– Говоришь, он чист? – спросил Бенедикт Говардс, глядя поверх головы собеседника, невзрачного мужчины, смахивающего на торговца карандашами, на маячащие за окном утешающе-белые стены Главного Гибернатора Лонг-Айлендского Гибернаторного Центра. Глыба бессмертия и силы, Гибернатор был равновелико недоступным для некомпетентных лакеев вроде этого дурня Винтергрина и для слуг великого черного ничто, каковое и есть Смерть, вроде Жука Джека Баррона. – Никто не чист, Винтергрин, – в особенности человек с таким прошлым, как у нашего жучка Джека. Он ведь бывший агитатор из Беркли. Стоял у истоков Коалиции Борьбы за социальную справедливость. Он – друг детства каждого из симпатизирующих китайцам ублюдков в этой стране. И ты говоришь мне, что он чист? Ага, так же чист, как сортир в нью-йоркском метро.

Винтергрин ласкал большую папку, которая то и дело переходила с его колен на стол и со стола на колени, и нервничал, будто кенгуру перед схваткой за самку.

– Ну, конечно, в этом смысле он не чист, мистер Говардс, – произнес он.

«Экий ты подхалим, – подумал Бенедикт, – до одурения трусливый ублюдок! Только и можешь, что поддакивать».

– Но это полное досье на Баррона, и в нем нет ничего, что мы могли бы использовать против него, – продолжил Винтергрин. – Абсолютно ничего, сэр. Я бы поставил на это свою репутацию.

– Тут ставка побольше твоей несуществующей «репутации», – презрительно парировал Говардс. – На кон поставлена твоя работа – и твое местечко в Гибернаторе. Я не стал бы содержать «главу службы личных исследований» только для того, чтобы он показывал мне кучу бесполезной чепухи о человеке, которого я намерен прибить к стене. Я плачу тебе за то, чтобы ты находил уязвимости любых людей. У всех они есть. Вот и найди.

– Но не могу же я найти то, чего нет! – взмолился Винтергрин. – Баррон никогда даже не состоял ни в одной из организаций из черного списка Министерства юстиции, хотя там и числится пара его друзей. Ничто не связывает его с чем-то хоть немного более опасным, чем условно незаконная демонстрация, – а в наши дни именно это делает человека героем, а не преступником. Он больше не входит в Коалицию Борцов за социальную справедливость – с нею он порвал через год после того, как выбился в работники эфира. Он зарабатывает много денег, тратит их как попало, но в долги не влезает. Он спит с множеством женщин, но ни одна из них не замужем и даже не помолвлена. Его нет ни в одном клубе извращенцев, он не принимает запрещенные наркотики. Мы не можем ничего ему инкриминировать – и в этом смысле, в том, что вас интересует, сэр, он совершенно чист. – Винтергрин снова взял папку и начал загибать ее края.

– Отложи эту хрень! Хватит ее дрочить! – рыкнул Говардс, думая: «Черт побери, страна полна идиотов, даже свою задницу не способных найти без топографической карты». – Мы, допустим, не можем пока шантажировать Баррона, – сказал он и увидел, как Винтергрин вздрогнул от звука простого слова «шантаж». Больно было даже вообразить, что человек вроде него будет жить вечно – неизменный податливый рохля, зайчишка-трусишка. Видит Бог, бессмертие придумано для людей крутого нрава. Для прирожденных борцов. Для тех, кто из кожи вон вылезет, чтобы пробиться из бесплодной юдоли смертных в круг вечности, в мир истинной Силы, а всех остальных выбросить на свалку жизни – вытолкать в огромный круг теней, ведь иного они (такие, как этот проклятый трусливый идиот Хеннеринг) тупо не заслуживают. – Ну, не сможем шантажировать – значит, сможем купить. Нужно просто вызнать цену. Так что предложи мне способ купить Джека Баррона.

– Но вы уже предложили ему максимально возможную цену – место в Гибернаторе, – сказал Винтергрин, – и он ее не принял.

– Но покамест и не отказался, – заметил Говардс. – Я-то знаю людей… значит, могу по ним угадывать их цену. Вот что позволило мне стать таким, какой я есть. Твою цену, друг мой Винтергрин, я знаю до последнего доллара – больше бабла, чем ты можешь потратить, и место в Гибернаторе, когда ты сдохнешь. Ты мой просто потому, что я знаю, сколько ты за себя хочешь. И я могу позволить себе этот ценник. Баррон ничем не отличается от тебя и от всех остальных. Ему хочется заиметь контракт на гибернацию, тут нечего и думать. Он ему до того сильно нужен, что он даже задумался над возможностью передать свои рычаги в мое пользование. На эту валюту я могу покупать его услуги только до тех пор, пока он не захочет меня обуть, – а это может произойти только после подписания контракта. Да, такой человек, как Баррон, не будет играть в моей команде, пока я не подпишу контракт. С таким человеком нет места полумерам: надо владеть им от носа до подошв. И бесплатной спячки будет недостаточно, чтобы покрыть эту цену. За бесплатную спячку он будет подыгрывать лишь до тех пор, пока я отвечаю на все его вопросы – и пока мои ответы ему нравятся. Но Бенедикт Говардс так дела не делает. Легче купить Джека Баррона, чем уничтожить его, – и легче, и выгоднее. Я хочу, чтобы ты дал мне шанс покрыть остальную часть цены, какую за себя взвинтил этот тип. Должно же быть что-то, чего Баррон хочет любой ценой – и чего не может достичь в одиночку.

– Ну… его бывшая жена, возможно, подходит под запрос, – нерешительно промолвил Винтергрин. – Но эту женщину мы дать ему точно не сможем.

– Бывшая жена? – прошипел Говардс. Ах вот оно что! Такой глупый ублюдок и нарцисс, как Джек Баррон, должен иметь на примете женщину, значащую для него больше, чем один лишь хороший трах. Хиппи-большевик-идеалист – и без какой-то музы? Без фаворитки, на чьих струнах души он может исполнять оды самому себе? Немыслимо! Но инструмент этот в обе стороны работает – такая женщина непременно имеет на объект нехилое влияние. – Что там с бывшей женой, кретин? Как ее зовут? Почему они расстались, если Баррон все еще хочет ее? Это именно то, что я все время искал, идиотина! Но неужели из нас двоих один я способен думать, анализировать?

– Боюсь, это безнадежный случай, мистер Говардс, – ответил Винтергрин, снова мучая папку. Говардс хотел было закричать на него, но передумал. Смысл сотрясать воздух, когда нужно быть дальновидным? Можно и потерпеть – ведь у него, в конце концов, все время этого мира есть. – Ее зовут Сара Вестерфельд. Она живет здесь, в Нью-Йорке, в Виллидже, и зарабатывает дизайном интерьеров. Баррон встретил ее, еще когда учился в Беркли. Они прожили вместе пару лет, прежде чем пожениться, и развелись примерно через два года после того, как он начал вести шоу. Я предвидел, что это заинтересует вас, мистер Говардс, и приказал провести расследование в отношении этой женщины. Там ничего хорошего, сэр. Она – действующий член Коалиции Борцов за социальную справедливость. Более того, ярая сторонница передачи технологии гибернации в общественное достояние. Вы сами хорошо знаете, как люди такого сорта воспринимают нас. И, насколько нам удалось выяснить, эта женщина ненавидит Джека Баррона так же сильно, как и нас. Кажется, тут как-то виноват тот факт, что он – телезвезда: она бросила его через шесть месяцев после того, как Баррон стал вещать с экранов.

– Можно сказать, что она – последняя из разгневанных хиппи, – сказал Говардс. «Черт, – подумал он. – Подумать только, Джек Баррон сохнет по неудачнице, выступающей против фонда, пальцем деланной большевистской художницы из Беркли с волосами, доходящими до ее булок! Но зато она его люто ненавидит. Это значит, что он не сможет заполучить ее своими силами. Купить ее – значит, купить Джека Баррона. Проблема вот в чем – и как же ее, эту сумасшедшую Сару Вестерфельд, купить?»

– А с кем она спит? – внезапно спросил Говардс, импульсивно и едко.

– Проще ответить на другой вопрос, – добродетельно сказал Винтергрин. – И это: с кем она не спит. Кажется, она перетрахала всех неудачников в Виллидже – и редко бывало, чтоб она к одному и тому же возвращалась. Явная нимфоманка.

Так-так! Кусочки головоломки потихоньку складывались у Говардса в голове: Джек Баррон волочится за каждой юбкой, его бывшая женушка готова запрыгнуть под одеялко ко всякому встречному. Вместе эти два полюса пробыли солидное время – значит, уступки без уважительной причины можно не ждать. По большей части никто ничего без уважительной причины не делает. Баррон все еще пылает к ней страстью, но не может эту страсть никак утолить, поэтому и пашет по три смены на стороне. Возможно, у нее – тот же случай…

– Винтергрин, – сказал он, – ты, очевидно, ничего не знаешь о женщинах. Яснее белого дня, что Сара Вестерфельд продолжает сохнуть по Баррону, несмотря на ненависть к нему, – и именно поэтому она ищет ему хреновые замены на каждый день. И именно такой тип женщины купить легче всего, потому что она уже наполовину куплена. Она любит Баррона так же сильно, как и ненавидит его. Если ей дать вескую причину вернуться на его сторону, она не будет колебаться ни секунды, потому что ей только и нужен повод снова заполучить в пользование эдеагус нашего Жучка. Это означает, что она хочет, чтобы ее купили, – даже если покамест ломается. – Говардс улыбнулся. «Славно, – подумал он, – очень славно: как только я доставлю эту хиппушку Джеку, я обязательно куплю ее, ибо худшим для этой мисс Сары Вестерфельд будет то, что Баррон узнает, что я купил ее – и что она шлюха, моя сучка. Она сделает все, что я ей скажу, – я куплю ее – и вместе с ней я куплю Джека Баррона». – Я хочу, чтобы Сара Вестерфельд была в этом офисе через пять часов, – сказал Говардс. – И меня не волнует, как именно ты ее сюда притащишь. Похить ее, если до другого способа не додумаешься. Не волнуйся – она не станет разевать рот и жаловаться, когда я закончу над ней работать.

– Но, мистер Говардс, с такой женщиной будет непросто…

– А вот об этом давай-ка уже я позабочусь. У бабы, очевидно, опилки вместо мозгов, а с таким сортом очень легко договориться. Займись делом, Винтергрин… и хватит дрочить эту чертову папку!..

* * *

«Господи, как же я устал, – подумал Бенедикт Говардс. – Устал делать все сам. Устал от идиотских политиков с добросовестными принципами вроде Хеннеринга. Устал сражаться с препятствиями на пути от холодных равнин до нефтяных скважин, бирж, Хьюстона, Лос-Анджелеса, эшелонов власти. Устал биться против врачей и медсестер, против пластиковых трубок в носу и в горле, устал всеми силами удерживать жизнь, утекающую в пластиковые емкости. Трудно бороться с вечной тенью с помощью страха и денег, трудно при помощи силы Жизни постоянно одерживать верх над силами Смерти. Трудно – когда вокруг тебя только такие вот подхалимы, неумехи, глупцы, дураки и дешевки, кругом – агенты одной лишь Смерти, выродки великого Ничто, люди-тени; круг теней все более узок, все сильнее уменьшается, сужается, сужается…»

Но на Бенедикте Говардсе эта петля не сомкнется. Прочь, долой, разомкнись! Доктор Пальяччи, доктор Брюс, все эти врачи-палачи, эндокринологи, хирурги, интерны, все лакеи Фонда – все они прижаты к ногтю Бенедикта Говардса, и Бенедикт Говардс говорит со всей уверенностью – слушай, мир: способ рабочий, эндокринный баланс стабилизируется, без дураков, гомеостатический эндокринный баланс – молодость, сила, здоровье… Говардс сам готов за это поручиться – он способен, совсем как во времена Далласа и нефтяного бума, развлекаться с женщиной ночь напролет, а утром чувствовать голод и прилив сил; вечность не за горами – «анаболизм уравновешивает катаболизм, мистер Говардс… это же и есть БЕССМЕРТИЕ, сэр Говардс». Борьба, борьба, борьба… и вот он добился всего. Теперь при нем – власть денег, власть над смертью, власть над сенаторами (чертов Хеннеринг), над губернаторами, над кандидатами в президенты (чертов ублюдок Хеннеринг!); «и так будет всегда, мистер Говардс, – так оно будет ВСЕГДА»…

И никто не отнимет это «ВСЕГДА» у Бенедикта Говардса!

Ни Тедди Хеннеринг, ни Эдди-Самозванец, ни кто там еще может прийти вместо него, ни этот ублюдок-негр-большевик Грин, ни эта хитрая обезьяна Джек Баррон. Можно купить их, можно убить их, можно их всех поделить на два сорта, и в какой-то момент останутся только люди двух сортов – все те, кто принадлежит делу Фонда и мертвецы.

Грядет последняя битва за то, чтобы сохранить вечность и сделать ее навсегда моей. Принять закон о монополии, найти еще одного подставного человека – Хеннеринг, сукин ты сын! – сделать его президентом, контролировать все и вся, контролировать Конгресс и Белый дом.

Власть над властью! Над жизнью и смертью! Над бессмертием!

Власть – против огромного круга теней. Прочь! Долой! Разомкнись!

А потом можно и отдохнуть; долгих десять тысяч лет – с гладкокожими молодками в постели, на кондиционированных аренах власти; молодость, скорость, сила. А где десять тысяч лет, там и десять миллионов… можно будет почивать на лаврах ВСЕГДА… и все будет моим: женщины – мои, власть – моя, страна – моя, ВЕЧНОСТЬ – моя…

Этот умный большевистский мошенник Джек думает, что сможет противостоять мне, обмануть меня, доить меня, бороться со мной, угрожать мне, сыграть в рискованную игру с Бенедиктом Говардсом. Никто не играет так с Бенедиктом Говардсом! Не та лига! Так раздави же его, как жука. Купи его, завладей им, используй его, чтобы точно приняли закон о монополии, и к черту труса Хеннеринга. Если ты хозяин Баррона, то ты хозяин влияния на сто миллионов зубастых бездельников, ты их хозяин, ты хозяин страхов, умов, голосов, органов, Конгресса, Белого дома, всей страны… и даже когда они узнают, ты уже будешь в безопасности, в безопасности – навсегда…

Последний кусочек в моей мозаике власти, Джек Баррон, вот кто ты, умник хренов. Последний маленький кусочек, который должен встать на свое место в мозаике Фонда – за Жизнь против смерти: сенаторы, губернаторы, президент, силовики, маленький винтик в великой машине вечности, маленький жестяной винтик, Жучок Джек Баррон.

Попробуй наступить на меня, и я наступлю на тебя, усек, Баррон? Чистый Джек Баррон, любопытный ублюдок с назойливыми вопросами, Жук Джек Баррон. Ты думаешь, что сила Фонда, сила денег, сила жизни против смерти не могут тебя коснуться? Никто не говорит «нет» Бенедикту Говардсу. У меня есть туз в рукаве, и у меня есть ты, Баррон, я всегда нахожу способ достать всех, рано или поздно.

Сара Вестерфельд…

Говардс наслаждался именем, смаковал слоги. «Глупая неудачница, сумасшедшая сука, но она держит тебя за яйца, не так ли, Баррон? – думал он. – Ты считаешь, что ты сильный, Баррон, достаточно сильный, чтобы противостоять Бенедикту Говардсу… но хрен там».

Говардс улыбнулся, откинулся на спинку стула и ждал, ждал Сару Вестерфельд, ключ к Баррону. Человек не силен, когда он питает слабость к слабому человеку; он это хорошо знал. Цепочка подчинения: от Бенедикта Говардса – до Сары Вестерфельд, Джека Баррона, ста миллионов никчемных идиотов и сенаторов, конгрессменов, президента… И все звенья в цепи в порядке, кроме первого, самого простого: Сары Вестерфельд. Сара Вестерфельд… сучка на продажу. Ненавидит Фонд, значит? За передачу технологии гибернации всем и каждому?

– Да, – пробормотал Говардс. Верно, так и должно было быть. Фанатики за народную гибернацию хотят Федеральную программу сбережения тел после смерти, чтобы каждый отброс смог найти себе местечко в гибернаторе. Предложи фанатичке бесплатную спячку – и она мигом будет готова плясать под твою дудку. Цена на Сару Вестерфельд: Джек Баррон и Вечность. И первое – это его повод схватить второе!

– Баррон уже у меня в кармане, – бормотал себе под нос Говардс. – Сара Вестерфельд – вот она, цена Джека Баррона… о, счастливая Сара Вестерфельд!..

* * *

Любопытство, страх, восхищение и презрение мешались в ней; видение вырвалось из ее мозга вместо того, чтобы войти в него, сокрушающе-электрически-острое, когда Сара Вестерфельд вышла из машины, вставшей перед зловещей белизной главного Гибернатора в Гибернационном Комплексе Лонг-Айленда.

«Храм, – подумала она. – Нечто вроде ацтекско-египетского храма, где жрецы приносят жертвы ужасным богам и ищут союзов со змееголовыми идолами, чтобы отвадить самого главного, Безликого Бога. Они отваживают его, но страх заставляет их ему поклоняться. Безликий Бог Смерти подобен большому белому зданию без окон; а внутри – завернутые мумии, спящие в саркофагах из жидкого гелия и ожидающие возвращения к жизни».

Она вздрогнула, когда лысый мужчина молча, жестом священника, коснулся ее локтя. Вздрогнула – как будто могла почувствовать жидкий гелий, магию холодного нутра самого Фонда в этом прикосновении, тошнотворное касание гниющей гадины Бенедикта Говардса, ожидающего ее в этом белом, как кость, логове без окон… Зачем? Зачем она ему?

Она последовала за мужчиной, явившимся к ней домой со своим чересчур вежливым приглашением – за этаким Петером Лорре, лучащимся обаянием диктатора, вежливостью копов Лос-Анджелеса и Беркли, участливостью тайной полиции с автозаками, спецназом и камерами, оружием, армейскими сапогами и всем прочим таким добром, припрятанным за крокодильей улыбкой – через широченную, зеленую, почему-то кажущуюся пластиковой лужайку. «Здесь они меня не достанут, – думала она. – Все-таки есть еще права… есть еще акт о неприкосновенности личности…»

Сара вздрогнула. Тела, помещенные в морозильную камеру, не могли быть возвращены в общество даже при участии всех судов мира – только после того, как Фонд найдет способ размораживать их, это будет иметь хоть какой-то смысл…

Возьми себя в руки, девочка.

«Никто не собирается вас замораживать, мистер Говардс просто хотел бы немного с вами пообщаться», – проворковал скользкий посланник. Ага, конечно, небольшой разговор между муравьем и слоном. «Я боюсь, – призналась она самой себе, – не знаю чего, но, ох, я боюсь. Власть – вот какое имя он бы дал моему страху. Арена, где происходят поистине важные события. Рынок неподдельной силы, детка». Вот как наверняка сказал бы он, этот пронырливый ублюдок. Джек и Говардс – одного поля ягоды. Джек знал бы, что говорить, а чего не говорить, и придумал бы пятнадцать способов завязать эту скользкую ящерицу узлами, чтобы из нее вышла отменная сумочка.

Джек…

Они прошли через лужайку, по тропинке мимо огромного морозильника, и в пристройку поменьше, с окнами; их встретили холодные коридоры в голубых пастельных тонах с плюшевыми красными коврами, двери орехового дерева, запахи секретарш, кофе, стук по незримым клавишам, человеческие голоса. Офисное здание – ничего, что напоминало бы операционную. Никаких химических душков морозилок и крови, булькающей в колбах. Ни намека на ощущение, будто в коридорах слой за слоем лежат замороженные мертвые тела, ожидающие своего часа, овеянные кладбищенским холодом (холоднее, чем в любом склепе). Обычное офисное здание, контора с паршивым декором, безвкусица Бенедикта Говардса в техасском индустриальном стиле.

Но это напугало ее еще больше. Безликое здание, похожее на безликий морозильник без окон, безликий бог смерти Говардса, безликий вежливый посланник, безликость этого, будь проклят он и Джек с ним в придачу, реального мира, мира власти, где люди – лишь мутные образы друг для друга, пешки на шахматной доске; безликие игры жизни и смерти – все это оказалось еще хуже для ее восприятия.

Этому миру никогда не стать моим, подумала она. Он напоминал ей бред, рожденный передозировкой ЛСД, плод тяжелого похмелья, вуалью наброшенного на острую паранойю. Она чувствовала себя существом из чересчур мягкой плоти в этой обители ножей и прочих стальных фаллосов, выпирающих вперед, что поршни.

Джек… Джек, сукин ты сын, почему ты не здесь, не со мной? Джек дал бы тебе то, что ты заслуживаешь, Бенедикт Говардс! Горячая смелость поджечь мир, перчатка, брошенная в лицо копам Беркли, копам Лос-Анджелеса, копам Алабамы, я и мой мужчина – против всех. Его тело рядом с моим в постели – на одном локте я, на другом телефон, и из динамика о том, как мир исправляется к лучшему, вещает голос Люка Грина… и все наши друзья, наши соратники с горящими очами, вбирают этот голос надежды в своих постелях и занимаются любовью, а не грызней за жердочку повыше, и все в этот дивный миг кажется достижимым и возможным. Мужчина – это не только Власть, Бенедикт Говардс; это еще и Дух. Мягкая плоть может быть гораздо мощнее и строже всех твоих стальных обелисков…

О, Джек, где ты все это потерял, где ты сейчас, ты мне нужен сейчас, мой рыцарь в доспехах из мягкой плоти, руки вокруг моей талии, взгляд свысока на обезумевшую толпу, и только твой голос – как меч, наша любовь – как броня…

Она вздрогнула, когда лысый мужчина открыл дверь и провел ее через обезлюдевший предбанник. Полупустая чашка кофе все еще стояла на пустом столе секретаря, напоминая о Летучем Голландце – все куда-то встали и пошли, податливые пешки неведомой Власти, и никто не знает, вернутся ли они сюда еще хоть на секунду? И Сара вспомнила, как она одинока – совершенно одна, навек отделенная во времени и пространстве от своего рыцаря в ржавых доспехах, единственного и неповторимого. Все, что осталось от Джека, – это боль воспоминаний.

И Сара вспомнила последние слова, брошенные им ей, грустные, пустые слова, даже без жара гнева: «Время крестового похода детей прошло, дорогая. Найди себе симпатичного идеалистичного паренька с большими причиндалами – и, возможно, ты будешь счастлива. Ты не можешь вписаться в мой мир, ты не можешь вписаться в меня. Мне выпал отличный шанс – я свое отыграл, и я не хочу становиться неудачником снова. Даже ради тебя, Сара».

И он даже не поцеловал ее на прощанье.

Холод воспоминаний закалил внутри нее какую-то сталь. Сохраняя воспоминания о Джеке, который ей все еще нравился, и о Джеке, вызывающем один лишь гнев, она вошла в офис. Лысый мужчина отошел в сторонку, держа дверь открытой, и сказал:

– Мистер Говардс, это Сара Вестерфельд.

Дверь за лакеем закрылась.

Мужчина за голым столом из глянцевого тикового дерева («Это не его стол, – подумала Сара, – он нечасто пользуется этим кабинетом, не живет за этим столом») больше походил на чьего-то богатого дядюшку – румяный, строго одетый, полный, в коричневом костюме и шляпе того же цвета из эпохи семидесятых, – чем на Бенедикта Говардса, акулу, снующую в морях силы, безрассудства и смерти. Он указал ей на очень дорогое, но из рук вон плохо спроектированное, жутко неудобное кресло из тикового дерева и кожи пони, приветственно взмахнул набрякшей пухлой ладонью и произнес:

– Мисс Вестерфельд? Я Бенедикт Говардс.

И он посмотрел на нее глазами, похожими на темные логовища, свирепым взором дикой лисы, очами власти и страха, зырком стальной напряженности. В небесах или глубинах тлел огонь очей звериных?..

– Что вам от меня нужно? – спросила она, падая в кресло и внезапно осознавая, что оно было нарочно неудобным, специально спроектированным так, чтобы сидящий в нем человек пребывал в уязвленном положении. Еще одна уловка параноидальной системы власти.

Говардс улыбнулся крокодиловой улыбкой лжедядюшки, собрал розовощекое лицо в маску василиска из мертвой плоти вокруг острых безумных глаз и сказал:

– То, что я хочу от вас, – ничто по сравнению с тем, что я готов вам дать.

– Но мне ничего от вас не нужно, – сказала Сара. – И я не могу представить, что такого вы можете получить у меня. Если только это не какая-то ошибка с вашей стороны, мистер Говардс… или, быть может, вы интересуетесь не мной, а моей работой? Мне уже случалось разрабатывать дизайн для офисных зданий – и, знаете ли, этому местечку определенно кое-какие перемены стиля пошли бы на пользу…

Говардс откликнулся неискренним смешком.

– Меня гораздо больше интересует жизнь, чем искусство. А вас, Сара? – спросил он. – Разве не у всех так?

– Не понимаю, о чем вы, – сказала она тогда с невинной раздражительностью ребенка. – И я, насколько помню, не давала вам разрешения называть меня просто Сарой.

Говардс проигнорировал все это, как будто разговаривая по видеофону с односторонней связью.

– Вы, Сара, занимаетесь декорированием, – сказал он, – а я – делом жизни. Делом жизни вечной. Вам не кажется это интересным?

– Меня не интересуют ни вы лично, ни ваш ужасный Фонд, – сказала Сара. – Вы сами по себе – ужасный человек, и все ваши дела ужасны. Вон на что замахнулись – назначать цену человеческой жизни! Единственное, что в вас интересно, мистер Говардс – это то, как вам удается смотреться в зеркало и не блевать. Чего вы от меня хотите? Зачем вы меня сюда притащили?

– Никто не притаскивал вас сюда, – спокойно сказал Говардс. – И не похищал, замечу. Вы сюда явились по своей воле.

– Да, потому что, если бы не моя воля, вы бы меня похитили – не так ли? – сказала Сара, замечая, как гнев преодолевает страх. Катись к дьяволу, Бенни!

– Я скажу вам, почему добрая воля в действительности имела место, – продолжил из-за стола Говардс. – Вы не можете обмануть себя этим ложным пуританством; никто не сможет обмануть Бенедикта Говардса. Вы пришли сюда, потому что очарованы, как и все прочие. Вы явились подышать воздухом вечности. Не пытайтесь меня обмануть – на всей Земле нет ни одного мужчины и ни одной женщины, кто был бы всецело равнодушен к возможности получения места в Гибернаторе на день своей смерти. А вы – такая же, как и все. Вам, как и всем, хотелось бы знать, что, когда круг теней сомкнется, погасив вас, как свечу, чернота не будет вечной. Что вас не зальют формальдегидом до бровей и не отдадут в пищу червям. Что Сара Вестерфельд не исчезнет навсегда. Закрывать глаза в последний раз всегда проще и приятнее, когда твердо знаешь, что это не последний раз, верно? А каково тогда знать, что последнего раза не будет ни в этом столетии, ни в ближайшую тысячу лет? Что смерть – это просто долгий сон, и из него есть выход в реальность лучше этой, в молодость, в былое здоровье, к прежней красоте? Именно поэтому вы, Сара, здесь – и никто не выворачивал вам рук. Вы можете уйти в любой момент, сразу, как пожелаете. Ну же, идите, если хотите. Отвернитесь от лика бессмертия.

И пока он говорил, его глаза изучали ее – холодные, ласковые глаза, сатанинско-серные. Он смотрел, как его слова отражаются от лица Сары, с его улыбкой василиска, говорящей, что он знает все, – знает, что она скажет дальше. И почему она скажет это. Он знал ее изнутри лучше, чем она сама, и по причинам, ей неясным, был готов воспользоваться ее знаниями.

– Я не… я не думаю, что вы привели меня сюда для обсуждения экзистенциальной философии, – сказала она тихо.

– Философии? – Бенедикт Говардс скривился, произнося это слово, будто куснул лимон. – Я с вами не об академической чепухе под стать Беркли говорю. Я о вещах реальных, моя дорогая, – о смерти, о самой суровой правде из всех имеющихся. Вам известно что-то хуже смерти? Лично мне – нет, а я, уж поверьте, глядел смерти в лицо. Я видел, как тени смыкают этот чертов круг, пока жизнь вытекает из тела в банки да склянки. Уродливее лица во всем мире нет. Вы сами увидите, когда придет час, Сара Вестерфельд, – увидите и ничего сделать не сможете. На следующей неделе, или в следующем году, или через семьдесят лет вы посмотрите в эту бездонную черную пропасть, и последнее, о чем вы подумаете, – о том, что вы не можете думать ни о чем другом. Вам об этом рассказывали на факультете философии в Беркли, дорогая Сара?

– К чему вы ведете? – прокричала Сара с края ужасного черного кратера, бездонной пропасти, состоящей из пенящегося «ничего», взывая оттуда к злобному крокодилятнику, выцарапывающему острыми когтями гнусные образы страха на стенах уборной ее разума.

– Я пытаюсь купить вас, мисс Вестерфельд, – ответил он тихо. – И поверьте мне, вы продадитесь. Никто не говорит «нет» Бенедикту Говардсу. Потому что я плачу отменную цену. Покупаю с потрохами – но сразу, не в кредит. Мой принцип таков: каждому да дать то, чего каждый хочет.

– Вы сумасшедший, – отрезала Сара. – Я не хочу от вас ничего – ни за какие деньги, ни по какому-либо поводу. Ни сейчас, ни когда-либо впредь.

– Подумайте, каково это – быть мертвой, – с интонацией гипнотизера выговорил Бенни Говардс. – Мертвец – это просто куча изъеденной червями плоти, гниющей под землей. Это конец, Сара, – конец всем вашим воззрениям и идеям, конец всему, чем вы были или хотели бы быть. Не в ваших силах победить смерть, мисс Вестерфельд. У вас нет выбора – остается только дождаться и смириться. Ваши надежды – прах. И срок слишком мал.

– Зачем же… зачем так, – пробормотала Сара. «Никто не говорит о подобных вещах так, как привык говорить я, – отметил про себя Говардс. – Всем нравится забываться, ибо проще не думать, чем думать. А я ведь пока что просто сделал легкий надрез – я еще даже не стал сдирать шкуру живьем, но я уже слышу отголоски воплей отчаяния и гнева, мисс Вестерфельд».

– Я говорю с вами о смерти, чтобы вы могли ценить жизнь, – пояснил он. – Тем более – жизнь вечную. Потому что благодаря моим скромным стараниям вам, мисс Вестерфельд, совсем не обязательно умирать. Я могу обеспечить вам сохранность в моем Гибернаторе. И да, смерть перестанет быть смертью благодаря мне. В один день вы просто заснете старой, в другой – проснетесь молодой. Разве это не лучше, чем быть мертвой, мисс Вестерфельд?

– Место в Гибернаторе… в обмен на что? У меня нет необходимых денег. Да и потом, это несправедливо… те немногие, у кого есть то, что вы хотите, будут продолжать жить, а остальные умрут навсегда. Это самое ужасное в вас и вашем Фонде: люди гибнут тысячами, а богатые ублюдки вроде вас живут вечно! Тогда как народная гибернация…

– Кто из нас тут философствует? – насмешливо проворчал Бенедикт Говардс. – Конечно, никто не должен умирать. Но поскольку я не могу погрузить в спячку всех, я ввожу в спячку тех, кому есть что предложить мне взамен. Я монстр лишь потому, что не могу сделать всем одолжение? «Народная гибернация» – ну да, ну да, как же! У моих ученых – единственный рабочий метод гибернации. Аналогов нет и близко. Либо вы доверяетесь мне, либо вы прах. Облегчит ли ваша добродетельность, Сара, ваше самочувствие на пороге смерти? Да о чем тут вообще говорить, черт возьми. Ну так что, хотите встать, уйти и больше никогда меня не видеть?

Сознавая только свою плоть, свои губы, язык, полный крови, пока она произносила слова, сознавая вкус слюны и ощущение смертности на зубах, Сара произнесла:

– Как видите, я еще здесь. Конечно, я не хочу умирать. Но пока что вы меня не купили. Есть такие вещи, на какие я никогда не пошла бы – даже ради того, чтобы жить вечно. – На экран ее разума проецировались мерзкие образы: оскопить Джека Баррона зубами, удавить щенка и съесть его сырым, убить мать, лечь под Говардса… Алчный, полный безотрадности поиск цены – сама по себе высокая плата самонадеянному и всезнающему хорькоглазому сатане, давящему своей властью чудовищу, знающему невыносимую истину: смерть – это конец превыше всех концов. Какое преступление могло быть слишком ужасным, чтобы он удовлетворился им? «Прошу тебя, – умоляла Сара собственный разум, – покажи мне что-нибудь слишком ужасное, но все еще оставляющее лазейку к принятию!»

– Расслабьтесь, Сара, – сказал Бенедикт Говардс. – Я не хочу, чтобы вы кого-то убивали, и мне не нужно ваше тело. Хотите жить вечно? Тогда от вас требуется лишь одно – снова, как в старые добрые времена, идти ноздря в ноздрю с Джеком Барроном.

Такой удар застал ее врасплох, пронзив беззащитную, мягкую женскую плоть ее разума. Никакого невыразимого преступления – просто снова Джек в ее жизни. Джек! Джек!

Сара увидела холодные расчетливые глаза Бенедикта Говардса, в коих читалось явное осознание силы, и поняла, что имеет место некая тайная игра. Что знал этот скользкий тип, – и чего не знала она? Джек вдруг стал важным фактором, измеримым количеством власти, и Говардс хочет себе эту власть. «Я – не более чем цена, назначенная Джеком за уступки, – подумала Сара. – Сара Вестерфельд – снова в его постели, занимающаяся с ним любовью, как во времена Беркли, но при условиях, поставленных Джеком. Значит, мне предлагают вернуться к Джеку – и жить вечно с жалким отголоском прежнего человека, павшим до того низко, что ему потребовались сутенерские услуги человека-рептилии Говардса».

– Неужели Джек пал так низко? – цинично спросила она. – Что же он должен сделать для тебя, когда я отдам ему свое тело?

Бенедикт Говардс рассмеялся.

– Вы плохо о нем думаете, Сара. Баррон ничего обо всем этом не знает и никогда не узнает. Я не собираюсь ему говорить… да и вам это ни к чему, верно? Я не выдам эту сделку Баррону. Вы просто убедите его занять мою сторону в одном неназванном конфликте. Хочу, чтобы Джек Баррон подписал бесплатный Контракт на гибернацию, подобный тому, какой я вам предлагаю. Такова сделка. В тот день, когда вы заставите Джека Баррона подписать с Фондом Контракт на бесплатную гибернацию, я подпишу ваш. И это единственное, что вам придется для меня сделать, Сара, – после этого наши деловые отношения закончатся. Меня нисколько не волнует, покинете ли вы Джека, или останетесь с ним, или даже выложите ему всю подноготную сделки… это, конечно же, было бы некрасиво, но мне без разницы, правда. Все карты вам в руки. Так что думаете? Как по мне, это сделка всей жизни.

– Но я не люблю Джека. Я презираю его почти так же, как презираю вас.

– Ваша личная жизнь – не мое дело, – отрезал Говардс. – Хотя, сдается мне, вы сейчас напоказ кривите душой. И вы сами – не Дева Мария, Сара; не нужно обманывать себя. Вы спите с каждым встречным и поперечным, кто оказывает вам хоть какие-то знаки внимания. Не хотите же вы убедить меня в том, что любите их всех? Для такой, как вы, ничего не будет значить позависать с кем-то недолгое время… недолгое, но достаточное, чтобы этот хорошо знакомый нам с вами «кто-то» подписал контракт, гарантирующий ему – и вам заодно! – бессмертие. Я полагаю, от такой сделки больше толку, чем от секса с половиной мужского населения Виллиджа. Мы оба знаем, что вам по плечу заставить Джека подписать контракт – он ведь все еще без ума от вас, как ни крути! И, кто знает, вдруг вам понравится вернуться к этой отправной точке… мы оба знаем, что такой исход вполне возможен, – не так ли, моя дорогая мисс Вестерфельд?

– Ты омерзителен, – отчеканила Сара. – Ненавижу тебя. «Не впутывайся в это, – сказала она себе. – Уйди, уйди от вечности, от ужасной “реальной власти”, уйди от Говардса и заодно от Джека – раз и навсегда; пусть эти две рептилии пожрут друг друга, они просто созданы друг для друга».

Но Джек… Джек в опасности: он ходит, как лунатик, в лесу стальных лезвий, бедный слепой Джек, окруженный… слепцами? О да! Глупый Бенедикт Говардс – слепой до ужаса дурень! Видение ясно развернулось перед ней: Джек, бедный слепой, идущий, как лунатик, к паутине, сплетенной безликим богом смерти Говардсом, и она сама – последняя из нитей дьявольского заговора; любовь, ее любовь, любовь Джека, использованная для завершения смертельной паутины.

Мог ли Бенедикт Говардс быть таким глупым? Глупым, о да! Слепым к любви и, судя по всему, принципиально неспособным распознать ее мощь… Да, в плане этого рептильного гада есть дьявольский изъян. Потому что воссоединившийся с Сарой Джек, разъяренный Джек, любящий Сару Джек, Джек времен Беркли – это апокалиптический ангел, который запросто уничтожит Говардса, уничтожит Фонд, уничтожит себя бывшего и пробудится к своему истинному «я»…

«Я раздобуду тебе Джека Баррона, – подумала Сара. – Но это будет мой Джек Баррон. Итак, нужно проявить смелость. Согласиться на сделку – вернуться к Джеку – полюбить его и заставить его подписать контракт».

– Наш договор, – спросила она сдержанно и подозрительно, – имеет документальную основу, публичную и неоспоримую? Если да – то будут ли у нас имеющие законодательную силу копии?

Говардс понимающе улыбнулся.

– Я определенно не жду, что вы двое мне поверите, – произнес он. – Само собой, у вас обоих будут составленные согласно образцу контракты в трех экземплярах и с подписями.

– Ты безжалостный, хитрый и злой человек, – припечатала Сара. – И знал ведь заранее, что в конечном итоге выиграешь… и выиграл. Я в деле.

«Да, – подумала она. – Я в деле. Я буду танцевать под твою музыку до тех пор, пока не будут подписаны контракты, а потом мы с Джеком снова объединимся, на сей раз навсегда. Навсегда! И в этом тандеме – уж я-то о том позабочусь – будет не новый пораженец-Джек, а старый Джек времен Джека и Сары в Беркли. И этот Джек, решительный ангел гнева, уничтожит тебя, Бенедикт Говардс. Это будет мой Джек, снова проснувшийся и оживший; Джек и Сара снова вместе – как и должно было быть… и на этот раз – навсегда. Навсегда!»

– Приятно вести дела с такой женщиной, как вы, – заключил Бенедикт Говардс с кривой улыбкой, сверкая стальными глазами, чей взор прошивал насквозь и рождал ледяную дрожь страха, расстраивающую ее грандиозные планы… что знает человек-рептилия, насколько глубоко прозревают его ласковые глаза?

«Смелее, Сара! Смелее! – сказала она себе. – Этот божок смерти слеп к цветовой длине волны силы любви, он не может видеть ее, он не может рассчитать силу любви в паутине силы. Что может человек, верящий, что может превратить теплую мягкую любовь в тупое стальное оружие паранойи? Он обречен».