатах, – а может быть, даже заодно и в Канаде, не так ли? Подумайте только, пятьсот миллиардов долларов капитала… но Гарольд Лоупэт и миллионы ему подобных умирают и исчезают навсегда, а вы жалуетесь на внимание к вашей персоне. Что вы делаете с этими деньгами, Говардс, – купаетесь в них? У вас, должно быть, в карманах огромные дыры – иначе я никак не могу объяснить тот факт, что…

– Но… исследования! – отчаянно прохрипел Говардс. – Без научных исследований…

Геларди, уже предвидя отмашку Баррона, вывел на табло «30 секунд» и выключил звук.

– «Исследования»! – издевательски передразнил Джек. Его образ теперь заполнял весь экран монитора – маска праведного негодования хмуро взирала на многочисленную (сто миллионов глаз! Посчитай их всех, Бенни Говардс!) преданную аудиторию. – Ну да, конечно же, научные исследования – но чего? Вопроса о том, как купить голоса в Конгрессе, чтобы ваша маленькая монополия мечты обрела защиту закона? Вопроса о том, как овладеть сразу всеми губернаторами и сенаторами… и, чем черт не шутит, еще и завести персонального кандидата в президенты? Я не люблю говорить плохо о мертвых – умерших, к счастью, навсегда, – но вы были ужасно близки с неким покойным сенатором, проводившим весьма щедро финансируемую кампанию по выдвижению кандидатуры на пост президента от Демпартии, не так ли? Это тоже графа в расходах на «исследования»? На исследования потрачено пятьсот миллиардов долларов, а такие люди, как Гарольд Лоупэт, мрут кругом каждый день. Исследования! Да, давайте поговорим об исследованиях! У нас будет прорва времени, чтобы обсудить научные – ну или политические, понятия не имею, – исследования стоимостью в целых пятьсот миллиардов долларов после рекламы от нашего относительно бедного спонсора.

Пока шел финальный сегмент рекламы, Баррон чувствовал странное полуманиакальное возбуждение – зная, что сконцентрировал силы, способные сокрушить Фонд. Все решится в ближайшие несколько минут, если Бенни не окажется достаточно умен, чтобы спасовать. Пятьсот миллиардов долларов! «Я никогда об этом не думал, – осознал вдруг Джек. – Что, черт возьми, ты делаешь с таким-то богатством? Черт, да ты смог бы купить Конгресс, президента и Верховный суд, если бы только захотел. Тут какая-то грандиозная афера – как так вышло, что Бенни Говардс стал сильнее всех в стране? Конечно, здесь и сейчас, в моем прямом эфире, он – не более чем бедолага, огребающий по первое число. Но почему кажется таким верным делом прижучить Бенедикта Говардса? Может, Люк и Моррис не такие уж и пустобрехи, какими кажутся?»

Он установил контакт с видеофоном номер два, и Говардс, чьи глаза теперь сузились до холодных рептильих щелочек, уставился на него с крошечного экрана – образец в янтаре.

– Что ж, Баррон, – сказал Говардс холодным деловым голосом. – Тут твоя взяла. Мы оба уже играли в твою игру – и оба знаем, что я тебе в ней не ровня. Ты крепко проехался по мне, и я серьезно пострадал. Возможно, ты можешь причинить мне куда больше вреда, чем я думал, – но предупреждаю: если ты не возвратишь мне пару очков, я уничтожу тебя, очень быстро уничтожу. Не пытайся сыграть грязно – ты прекрасно знаешь, что мне под силу тебя показательно выпороть. Продолжай в том же духе – и поймешь, в чем сила моих денег: если будет нужно, я каждый лишний пенни пущу на то, чтобы размолоть тебя в фарш. Потеряешь ты куда больше, чем прайм-тайм в эфире, это я тебе гарантирую. Я могу начать копаться в твоих налоговых декларациях за последние десять лет, могу подать на тебя в суд за клевету и купить расположение судьи… и это только то, что с ходу приходит мне в голову. Играй со мной, но помни, что можешь потерять… и что все еще способен обрести.

Эти слова разбудили Джека, как ведро ледяной воды, выплеснутое в лицо. «Конечно, я могу мокрого места от Бенни не оставить, – подумал он. – Но тогда – прощай, «Жук Джек Баррон»… прощай, бесплатная спячка… и Бог знает, что еще этот ублюдок может со мной сделать. Мое упрямство впишет меня в историю только как камикадзе». Ему пришли на ум строки из старой песенки Дилана:

Конечно, и Джек мог обмануть Бенни, и Бенни мог надуть его.

Строго говоря, в этой войне они оба немножечко блефовали.

Светящаяся надпись сообщала Джеку с телесуфлера, что у него есть шестьдесят секунд, чтобы разыграть свои карты.

– Послушай, Говардс, – сказал он. – Мы можем погубить друг друга. Можем объединить усилия – и потушить огонь. Все зависит от тебя, дружище. Ты знаешь, чего я хочу и почему. Мне нужна вся правда, это вопрос принципа. Может быть, я блефую – ладно, раскрой мой блеф! Призываю тебя сделать это немедленно. Но сначала спроси себя, стоит ли оно того, стоит ли риск потерять то, что можно выиграть? Я – дурак, Говардс; спору нет. Но возьми в расчет следующее: я опасный дурак, и я тебя не боюсь. А ты так уж уверен, что совсем не боишься меня?

Говардс долго молчал, закусив губу, а затем сказал:

– Хорошо, я понял. Предлагаю вот что: ты вытащишь меня из этой передряги, и потом мы будем спорить на твоих условиях. Тебя это устраивает?

«30 секунд». Полминуты, чтобы определить ход остальной части трансляции – и все ее последствия. «Это – самая безоговорочная капитуляция, какую только можно надеяться получить от Бенни, – сказал себе Джек. – Если Бенни готов поступиться принципами уже сейчас, просто за то, чтобы ты снял его с крючка, – подумай, что он может сделать дальше. У него козырей в достатке – и да, не стоит списывать со счетов пятьсот миллиардов баксов Фонда, – но он не знает, что за козыри есть у меня. Люк, Моррис и их маленькая вендетта все еще у меня в рукаве. Этого уже достаточно, чтобы правильно блефовать против Бенни, когда придет время финальной разборки. Так и быть, Бенни, я сниму тебя с крючка – ну, по крайней мере, добивать не стану. Я оставлю тебя истекающим кровью, но живым».

– Идет, Говардс. Этим вечером твое положение не ухудшится, но, конечно, не жди, что в ближайшие десять минут ты наберешь много очков в свою пользу. Все, что я сделаю, это немного запутаю зрителей.

– Но ты загнал меня в угол, – простонал Говардс. – Как ты собираешься вытащить меня оттуда, сохранив мою шкуру в целости?

– А вот это уже мое дело, – заявил Джек, криво улыбаясь и всем своим видом показывая, что ситуация под контролем. – Ты что, не доверяешь мне как профессионалу, Бенни?..

На телесуфлере как раз промелькнуло «В ЭФИРЕ», и Геларди поместил Говардса в ту же «ложу», что и раньше, – на символическую скамейку подсудимых.

– Ну, о чем мы говорили? – спросил Джек (возвращаться назад нужно постепенно, не заходя слишком далеко). – Ах да, исследования! Пятьсот миллиардов долларов выделено на исследования. Учитывая, что Фонд не облагается налогами, я считаю, что американский народ имеет право знать, в какие-такие исследования вбуханы их деньги. И каков годовой бюджет этих исследований, мистер Говардс? Прошу, не юлите при ответе – мы ведь можем сравнить ваши показания с теми, что находятся в руках ребят из налоговой.

– Бюджет составляет тридцать – сорок миллиардов долларов, – сказал Говардс.

Баррон поручил Геларди дать Говардсу половину экрана, выведя его из «подсудимых» в «игроки».

– Это же мелочь по сравнению с пятью сотнями миллиардов, вам не кажется? – спросил он, смягчив тон голоса. «Давай, мужик, – мысленно телеграфировал он, – хватайся за шнур и подтягивайся – не жди, что я выдерну твою задницу из пекла в одиночку».

– Вы повторяете «пятьсот миллиардов» раз за разом, – сказал Говардс, – но, очевидно, не понимаете, что это за актив. Если бы вы изучили контракт на гибернацию, то узнали бы, что пятьсот тысяч долларов каждого из клиентов не передаются исключительно Фонду. В момент клинической смерти ликвидные активы идут в трастовый фонд, управляемый нами, до тех пор, пока клиент остается биологически и юридически мертвым. Но когда его вернут к жизни, весь капитал, внесенный в трастовый фонд, вернется ему, и собственностью Фонда останутся только проценты и доходы от периода пребывания клиента в спячке. Как видите, эти пятьсот миллиардов не присвоены – Фонд не имеет права их тратить. Несомненно, это огромная сумма, но мы должны хранить ее в целости, как резерв, в ожидании того дня, когда мы сможем возродить наших клиентов и возвратить им долю капитала. Фонд, по сути, работает как банк. Банк не может потратить внесенные деньги – и мы не можем потратить эти пятьсот миллиардов долларов, потому что на самом деле они не наши.

«Нельзя передать ему безоговорочное преимущество, – подумал Джек. – Если надобно отступить, то спешка мне противопоказана».

– Но капитал такого рода быстро растет, если только человек, управляющий им, не оказывается полным идиотом или не выбрасывает деньги на скачки, – заметил он. – Как вы только что признали, все проценты принадлежат Фонду. Значит, у вас есть-таки ликвидные миллиарды – чистенькие, прозрачненькие, и далее по списку. Я прав?

Говардс отреагировал немедленно. «Ну вот, забрезжил и перед нашим тугодумом свет», – не без странной гордости отметил Джек.

– Да, вы правы. Но наши расходы огромны… что-то около пятидесяти миллиардов в год на содержание… и это съедает все проценты на первоначальный капитал. Таким образом, сорок миллиардов на исследования должны быть получены из прибыли от инвестиций в наш собственный капитал. В конце концов, если бы мы начали тратить деньги Фонда на исследования, мы бы вскорости обанкротились.

Внезапно, почти против своей воли, Джек осознал, что Говардс вручил ему оружие, способное превратить первую часть шоу в любовную ласку. «Черт, – подумал он, – а ведь Бенни лично заинтересован в том, чтобы все эти быстро замороженные люди были мертвы! В тот день, когда он сможет их разморозить и возродить, он потеряет свой трастовый фонд в пятьсот миллиардов долларов. Ударь его этим копьем, и он никогда не оправится… но – нет, нельзя! Нельзя! – напомнил он себе. – Бегемота надо тащить из болота, а не втапливать еще глубже».

– Итак, средства вложены в исследования, – неохотно признал Баррон, отказываясь от решающего удара. – Сорок миллиардов долларов – это все еще очень крупный бюджет для исследований… более чем достаточно, чтобы покрыть… много интересных вещей. Почему бы вам не рассказать нам, на какие именно изыскания вы тратите все эти деньги?

Говардс возмущенно уставился на него. «А ты чего ожидал, Бенни? – изумился про себя Баррон. – Я ведь все еще должен держать марку Жука – вцепиться и не отпускать, верно?»

– Во-первых, поймите уже – люди в наших гибернаторах мертвы. Как на кладбище. Все, что дает криогенная спячка, – предохраняет тела от разложения. И эти тела – просто трупы. Я не ученый, да и вы тоже, Баррон, но вы можете себе вообразить, сколько опытов нужно поставить, прежде чем можно будет по-настоящему вернуть мертвого человека к жизни. И все это стоит немало. Кроме того, необходимо найти методы лечения болезней, приведших к смерти наших клиентов. В подавляющем большинстве случаев они умирают от старости, и это – как раз самый крепкий орешек: лекарство от старости. Подумайте сами: ну, вернем мы к жизни девяностолетнего клиента… если не будет способа подавить его старение, он почти сразу же снова умрет. Теперь понимаете, насколько глобальные задачи стоят перед нами? Пути их решения – это миллиарды долларов в год, траты на протяжении десятилетий, если не столетий. Человек в моем положении должен быть предельно дальнозорким, почти что провидцем… – На мгновение взгляд Говардса мечтательно затуманился – видимо, перед ним представали манящие картины будущего.

В голове Баррона промелькнула мысль: возможно ли, что вся эта затея с погружением тел в криосон была грандиозной аферой? Способом заполучить очень-очень-очень много денег – и использовать их на что-то другое? Что, если Фонд – гигантский пирог, который можно слопать на глазах у дураков? Вся программа гибернации бесполезна, если ученые под началом Говардса не победят старение. «Чего на самом деле стоит этот бесплатный контракт на гибернацию? – призадумался Джек. – Возможно, я продаюсь чересчур дешево. Но то, как Бенни распинался о бессмертии в моем офисе – нет, это что угодно, только не рекламный трюк: он был на все сто процентов серьезен. Конечно, есть тут свои подводные камни… зачем так спешить с решением проблемы воскрешения, если это будет стоить ему пятисот миллиардов? Но он без ума от возможности жить вечно. И даже не особо-то тянет сомневаться в том, что ученые Фонда реально трудятся над поиском уничтожения смерти, и в том, что основная часть инвестиций направлена на научную работу. Если вдруг работа будет сделана и цель достигнута, сколько еще остолопов готовы будут разориться на те же самые пятьсот тысяч долларов? А тут еще инфляция… Ох, Бенни, дорогуша, – нам двоим нужно славно потолковать тет-а-тет».

Джек прикинул свой финальный выпад. Последний шанс задеть жизненно важный нерв противника – и пронаблюдать реакцию. Нужен еще вопрос, один маленький вопросик…

«3 минуты» – горело на телесуфлере.

– Однажды все люди будут жить вечно благодаря Фонду бессмертия человечества, – напевно проговорил Баррон.

– Э… что? – спросил Говардс, резко фокусируя взгляд, как человек, вышедший из транса.

– Я просто процитировал лозунг Фонда, – сказал Джек. – Разве не в этом его настоящая цель? Я имею в виду, все деньги, потраченные на гибернацию, будут вложением в воздух, если бессмертие не будет достигнуто, верно? Какой-нибудь старикан отдает пятьсот тысяч, чтобы через сто лет его разморозили… и пару лет спустя все равно умирает от старости. И это – бессмыслица, как вы верно заметили. Программа гибернации – это способ сохранить часть сегодняшних мертвецов, чтобы они могли обрести бессмертие в будущем, когда вы и ваши ученые со всем разберутся. Люди на излете молодости, вроде меня, и граждане этой страны, отвечающие клише «среднестатистический американец», должны быть всячески заинтересованы в том, чтобы Фонд работал исправно – на то и лозунг. Значит, либо кто-то помешан на серьезных поисках вечной жизни… либо дело попахивает мошенничеством поистине фантастических масштабов. Так, мистер Говардс?

– Но… эм, гм… конечно же, мы ищем способ жить вечно! – Говардс начал заикаться. Его глаза снова сузились в рептильи щелки. – В конце концов, у нас «Фонд бессмертия человечества», а не «Фонд всеобщей заморозки». Бессмертие – наша цель, и на самом деле мы тратим миллиарды на поиски, и…

Говардс явно где-то темнил. «2 минуты» – горело на суфлере.

«Я, конечно, задел какой-то нерв, – рассудил Джек, – но какой именно? Бенни выглядит так, будто едва-едва не проболтался о чем-то очень важном и совершенно секретном… Всего сто двадцать секунд, чтобы понять, о чем именно».

– Ну, мне кажется, – сказал Баррон, – раз ваш Фонд освобожден от налогов и поскольку, по вашему собственному признанию, он тратит миллиарды на исследования бессмертия, а часть этих миллиардов косвенно является общественными деньгами… почему же вы хоть иногда не оповещаете американский народ о ваших удачах, о достигнутом прогрессе? Как продвигаются эти ваши безумно дорогие научные изыскания?

Говардс бросил на него ядовитый взгляд. «Не лезь», так и читалось в нем.

– Ученые Фонда прорабатывают множество сценариев достижения бессмертия, – чеканя слова, проговорил Говардс. «Надо следить за временем», – напомнил себе Джек. – Одни – более перспективные, другие – менее… Но мы считаем своим долгом рассмотреть каждую возможность.

Баррон трижды вдавил педаль, и Винс предоставил ему три четверти экрана, а Говардс снова оказался на «скамье подсудимых», пока мигала надпись «90 секунд».

– Как насчет того, чтобы привести нам несколько примеров? – спросил Джек. – Может, поделитесь с нами, какое направление на данный момент самое перспективное? И далеко ли вы продвинулись?..

– Думаю, было бы неправильно питать ложные надежды – еще слишком рано, – вежливо произнес Говардс, но Джек почувствовал, что что-то не так. Бенни слишком плотно сцепил зубы? Он напуган? Он угрожает? – Обсуждать детали на данный момент – опрометчиво…

«Но ложные надежды – это твой хлеб с маслом, – подумал Джек. – Так почему бы тебе прямо сейчас не толкнуть маленькую рекламную речь? Чего стесняться-то?»

– Значит ли это, что деньги потрачены, а воз, как говорится, и ныне там? – тоном едкого недоверчивого циника рявкнул Джек. – Если да, это может означать лишь одно из двух: или так называемые ученые, работающие на вас, – сплошь шарлатаны или идиоты, или… или деньги, заложенные вами в бюджет на исследования бессмертия, пойдут на что-то другое – например, на продвижение законопроекта о монополии через Конгресс, или политические кампании, или…

– Не завирайтесь, Баррон! – возопил Говардс и вдруг снова впал в странный полутранс. – Вы не знаете, о чем говорите! Прогресс есть. Прогресс такой, что вам и не снилось… – И тут Говардс вздрогнул – будто обнаружил, что теряет самообладание, и спохватился.

Баррон подал сигнал Геларди, чтобы тот включил полноэкранный режим. «Где-то тут и зарыта собака, – подумал он. – Большая такая собака, крупной породы… здоровенная такая псина – и ее обсуждать в эфире мы не можем. Что ж, наше время истекло очень вовремя».

– Ну вот и все, друзья, – сказал он. – Наш эфир подходит к концу. Это был жаркий час, не так ли? А если вас все еще что-то беспокоит, то в следующую среду вам останется только взять в руки видеофон и набрать код города двести двенадцать, девять-шесть-девять-шесть-девять-шесть-девять, и мы с этим разберемся. А пока – с вами был Жук Джек Баррон!

Пошел финальный сегмент рекламы.

Едва образ Джека исчез с экрана, как в интеркоме прозвучал голос Геларди:

– Говардс хочет переговорить…

– Перехочет, – резко бросил Джек. – Сейчас я с ним болтать не стану ни за какие, мать их, коврижки.

Геларди, стоя у окна в диспетчерскую, сделал вид, что рвет на себе волосы.

– Я никогда не видел ни одну из твоих жертв настолько взволнованной, – сказал он. – Если ты не остудишь его, все наши видеофоны расплавятся. И слышал бы ты, Джек, какими словами он нас сейчас кроет…

Джек Баррон уловил знакомое чувство удовлетворенной усталости, снисходившее на него после каждого удачного эфира – и, как обычно, подумал о том, чтобы подцепить где-нибудь девицу, провести с ней ночь… а потом вдруг вспомнил. Дням его бессмысленного, бестолкового блуда – конец! Он пойдет домой, и там будет Сара… Сара ждет его! Наконец-то все изменилось в лучшую сторону!

– Ну же, Джек, бога ради, успокой Говардса раз и навсегда, – простонал Геларди.

«С чего бы мне его успокаивать? – подумал Джек. – В последние несколько минут эфира я проехался по чему-то реально важному. Говардс чуть не сболтнул лишку… как раз из-за того, что я не стал его успокаивать. Пусть хорошенько прокипятится изнутри до момента нашей встречи… и, ты уж прости, Винс, но это рандеву пройдет без твоих соплей».

– Дай ему номер моего домашнего телефона, – сказал Джек. – Если это его не успокоит, скажи ему, чтобы он шел лесом. А еще лучше – дай ему мой номер телефона и отправь его лесом. Так и скажи ему… скажи, что гора не пойдет к Магомеду, так что пускай Магомед валит к гребаной горе.

– Ну ничего себе! Мы же не хотим, чтобы Говардс пошел на нас войной, верно?

– Это моя забота, Винс. Я держу руку на пульсе… и знаю, что делаю.

«Да, – сказал Жук Джек Баррон, – я прекрасно знаю… и об этом вскорости узнает еще и мистер Важная Шишка Бенни Говардс».