– Выходи за меня замуж, Кэрри, детка, – взмолился Джек Баррон, поглощенный пылом долгой совместной ночи, когда утреннее солнце засияло сквозь прозрачный купол потолка спальни и пролило свет на зеленую пластиковую траву, на увитый плющом каркас кровати, на искусственные растения на полу патио, на розовую плоть Кэрри Дональдсон в наряде Евы.

Кэрри пробормотала некий неразборчивый сарказм в подушку. «Ей тяжко просыпаться, – подумал Баррон. – Терпеть не могу женщин, напоминающих поутру увядшие орхидеи. Сара вот вставала раньше меня – и запрыгивала на меня просто для того, чтобы разбудить, и никак иначе! Что ж, мисс Дональдсон, в том, что произойдет дальше, виноваты только вы сами».

Он протянул руку назад, копаясь в искусственном плюще у изголовья кровати, щелкнул выключателем на панели управления и стал ждать реакции, когда стенная дверь, ведущая во двор, отодвинется в сторону, впуская с улицы прохладу майского утра. Кэрри вскрикнула и инстинктивно прижалась к нему, оторвалась от подушки и рыкнула:

– Прикрой мою задницу, чертов садист, – я замерзаю!

Джек, довольно посмеиваясь, оставил консольный реостат в промежуточном положении – и нагревательные спирали, встроенные в матрас, начали излучать тепло, распаривая их с Кэрри голые тела и противодействуя холодной температуре внешнего мира.

– Вот, уже лучше, – сказала Кэрри, перекатываясь на спину. Ее маленькая грудь задорно подпрыгнула поверх острых ребер. Верхняя часть ее бедер все еще алела, подметил Баррон с удовлетворением альфа-самца. – Знаешь, я, похоже, понимаю, как себя чувствует сейчас этот твой Бенедикт Говардс.

– И как же? – Джек уставился на нее, вопросительно приподняв бровь.

– Жестко трахнутым, – сказала Кэрри Дональдсон с циничной улыбкой.

Баррон рассмеялся, но без искренности, сугубо формальности ради. Кэрри была лучшей в постели, хотя и очень «по-американски» лучшей. Он смотрел на ее холодное угловатое лицо, на длинные черные волосы, собранные в хвост и не растрепавшиеся после целой ночи наслаждений, гадая, что же у нее внутри. Она слишком хорошо занималась любовью, чтобы это было притворством, но где же связь между ее вагиной и мозгом? Что она на самом деле от него получала? Явно ничего такого, чего не мог дать любой другой влиятельный парень из телекомпании, чьими корпоративными интересами была столь плотно набита ее голова (в этом мнении о ней сходились буквально все, кто знал ее). Ее мозг был полон нераскрытых тайн для любого, кто ее знал, а влагалище – нерастраченного тепла для любого, кто с ней спал, но никакой обратной связи между этими двумя органами не прослеживалось. «Всего один раз, мисс Кэрри Дональдсон, – подумал Джек, – мне хотелось бы по-настоящему вас трахнуть… заняться любовью с вашим сложным умом, а не с вашей гостеприимной щелкой. Но реально ли это – вскружить запрограммированному высшим руководством телестудии компьютеру голову с такими сексуальными длинными черными волосами?» Куда проще в этом случае проникнуть между этих хорошеньких ягодиц, выставленных на обозрение, чем в хитросплетение потаенных микросхем и неизреченных программных кодов.

«Ты меня беспокоишь, Кэрри, – подумал он, – я занимаюсь с тобой любовью неделю за неделей, прилагая массу телесных усилий, и притом не имею ни малейшего доступа к твоим мозгам. Возможно, сознательный расчет? Или это такой вызов моей склонности чрезмерно интеллектуализировать сексуальное удовольствие… но только вызов от кого – лично от тебя, Кэрри, или от больших и важных шишек где-то в верхах телекомпании?»

– Что творится в этой косматой голове? – поинтересовалась Кэрри, расправляя волосы, ниспадавшие ему на уши, скользя холодными пальцами по его коже.

– Я и сам хотел задать буквально тот же… – Тут Джека перебила трель звонка видеофона в спальне. Он перевернулся на спину, опираясь на локоть, чтобы оказаться лицом к пульту управления; нажал кнопку удержания вызова, перевел этот самый вызов на терминал, что стоял в гостиной, дистанционно включил газовые горелки в камине в гостиной, вскочил с кровати и прошел в гостиную с голой задницей – с иронией отметив, что Кэрри потрусила верной собакой за ним. Даже будучи нагой, как праматерь Ева, эта женщина, благодаря весьма основательной «прошивке» от боссов телекомпании, не могла оставить без своего внимания потенциально деловой звонок.

Баррон подошел к настенному терминалу, достал стандартный видеофон из ниши рядом с автоматическим записывателем сеанса связи, вальяжно растянулся на красном ковре с густым ворсом, установил камеру так, чтобы было видно только его лицо, подключился, импульсивно включил диктофон и сказал: «Джек Баррон слушает», – когда Кэрри присела на корточки слева от него, благоразумно оставаясь вне зоны охвата камеры видеофона.

Джек вздрогнул, когда на экране видеофона появилась лысая, как колено, макушка, а за ней и широкое неославянское лицо Грегори Морриса, республиканца лишь по счастливой случайности (по сути, он в своей общественной позиции застрял где-то между влиятельным борцом за социальную справедливость и кандидатом от демпартии). Грегори занимал пост губернатора Калифорнии, де-факто – возглавлял республиканскую партию. Кэрри узнала Морриса – ее холодные секретарские глаза немного расширились, но она быстро вернула себе самообладание.

– Доброе утро, мистер Баррон, – сказал Моррис уверенным властным голосом (слишком уж властным, наигранно-властным, как отметил Джек без всякой задней мысли). – Примите мои поздравления.

«Что за дела?» – подумал Баррон, украдкой поглядывая на Кэрри: глаза ее сделались еще шире, влажные губы приотворились. Коварный босс, избалованный мальчишка Джек, любитель сетевых развлечений, болтает с настоящим губернатором в прямом эфире! Жук Джек Баррон мигом смекнул: чего бы ни хотел этот идиот Моррис, для него это был способ наконец поиметь мозг Кэрри. Конечно, он удержит этот звонок любой ценой – и пускай же Кэрри Дональдсон станет его единственной аудиторией.

– А позвольте поинтересоваться, с чем вы меня поздравляете, Моррис? – спросил Джек, намеренно делая акцент на фамилии собеседника. И да, теперь глаза Кэрри буквально его пожирали!

– С вашим последним выступлением, – сказал Моррис. – Первоклассная работа. Вы, как я смею надеяться, уже стоили законопроекту Говардса пяти голосов в Сенате и дюжины – в палате представителей. Ваше имя вот-вот войдет в историю, мистер Баррон. Выпуск шоу произвел впечатление на многих людей, в том числе и на очень важных персон. Я знаю, что республиканская партия выступает против законопроекта, потому что он душит свободное предпринимательство в…

– Чушь собачья, – бросил Баррон, подивившись эффекту, произведенному этим словом на отъявленного ханжу Морриса, – и на Кэрри, когда Моррис притворился, будто нарушения джентльменского этикета не произошло. – Вы выступаете против законопроекта Говардса только потому, что за вашими соперниками-демократами стоят большие деньги Фонда. Вы также знаете, что Говардс принципиален в заключении контрактов на гибернацию с вами – вы бы с удовольствием купили его товар, да только он не спешит его вам продавать. Так что давайте без этих игр в Микки-Мауса. Что у вас на уме, Моррис?

– Ладно, мистер Баррон, – сказал Моррис, казалось, подавляя непомерное негодование в соответствии с каким-то заранее разработанным планом. – Я перейду сразу к делу. Как бы вы отнеслись к предложению стать президентом Соединенных Штатов?

Баррон застыл, рожая остроумный ответ, но тот все никак не мог сформироваться в его сознании. Он застыл, скованный дежавю: чердак в Беркли, рядом с ним не Кэрри, а другая девушка, сидящая на другом полу, большие глаза, медово-русые волосы, приковывающие его взгляд, поблизости – Люк Грин, Вуди Каплан, Марковиц и девушка с косичкой, и темная комната перед ним полна горящих глаз, глядящих на него; «с уверенностью можно сказать, что родина Коалиции за социальную справедливость теперь контролирует двадцать восемь конгрессменов, ключевую силу в Нью-Йорке и в каждом штате Юга, а также в Иллинойсе и в Калифорнии…» Полный круг: от младенца – большевистского мессии, мечтающего о власти на чердаке Беркли, от Сары, с вящим благоговением взирающей на него, – до лидера взбалмошной «третьей силы», до Жука Джека Баррона, подключенного к экранам сотен миллионов американцев, слушающего жалкую реликтовую тарабарщину, несбыточные чаяния о возвращении к власти увядающей на глазах Республиканской партии (теперь уже самой по себе тянущей на затрапезную «третью силу»).

– Могу ли я выбрать Люка Грина своим заместителем на выборах? – выдвинул Баррон соразмерную по силе завиральности идею.

– Возможно, – ответил Моррис. Настала очередь Баррона снова удивиться непонятному ответу; ревнители Комитета Борьбы за социальную справедливость и республиканцы были противоположностями во всем, кроме взаимного отвращения к монолитной, доминантной, централизованной однопартийной мечте демократов. Моррис, верно, шутит… или… или что?

Баррон наблюдал за Кэрри, теперь полностью поглощенной диалогом, который, как он видел, она воспринимала как перепалку между двумя влиятельными людьми, а не как что-то личное; уж точно – не как предназначенное для нее одной шоу Жука Джека Баррона. Наконец-то хоть что-то перекрыло директивы телекомпании в ее голове, остудило норов совершенного гибрида секретарши и сторожевого пса. Вид Морриса заставил эту рыбоньку заглотить наживку, крючок, леску и грузило разом.

– Ладно, Моррис, – сказал Баррон. – Признавайся, что у тебя на уме.

– Все просто, Джек, – откликнулся губернатор каким-то новым, продуманным тоном. – Только два президента от Республиканской партии побеждали в выборах со времен Тедди Рузвельта. Мы должны во что бы то ни стало победить в следующем году, чтобы нас хоть кто-то продолжал воспринимать всерьез. И мы в такой ситуации, что не можем позволить себе быть разборчивыми в выборе средств. Единственный возможный способ победить на выборах – стать частью Коалиции Борцов за социальную справедливость, поддерживающей общего кандидата в президенты, и решить общую проблему. Единственное, что объединяет нас с коалицией – несогласие с ценой, задранной за гибернацию. Они ратуют за заморозку как за общественное достояние. Нас, в свою очередь, вполне устраивает заморозка как частный конкурентный бизнес. Но мы оба можем согласиться с тем, что выступаем против демократической позиции, в настоящее время – магистральной. Единственный человек, которого мы можем выдвинуть и который также мог бы получить симпатии от Борцов – это ты, Джек. Ты основал их движение. Ты всыпал по первое число Бенедикту Говардсу. Ты – близкий друг Люка Грина… и у тебя есть преданная аудитория «Жука». Несметное число народа видит тебя каждую неделю – с сегодняшнего дня и до самых выборов. С тобой мы можем провернуть тот же фокус, что и с Рейганом, – и на этот раз отыграть с блеском, по полной программе. Ко времени выдвижения у тебя уже будет больше сторонников, чем у любого возможного кандидата от Демократической партии. Я абсолютно серьезен, Джек. Сыграй в нашу игру – и мы сделаем тебя президентом Соединенных Штатов.

Президент Соединенных Штатов. Эти слова прозвучали странной кислотной музыкой («Да здравствует вождь» – естественно, в сопровождении риффов электрогитары) – даже из уст этого жалкого сумасшедшего. Баррона очень позабавила эта рефлекторная реакция его собственного организма, вызвавшая слуховые воспоминания об инаугурации Кеннеди… но еще больше его позабавило то, что Кэрри Дональдсон ныне смотрела на него сверкающими от удивления глазами маленькой девочки – ни дать ни взять Сара времен Беркли. «Ого, так я трахаюсь со следующим президентом Америки? Иисус Христос на велике!» – аршинными буквами было выписано на этом личике, и Джеку от этого сделалось и смешно, и дурно.

Баррон откинулся в кресле и как бы случайно (но на самом деле, конечно, нарочно) стукнул по видеофону, слегка наклонив его, чтобы Моррис увидел сиськи Кэрри во всем великолепии – и понял, что и сам Джек не особо-то одет. Маневр тут же заставил Морриса напрячься.

– Да ладно, чувак, – сказал Баррон, демонстративно почесывая яйца, – даже будущему президенту иногда приходится брать даму в постель. (Посмотрим, как долго продержится этот парень.)

– Хорошо, – сказал Моррис губами, сведенными вместе крепко, как половинки кошеля скряги. – Так что думаешь о моем предложении? Что скажешь?

– Ну что сказать, ну что сказать! – пропел Джек Баррон. – Я скажу, что ты сошел с ума, вот что. Для начала… эх, это все настолько безумно, что нет смысла тратить сейчас время на серьезные обсуждения… но ладно, хоть ты и псих, но делового стиля тебе не занимать – так что давай поболтаем как бы всерьез. Начнем с того, что я ненавижу все, что собой представляет Республиканская партия. В наши дни твои сторонники – не более чем сборище старушек из Пасадены, фанатичных последователей Уоллеса и очень богатых, до усрачки жадных людей, верящих, что хороший президент – это человек, находящийся на десять световых лет правее Гитлера. Вы не смогли бы победить на президентских выборах, даже если бы от вашей шарашки баллотировались воскрешенные дуплетом Иисус Христос и Джон Фицджеральд Кеннеди. Почему бы тебе не вернуться под свой сырой камень, змей? Там тебе самое место. На мой взгляд, республиканский ярлык политически эквивалентен сифилису. Не думаю, что это как-то тебя заденет, дружище, – я из твоих собственных речей уловил, что ты не питаешь особых надежд касательно будущего партии. Я же прав, дорогой губернатор Моррис?

– Я не думал, что ты такой наивный, Баррон, – сказал Моррис, и Джек увидел грубость на его лице, уловил ее в его голосе, вспомнил, что в любом случае перед ним – губернатор крупнейшего штата в мире. Отчаявшаяся, потерянная, извечно проигрывающая Великая Старая Партия все еще контролировала множество отраслей, уйму страховых компаний на Мэдисон-авеню, ворох активов на Уолл-стрит – и теперь Моррис напоминал Джеку об этом своим голосом, своим лицом, своей осанкой. – Полагаешь, мы не в курсе, кто ты, с кем ты и что ты о нас думаешь? Ты правда держишь нас за таких непрошибаемых дураков, Джек?

– И при всем при этом вы хотите выдвинуть меня как своего кандидата в президенты, – парировал Джек, и вдруг лицо Морриса сделалось ужасно похожим на лицо Говардса. Их заманчивые предложения слиплись в одно. Колесики и шестеренки в невидимых аппаратах власти крутились и визжали, чудовище Франкенштейна трепыхалось под окровавленной простыней… но Моррис и Говардс – лишь два хорошо просматривающихся аспекта этого скрытого под толщей вод айсберга!

– Да, хотим, – подтвердил Моррис. – Но не потому, что ты нам нравишься. Ты мне, уж поверь, точно так же противен, как я тебе. Но мы оба прекрасно знаем, что на определенных уровнях власти порой наступает момент, когда о разногласиях нужно забыть по сугубо стратегическим соображениям. Ты – товар, Джек; красивое спелое яблочко на прилавочке. Ты – имидж, ради которого мы можем объединиться с Борцами за социальную ерундистику, чтобы выиграть президентское кресло. Ты – единственный человек, способный сплотить Борцов и республиканцев против демократов и Говардса. Имидж, Баррон, – именно имидж имеет значение… как и в случае с Эйзенхауэром и Рейганом, нам нужен не человек, а его портрет в глазах общественности. Кого волнует, как на самом деле выглядит человек, с кого портрет был написан? Победит на выборах не он сам, а образ, маячащий перед жадными глазами избирателей.

На мгновение Джек Баррон забыл о Кэрри – обладательнице как раз таких описываемых Моррисом жадных глазенок, чья голая попа окончательно опустилась на прохладный пол. Он забыл о власти Республиканской партии, способной оказать экономическое давление и на финансистов, и на руководство телекомпании. Он забыл о Жуке Джеке Барроне, мысленно переместившись назад в Беркли, назад в Лос-Анджелес, к огненно-красной миниатюрной большевичке Саре, сопровождавшей его в дни кровавой и яростной невинности.

– Если я соглашусь, – холодно изрек он, – и если меня изберут… ты думаешь, что из меня получится хороший маленький президентик-республикашка?

– Этот вопрос мы тоже обсуждали, – сказал Моррис. – Мы знаем, что ты не политик, но ведь и Эйзенхауэр им не был. При тебе будут лучшие советники, солидные и опытные люди – они и будут управлять страной от твоего имени. Не придется беспокоиться о…

– Я тебе не продажная девка – не забывай! – сорвался на крик Баррон. – Думаешь, тебе и твоим однопартийцам сойдет с рук втюхать меня толпе, как одеколон, а затем выбросить, как использованный презерватив, когда ваши амбиции удовлетворятся? Да возьмите-ка вы свое чертово предложение и подотритесь им! Ты прав – я не политик, и если хочешь знать почему – посмотрись как-нибудь в зеркало, если кишка не тонка будет. Ты опустился ниже, чем сутенер из приграничного мексиканского городка, чтобы подняться хотя бы на высоту тараканьих яиц, тебе придется вскарабкаться на Эмпайр-Стейт-Билдинг. Ты и подобные тебе… вы все черви, черви в крови Америки. Вы даже недостойны чистить за мной унитаз. Я – телеведущий, а не шлюха; сколько отдано – столько получено. А ты – последний из динозавров, Моррис… и мне будет приятно посмотреть, как запоздалый астероид с честью и по заслугам раскроит твою лысую рептильную башку!

– Кем, черт возьми, ты себя возомнил? – теперь-то Моррис зашипел, как змея! – Ты не можешь разговаривать со мной в таком тоне безнаказанно! Играй в мою игру, или я тебя уничтожу – я окажу давление на твоих финансистов, на твоих…

Джек Баррон рассмеялся хриплым, фальшивым смехом, снимающим напряжение. «Все идиоты в этой стране думают, что смогут учинить что угодно над бедным старым Джеком Барроном, – подумал он. – Говардс, Моррис… идеальное комбо из идиотов».

– Ты жалок, ты знаешь это, Моррис? – сказал он. – А в курсе почему? Потому что я записал весь наш разговор, вот почему. Твоя круглая рожа и твой длинный язык в любой момент могут всплыть в прямом эфире «Жука Джека Баррона», как только с твоей стороны возникнут хоть какие-то… скажем так, колебания. Ты показал свое истинное лицо на камеру – и я могу показать его сотне миллионов простых граждан, если захочу. Ты гол передо мной, Моррис, – гол как червяк! Если я узнаю или даже заподозрю, что ты пытаешься настроить кого-нибудь против меня, дитя мое, я взорву эту бомбочку. Ступай стращать детишек, мой друг, – ты зря тратишь время, пытаясь напугать «Жука» голым задом!

– Лучше подумай о нашем предложении, – сказал Моррис, резко заставив себя перейти на мягкий, благоразумный тон сутенера. – Ты упускаешь величайшую возможность в своей жизни…

– Ага, как же. Иди на хрен. – Джек Баррон сбросил звонок и выключил записывающее устройство.

– Джек… – выдохнула Кэрри Дональдсон, обняв Баррона за талию, стоя перед ним на коленях, впитывая от него ауру власти. Ее тело пылало, ее разум был повергнут в руины, все директивы телекомпании перепутались в ее электронном мозгу. Она была завоевана им вмиг – взята грубее, чем когда-либо, выпотрошена и изнасилована этой версией Джека Баррона, цинично плюющего на мнение больших шишек. Но сам Джек теперь видел в ней только призрак Сары, Сару-Кэрри, не способную быть толковой заменой Саре-Саре. «Да и потом, – подумал он, – меньше всего мне сейчас по душе ласки привидений».

– Позже, детка, – сказал он. – Этот парень заставил меня понервничать… – И, уступив внезапному порыву, Джек набрал номер личного видеофона Люка Грина. Угловатое черное лицо Люка появилось на экране поверх чашечки кофе, на фоне роскошной главной спальни особняка губернатора.

– Привет, Клод, – сказал Грин, взглянув на кого-то вне поля зрения камеры. – Ого, Джек Баррон… в такой-то час?

– Ну, Люк, – сказал Джек, – кому, как не тебе, знать, что мне нравится здоровая жизнь со здоровым графиком.

– Дорогой мой, – парировал Грин, – я видел более здоровых, чем ты, людей в пивнушках Гарлема. И кстати… где, черт возьми, мой завтрак? – Почти сразу же чернокожий мужчина в белом костюме на мгновение вплыл в экран, держа поднос с английским завтраком. Он поставил его перед Люком и с молчаливым достоинством удалился.

Баррон усмехнулся.

– Должен признать, – сказал он, – что вы, джентльмены с Юга, знаете толк в муштре всяких ниггеров… не так ли?

Грин откусил кусок бекона, обмакнул тост в яичный желток и сказал:

– Вы, грязные левые северные коммунисты, завидуете нашему великолепному образу жизни. Мы тут, на Юге, любим наших коричневых братьев меньших. Мы по-настоящему их любим, а они любят нас в ответ. А тех, кто не любит нас и наших ниггеров, мы вздергиваем на яблонях. Так зачем ты беспокоишь такого важного южанина, как я, в столь ранний час? Сегодня не вечер среды, и эфир – не прямой… надеюсь.

– Угадай, кто только что мне звонил, – сказал Баррон, заметив, что Кэрри еще больше удивилась такому тону разговора между белым Джеком Барроном и черным губернатором Миссисипи.

– Призрак Боба Дилана? Эдди-Самозванец?

– Ты поверишь, если я скажу, что это был Дэдди Ворбакс?

– Гм…

– Грег Моррис собственной персоной, – сказал Баррон. – Ну то есть, по сути, – тот самый Дэдди. Но поверишь ли ты, если я скажу, что он предложил мне стать президентом Штатов?

Грин сделал большой глоток кофе.

– Тебе еще рано быть мертвецки пьяным, не так ли? – спросил он серьезным тоном.

– Я трезв, как стеклышко, дружище, – ответил Баррон. – Моррис и впрямь предложил мне выдвинуть свою кандидатуру на пост президента от Республиканской партии.

– Да ладно, чувак! Хватит меня дразнить и переходи к делу, пожалуйста.

– Я не шучу, – сказал Баррон. – Это правда, Люк. Этот идиот думает, что я также смогу убедить Борцов за социальную справедливость выбрать меня кандидатом, создав этакий альянс военного времени с республиканцами против демократов.

– Все еще склонен думать, что ты надо мной подшучиваешь, – сказал Грин. – Потому что, если это правда, – наш уважаемый калифорниец обезумел почище Шляпника. Скажи-ка на милость, как республиканцы и Борцы могут о чем-то договориться?

– Моррис, кажется, считает, что противодействие закону о спячке является достаточно веской причиной, чтоб замять все остальное под ковер, – сказал Джек. – Общая кандидатура не выдвигается на единой программной платформе – просто баллотируется против Бенни Говардса. Форменное безумие, не правда ли?

Джек Баррон отметил долгое, тяжелое молчание, пока Люк Грин пил кофе. Глаза друга стали холодными, жесткими и расчетливыми. Джек увидел, как Кэрри, все еще пожиравшая его глазами, перевела взгляд на изображение Люка в окошке видеофона. Неужто все враз утратили чувство юмора, кроме него?

– Значит, это правда, Джек? – наконец тихо спросил Люк Грин.

– Дружище, бога ради…

– Успокойся, жучара, – осадил его Грин. – Дай мне подумать. Ты. «Жук Джек Баррон». Республиканцы с их гнилыми деньгами… Это может сработать, ты понимаешь? Это может сработать. Бенни Говардс в роли пугала… ну да, мы бы точно не стали противопоставлять тебя Эдди-Самозванцу. Да, нам придется притвориться, что Эдди не существует, и связать демократов с Фондом, и для этого у нас есть твое шоу. Будущий президент – ум, честь и совесть Борцов…

– Да ладно, друг, с какого дуба ты рухнул? – Джек скривился; шутка перестала забавлять его. Безумец-Люк думает, что он вернулся к фантастической мании величия былых времен? Ну уж нет, второго Джека-из-Беркли ему не видать как своих ушей. – Не будь дураком. Моррис хочет использовать Борцов для избрания президента-республиканца, и, если ему это удастся, он бросит волкам всех вас, взрослых мини-большевиков. Он просто хочет, чтобы мы обеспечили ему монолитный имидж-фасад – вот и все.

– Конечно, – согласился Грин. – Но на переднем плане этой декорации – старый-добрый Жук Джек Баррон. Даже Моррис знает, что ты лодырь, потому-то и считает, что тебя легко приручить. Но я знаю тебя лучше, чем он. Если бы пришло время перейти к делу, я думаю, ты бы вспомнил, кем когда-то был. Возможно, он сумасшедший, но я готов тебе поверить. Я полагаю, что Национальный совет также будет готов, после того как я должным образом обработаю делегатов. Знаешь, может быть, я на самом деле разговариваю сейчас с будущим президентом… Что ты сказал Моррису?

– Как ты думаешь, что я ему сказал? – рявкнул Баррон. – Я сказал ему пойти на хрен.

Грин нахмурился.

– Ох уж этот твой язык без костей, – протянул он. – Ну, Моррис, полагаю, рассчитывал на такую первую реакцию – так что, может быть, еще не все потеряно. Ты записал разговор? – Грин понимающе ухмыльнулся. – Конечно, записал, о чем речь. Я-то знаю, как котелок у тебя варит. Дашь послушать?

– Забудь об этом, Люк, – отрезал Баррон. – Это поле для твоих злодеяний, а не для моих – и, раз уж я не продаюсь Моррису, не продам себя и тебе. Если я кому-нибудь и продамся, то только… – «Бенни Говардсу», чуть не ляпнул он. Конечно, утратить все принципы, пойти на риск погубить шоу… но получить взамен вечность, а не какую-то идиотскую мечту! Но с другой стороны… разве все эти идиоты политики неспособны снабдить его добавочным козырем в хитрой карточной партии против Бенни? Почему бы и нет?..

– Да ладно, чувак, – настаивал Грин, – сделай мне одолжение. Позволь послушать этот разговор. Отправь мне запись. Тебе было весело, так дай и мне повеселиться. По крайней мере, мы сможем использовать это против любого, кого представят республиканцы. Тебе это не причинит никакого вреда, о благородный паладин Джек Баррон! Возможно, поможет улучшить рейтинг в глазах аудитории.

– Раз уж ты так настаиваешь, я дам тебе запись, но при одном условии, – сказал Джек. – Без моего явного разрешения, которого я тебе не дам, ты ни с кем не будешь обсуждать этот материал. Хорошо?

– Нищие не могут позволить себе быть придирчивыми, – сказал Грин. – Я приготовлю свой магнитофон. – Его рука щелкнула кнопкой где-то за левой границей экрана видеофона. – Дай знать, как наладишь трансляцию.

Баррон снял кассету с магнитофона и вставил ее в настенный передатчик.

– Все готово, – сказал он.

– С богом, чувак, – откликнулся Лукас Грин.

Баррон нажал кнопку: передатчик сжал звук разговора примерно до девяноста секунд пронзительной беличьей болтовни по видеофонной линии – и сбросил на ресивер Грина в Миссисипи.

– Получено, – доложил Грин. – Если у тебя нет других сенсационных разоблачений – думаю, мне лучше сейчас заняться делами штата. До скорого!

Так не терпится послушать, а, Люк?

– Я бы никогда не лишил друга простых удовольствий. Увидимся, Лукас, – сказал Джек и повесил трубку.

– Джек… – Кэрри змеилась по ковру, обвила руками его талию, широко раскрыв глаза. Манящие видения входных билетов в круги власти, где происходит все, что имеет значение по-настоящему, маячили перед ее внутренним взором. Вот теперь и у нее этот придурочный вид, совсем как у той суки, подцепленной в баре, видок в духе «Я готова сосать твой конец до скончания дней и давать в зад, раз уж, согласно опросам, сто миллионов американцев на тебя молятся». Теперь и Кэрри Дональдсон, холодная робот-секретарша, честная давалка, запрограммированная держать конец Жука Джека в холодном кулачке, укладываться под него без лишних симпатий и докладывать о малейшем непослушании, не принимая яркий образ за чистую монету, провалилась в капкан фантома – вслед за идиотом Моррисом и старым-добрым сумасбродом Люком. Чтобы одним сокрушительным пинком загнать ее в фан-клуб имени себя, Джеку оставалось, пожалуй, только просвистеть национальный гимн.

«Эй, да что с тобой такое, дружище? – задавался вопросом Джек Баррон, пока Кэрри Дональдсон отчаянно теребила головку его члена влажным языком. – Десять минут назад ты хотел именно того, что имеешь сейчас, – чтобы разум Кэрри открылся тебе, чтобы все ее психические отверстия зияли почище отверстий биологических. Ты подыграл ей, когда стал перечить Моррису. И чем же ты недоволен теперь?»

Пока кровь, внимание и желание Джека текли через него механически, он вдруг понял: ни одна девушка после Сары не спала с ним столько раз, как Кэрри Дональдсон, минимум пару раз в неделю – холодный, безличный половой акт, выданный как по талону, и так месяц за месяцем… строго по разнарядке: туда-сюда-обратно, сунул-вынул, тело здесь, а сердце и мозг где-то там, в недостижимом внутреннем космосе. Но теперь, когда эта окружающая Кэрри великая ледяная стена рухнула – ведь этого он добивался? – Джек Баррон понял, что он до сих пор спал с Кэрри именно (и только) из-за этой холодности, отличавшей ее от Сары с волосами цвета меда; Сары – королевы вечера среды. И теперь Кэрри пополнила чертов фан-клуб Жука Джека Баррона – еще одна подстилка, которая не была Сарой и перестала быть Кэрри.

И этой дуре никогда не стать героиней непристойных снов этого всенародно любимого кандидата в президенты, грезящего только о Саре, о Саре на коленях, глядящей на него снизу вверх, о Саре-серфингистке в слитном купальнике, о Саре-наезднице, седлающей его с потрясающей самоотдачей. Нет, этой девочке-фанатке Сарой никогда не быть. Сара у него была одна – и второй такой не будет.

Его предательский орган был напряжен и тверд, а разум холоден, холоден и удален на расстояние в световые года, и ничего между ними не было – ни искры, ни жизни. Баррон стоял посреди комнаты – надменная ироничная статуя Великого Человека, сложившая руки на бедрах, застывшая в неподвижной пародийно-героической позе, в то время как теплые и мягкие губы ласкали каменный стояк, посылая волны горячего густого удовольствия через его бедра. Его яйца были независимы, как штаты, вышедшие из состава страны; член хоть и пульсировал, но чисто механически. Волны удовольствия, рождаемые видом смеженных в теперь, возможно, неподдельном блаженстве век Кэрри доходили только до живота, но к сердцу не подбирались – сердце оставалось холодным как камень; что уж говорить обо всем, что выше.

«Наслаждайся, пока можешь, Кэрри, сука, – подумал он, регистрируя приближающийся оргазм, удаленный от него на десять тысяч миль электрических изоляторов. – Наслаждайся моментом, милая, болтливая Кэрри, потому что это последний твой секс с Жуком Джеком Барроном».

* * *

Глядя на пляску нагого оранжевого пламени в камине, нагого себя, нагую плоть Кэрри Дональдсон, растянувшейся на ковре в измученном и насыщенном полусне, Джек Баррон почувствовал, как трехслойная броня (имидж – легенда – кожа) сковывает его, натягивается до болезненности туго. Суррогаты чувств, как образы на нечетком телеэкране, отделяли его Великой Китайской стеной от женского тела, простертого под боком, уносили прочь. Секс на экране телевизора – простая невзыскательная порнография: Ровер и Лэсси друг дружку сношали, любовная сцена без лишних симпатий…

Заключенный в телевизионную коробку собственной головы, воспринимающий мир через два крохотных кинескопа, Джек понял, что впервые на его долгой памяти половой акт показался полным уродства. «Безобразно, – говорил он себе, – то, что человек чувствует: правда безобразна, когда она – оружие, ложь прекрасна, когда она – акт любви; половой акт уродлив, когда удовольствие получает только один партнер, и прекрасен, когда всем в нем обоюдно хорошо; вот почему ты чувствуешь себя кучей мусора после того, как отдался, как живая статуя, каннибальской прихоти Кэрри. Весь мир полон каннибалов, которые кормят свою пустоту моим чертовым имиджем, поедают призрак Джека Баррона, хотя до сути, до того, что является Джеком на самом деле, им никогда не добраться. А теперь Моррис и мой так называемый друг Люк Грин стремятся представить мою тушку в полном цвете на телевизионных обедах, чтобы продать ее ста миллионам зрителей-избирателей за тридцать сребреников».

«Если кто и продаст мое тело, – подумал он, – то это буду я, и я продам его Говардсу для вечной жизни во плоти, а не Люку или Моррису за звездочку рядом с моим именем в книге по истории, которую никто читать не станет. Но там, на их меже, тоже что-то такое происходит, чего я не знаю. Глаза Говардса-Морриса-Люка преследуют Джека Баррона, как алчные пасти. Слишком уж много шума из мнимого «ничего», и на простые совпадения всю эту возню не спишешь. Что-то назревает – и никто не хочет выложить мне начистоту, что именно… Что ж, посмотрим, как ты попляшешь в среду вечером, Бенни Говардс, поглядим, насколько спокойно ты сидишь на скамье подсудимых Жука Джека Баррона. Уж там-то тебе придется выложить все свои карты на стол, мальчик. Да, там ты никак не…»

Звонок видеофона прервал его раздраженные размышления. «Своевременная помощь», – подумал Джек Баррон, готовясь встретиться со звонящим во всеоружии, с присущей «Жуку» острой иронией. «Могу поспорить, что это сам Эдди-Самозванец, – саркастически подумал он, – ибо все остальные влиятельные люди уже попытались засунуть Джека Баррона в свои карманы».

Но образ лица с большими карими глазами и волосами медового цвета, появившегося на экране при установлении связи, практически заморозил его – и Джек только и смог, что сбивчиво воззвать к нему:

– С-с-сара?..

– Привет, Джек, – поздоровалась Сара Вестерфельд.

Баррон ощутил момент ступора – на редкость пустую пустоту, – осознавая свою наготу. Он уловил ту же отчаянную пустоту в испуганных оленьих глазах Сары. Он поискал шутку-реакцию на пустом табло своего разума и услышал, как собственный голос, бронированный иронией, протянул:

– Ты обдолбалась кислотой, детка, или это такой акт садомазохизма?..

– Прошло много времени, – начала Сара, и Джек, лихорадочно ища шаблонную реакцию на призрак болезненных воспоминаний о тысячах их совместных ночей, кинулся на первую банальность, как голодающий на шмат заплесневелого хлеба:

– Много времени, вот как? А я-то думал, долго же ты ходишь с тех пор, как шесть лет назад пошла купить сигареток. Что случилось, дорогая? Ты застряла в пробке размером с Млечный Путь?

– Неужели нельзя хоть раз обойтись без вот этого? – взмолилась она с острым отчаянием в глазах. – Неужто тебе так нравится резать по живому?

– «Резать по живому», значит? – переспросил он, чувствуя, как закипает в нем желчь. – Вообще-то, это ты мне позвонила первой. Я бы тебя набирать ни за что не стал. О чем нам с тобой, черт возьми, говорить? Что ты можешь мне сказать? Ты напилась? Накурилась? С чьей головой ты сейчас играешь – своей или моей?

– Мне очень жаль, – сказала она. – Прости за все. Сбрось вызов, если хочешь, – я винить тебя не стану. Но… я очень хочу с тобой увидеться, Джек. Хочу поговорить, и…

– Если у тебя есть телевизор, вруби его в среду вечерком – и сможешь меня увидеть. Возьми видеофон, позвони на студию, будь убедительна – и, если пройдешь отбор у парней из цензуры, Винс выведет тебя в эфир. Что у тебя за дела ко мне? Шесть лет прошло, Сара, – шесть чертовых лет. И теперь ты говоришь мне: «Приветик, Джек» – и рассчитываешь, что я прибегу по первому зову? Что у тебя в голове, Сара?

– Пожалуйста… – сказала она несокрушимым голосом мягкой и беззащитной женщины. – Думаешь, мне легко? Я… – Пауза – и мимолетная паника: будто тучи заволокли небеса ее глаз; она поколебалась, но потом стала говорить все быстрее и быстрее. – Я видела твой последний эфир. Случайно – смысла нет скрывать. Но я увидела в тебе что-то… чего, как я думала, давно уж нет. Пара проблесков… всего пара проблесков посреди обычной твоей чепухи… но это были проблески прежнего тебя. Настоящего тебя, пока еще не пропавшего совсем. Поняв, что этот прежний ты до сих пор с нами, я ощутила укол под сердце. И, Бог мне судья, я не могла не любить тебя… тебя, совсем одного внутри этого телевизора, такого одинокого там, застрявшего между настоящим Джеком и Джеком-пораженцем… Ты, поди, и сам не знаешь, кто из них двоих более реален, да?.. Вот и я уже не уверена… Джек, что был моей жизнью, и Джек, ненавистный мне, будто слились… и я любила тебя, но, конечно, и ненавидела тоже. Я поняла – во мне все еще жива частичка тебя. Не могла избавиться от этого чувства, и…

– Так ты была тогда под кайфом? – уточнил Баррон с циничной, но строго дозированной жестокостью. – Закинулась кислотой, дай угадаю?

Сара снова поколебалась, прежде чем ответить:

– Я… да, это был своего рода трип. Может быть… может быть, именно поэтому я как бы посмотрела на твое шоу новыми глазами, старыми глазами, старыми-новыми глазами, ну, то есть… часть меня вернулась в Беркли, а часть меня была с тобой, когда мы виделись в последний раз. Другая часть меня была также вместе с тобой, внутри этого телевизора… Мне нужно увидеть тебя живьем – понять, это все еще трип, или…

– Итак, теперь я стал чертовым наркотиком, – отрезал Баррон. – Как калейдоскоп или как одна из твоих старых пластинок Дилана. Твой очередной стимулятор. И как тебе этот новый приход? Весело и цветасто, как раньше? Я не хочу вмешиваться в твои эскапады – даже по договоренности. Ты меня раздражаешь, когда звонишь вот такая вот, одуревшая до мозга костей. Брось, детка. Садись на паром на Статен-Айленд, найди похотливого морячка и попудри ему мозги, потому что свои я тебе пудрить не дам. Никогда больше.

– Я сейчас не принимаю наркотики, Джек, – сказала Сара мягко. – Я трезва… может, даже более трезва, чем когда-либо за всю свою жизнь. Мы все меняемся. Я видела, как ты изменился, и не смогла этого вынести. Теперь мне кажется, что я тоже изменилась – сильно. Бывает, проходит шесть лет, а ты этого не замечаешь, а потом вдруг что-то, кислота плюс что-то, может быть, глупое и незначительное вызывает такую вспышку… И вдруг видишь эти шесть лет как на ладони – и прозреваешь все возможные варианты будущего, и все это – в одном месте, в едином миге. Этот миг никак не сказывается на тебе, и даже те, кто на тебя смотрят в этот момент, не понимают, что что-то не так, – но ты больше не ты. Случается разрыв – и ты понимаешь, что к прежней версии себя уже не вернешься. И кто ты теперь – неизвестно. Только ты можешь помочь мне разобраться во всем, Джек. Теперь у меня нет настоящего, а ты – мое прошлое и, может быть, если я окончательно не схожу с ума, может быть, если ты все еще любишь меня, ты еще и мое будущее. Теперь я вижу другую сторону твоей реальности. Я понимаю, что ты можешь видеть то, чего не вижу я, и я уже не уверена, что это плохо. Помоги мне, Джек. Если ты любил меня в прошлом – пожалуйста, помоги мне сейчас.

– Сара…

«Сара, сумасшедшая ты сука, не проделывай со мной такой фокус, не смейся надо мной, не натягивай меня, как струны фортепиано, не выводи арпеджио на моем мозгу, не играй в пинг-понг с моими яйцами», – подумал Джек, отчаянно торопясь сомкнуть на своем «я» латы цинизма, защититься от волны, уже захлестнувшей его, – волны свежих простыней Беркли, запятнанных любовью, волны удовольствия от ощущения тепла и от ветерка прохладными калифорнийскими ночами, от запаха жакаранды в Лос-Анджелесе, от запаха залов Беркли, от дыхания изо рта в рот, сладко пахнущего марихуаной, от удобной грязной постели, от прошедших лет кипящей крови, от невинных лет надежд на мир и на завтрашний день, от пристрастий шестилетней давности, похороненных в телах случайных половых партнерш, блондинок на один вечер среды, от песни той поры – ее Сара любила выводить грустным, но таким прекрасным голосом, накладывая тоскливые слова на заводной ритм ярмарочной рождественской частушки:

…а когда поймешь ты, Джек Баррон? Да, ты знаешь, что она сумасшедшая; но в твоем сердце… В твоем сердце осталась пустая дыра в форме Сары, а не Кэрри, и дежавю вечеров среды неотступно. Никто, кроме Сары, не сможет заделать эту дыру, проживи ты хоть сто тысяч лет, как тебе обещал Бенни Говардс. Ты – верный раб Сары, и ничего не можешь с этим поделать, дитя мое, потому что Сара – единственная в своем роде.

– Джек… скажи что-нибудь.

– А стоит ли? – бросил он… покорно отдаваясь призраку надежды, не желавшей в нем умирать. «Конечно, стоит, – думал он, – и мне это под силу. Я, Джек Баррон, надираю зад важным шишкам – сенаторам, Говардсу, Моррису, Люку, виртуозам политики… И да, хоть я и боюсь возвращаться в игру к единственной женщине, которую когда-либо любил, – мне это под силу. Я готов помочь тебе, детка, увидеть реальность во всем неприкрытом лоске. Мы с тобой вознесемся ко мне в пентхаус, на двадцать третий этаж, и твоя хипповская песнь наполнит тамошние комнаты – и все вернется на круги своя. Это место ждет тебя, Сара, – то место, где ты и должна была быть все эти годы. И если кислота действительно открыла тебе глаза, то – троекратное “ура” Тимоти Лири и всем его мутным пророкам».

– Когда я смогу тебя увидеть? – спросил он ее.

– Как только сможешь прийти ко мне.

– Буду у тебя через сорок пять минут, – сказал Джек Баррон. – Боже, Сара… я скучал.

– Я тоже скучала по тебе, – сказала она, и Баррону показалось, что он увидел слезы в ее глазах.

– Сорок пять минут, – повторил он, затем отключился, встал и повернулся, чтобы найти свою одежду, обувь и ключи от машины.

И столкнулся нос к носу с Кэрри Дональдсон, обнаженной, очень бледной, с отвисшей грудью, чей вид наводил на мысли об увядших цветах, принесенных в палату больному.

– Можешь ничего не говорить, – сказала она голосом офисного секретаря. – Не говорите ничего, мистер Баррон. Все уже было сказано раньше, не так ли? Все подробно объяснено. И я считала, что дела идут так только потому, что ты слишком большой, слишком важный, слишком занят своей работой, чтобы относиться ко всему серьезно… Я считала, что если бы я тебя утешила, если бы облегчила тебе жизнь – чтоб никаких сантиментов, никакой ерунды… позвони мне, когда захочешь, согрей постель, когда тебе холодно… тогда ты бы рано или поздно проснулся – в покое и с миром, – и понял бы, что… что… Ну да, я такая глупая. Я ошиблась в тебе. Кто знает, каково это – когда тебя любят так, как ты любишь ее. Интересно, узнаю ли я когда-нибудь, как…

– Кэрри, я… я не знал… я думал, телекомпания…

– Телекомпания? Может, я не ангел, Джек Баррон, но, выражаясь сегодняшними твоими словами – я тебе не продажная девка! – выкрикнула она. – Конечно, они меня приставили за тобой следить, но не думаешь же ты, что… что… – Кэрри задрожала, глаза ее налились слезами, и она запрокинула голову, чтобы скрыть их, придать себе гордый и мужественный вид.

«О боже, какой же ты слепой мудак, Джек», – думал он, когда Кэрри стояла перед ним, поднявшись в его глазах выше, чем когда-либо… И все же даже сейчас он ничего не мог к ней почувствовать. Он никогда ничего к ней не чувствовал – и даже на миг не мог допустить того, что она что-то чувствует к нему.

– Почему ты никогда не говорила прямо? – только и смог спросить он.

– А ты бы послушал? Сам же прекрасно понимаешь – нет! Ты всегда был так привязан к ней, что видел ее и во мне, и в других женщинах. Что ж, хотя бы на таких птичьих правах – мне с тобой было приятно, Джек Баррон. Как жаль… как жаль, что у меня никогда уже не хватит духу снова прикоснуться к тебе.

И все, что Баррон мог для нее сделать, – это выйти из спальни, чтобы одеться, и оставить ее гордо плакать в одиночестве.