Макс и Линда дурачились с телепатическим столом. Робин и Дирк находились вместе на пункте управления, сосредоточенные, полностью погруженные друг в друга, чем они занимались довольно часто за прошедшую неделю.

Фрэн Шеннон провалилась в кресло и читала в полудреме томик стихов. Ортега бесцельно копошился за барной стойкой.

В целом казалось, что общее нетерпение сочеталось со зловещим предчувствием, как у человека с зубной болью, ждущим своей очереди у кабинета стоматолога. Образ жизни соларианской органической группы поменялся, адаптировался к новому меланхоличному ощущению, которое заполонило атмосферу корабля.

Палмер затруднялся с определением каких-либо конкретных различий – это было общее впечатление, складывавшееся из десятков едва заметных перемен: Макс и Линда все больше и больше времени смотрели друг на друга, общаясь бессловесно в глубоком переплетении своих сознаний; Робин и Линго все больше и больше времени проводили вместе, наедине; Фрэн Шеннон безуспешно пыталась погрузиться в свои книги, Ортега был переполнен нервной энергией, которую некуда было деть.

Однако солариане продолжали оставаться единой группой. Каким-то образом их индивидуальные психические потребности изменились, а способы взаимодействия в группе подстроились соответствующим образом. Дух общины все еще присутствовал, но теперь стал больше походить на теплую близость престарелой пары, которая живет скорее общим молчанием, а не разговорами.

Постороннего человека эти отношения свели бы с ума, и Палмер чувствовал, что его нервы закручиваются в тугую спираль.

– Проклятье, Рауль, – сказал он, нервно поднимая стакан с барной стойки и постукивая по нему ногтем большого пальца. – Что происходит?

– А? – проворчал Ортега, выныривая из своих личных грез. – Ничего особенного, Джей… просто думаю.

– Я не это имел в виду, и ты прекрасно понимаешь, о чем я. Все взвинчены до предела и, кажется, окончательно ушли в себя.

– Ты тоже не сама доброжелательность, знаешь ли, – сказал Ортега.

– В конце концов, судьба всего человечества будет решена в течение нескольких недель, – сказал Палмер. – Довольно трудно это принять – решающее сражение. После того, как тебя учили верить, что Великая война продлится еще как минимум век…

– Все так и есть, скорее всего, она столько и будет длиться, – сказал Ортега, наливая себе небольшой стакан виски. – Фактически столько она и будет длиться независимо от того, что произойдет. Даже если дуги потеряют четыре тысячи кораблей, у них останется еще три. Дуглаарская империя не высохнет за день, не превратится в пыль, уносимую ветром. Они окажутся в той же позиции, что и Конфедерация сейчас – безнадежные оборонительные сражения в войне, которую они не смогут выиграть. Теряя одну солнечную систему за другой… Так и будет продолжаться как минимум век. Огромное различие будет заключаться в том, что мы будем уверены в итоговой победе.

– А если дуги уничтожат Солнечную систему, – сказал Палмер, – Конфедерация не окажется в более невыгодном положении, чем сейчас, во всяком случае, в военном плане. Поражение будет чисто психологическим, и они будут сражаться с той же апатией еще несколько десятилетий.

– Они? – спросил Ортега, вопросительно выгнув брови. – Они, не мы?

– Налей мне еще одну, Рауль, – сказал Палмер. – Да, я сказал они. Что касается меня, я уже не знаю, кто я такой. Я слишком много времени провел с вами. Я узнал слишком многое об истинной природе дугов и Великой войне, чтобы чувствовать себя простым, рядовым гражданином Конфедерации.

Он угрюмо цедил напиток.

– Робин сказала мне, что я поменяюсь, и когда я действительно пытался посмотреть на себя со стороны, то был очень удивлен. Боюсь признать это, но в Конфедерации есть что-то… неполное и наивное. Я больше не могу чувствовать себя ее частью.

– Пентагон-сити, – пробурчал Ортега.

– Что?

– Пентагон-сити. В нем сведены все недостатки Конфедерации человечества. Разве сейчас он тебе не напоминает о некоем другом месте?

– Ну да… напоминает. О Дуглааре! О Совете Мудрости! Хоть и в меньшей степени, но он такой же уродливый, такой же функциональный и…

– И тупиковый, – сказал Ортега. – Специализация, Джей, специализация. Закон эволюции: чем более специализированным становится вид, тем ближе он к исчезновению. Что произойдет, когда Великая война закончится и, предположим, дуги будут уничтожены? Что тогда? Как дешевая имитация Дуглаарской империи, Конфедерация человечества полностью специализируется на войне: экономически, научно и психологически. Даже религиозно: единственная «религия» Конфедерации – миф о Цитадели Солнца; исключительно религия воина. Единственное, что сплачивает планеты Конфедерации, – это Великая война. Даже не существует правительства Конфедерации как такового; просто Объединенное военное командование человечества. Оно не сможет выжить в мирное время.

Палмер опорожнил стакан.

– Все верно! – сказал он. – Будущее человечества – это Цитадель Солнца, если только оно есть, это будущее. Я чувствовал это все время, но был слишком напуган, чтобы признать это хотя бы перед собой. У вас есть что-то… Новая разновидность гуманности, основанная на том, что человечного есть в человеке. Конфедерация действительно является тупиком, отрицанием всего того естественного, что делает человека человеком. Я бы только хотел…

– Только хотел чего, Джей?

Палмер вздохнул. Плотина внутри него дала течь, и глубинные воды начали вырываться на волю.

– Я только хотел бы стать частью всего этого, Рауль. Я знаю, что вы пытались помочь мне влиться в вашу группу, и теперь я по-настоящему ценю ваши усилия. Но это не сработает: я слишком привязан к Конфедерации. У меня за спиной слишком много лет другой культуры. Я не смогу стать частью вашего общества…

Но теперь у меня есть чувство чего-то большего. Я не могу так просто вернуться в общество Конфедерации. Я остался один, Рауль. Я самый одинокий человек в галактике. Я знаю слишком много и вместе с тем так мало… Что ж, налей мне еще. Да побольше.

Ортега наполнил стакан Палмера до краев, затем налил себе.

– Нет, Джей, – сказал он, вглядываясь в глубины своего стакана. – Ты снова не прав. Мы – это не будущее. Мы и не можем им быть. Нас всего пять миллиардов, а людей в Конфедерации – двести миллиардов. Мы станем только семенем, зародышем, началом чего-то нового. Мы должны быть поглощены человечеством, как любая другая полезная мутация. Мы – не человечество будущего, мы – лишь что-то новое, что неизбежно должно стать частью человечества.

Он опорожнил стакан и посмотрел на Палмера. В его глазах читалось нечто трудноуловимое, возможно даже, зависть.

– Ты будущее, Джей, – сказал он.

– Я? Но я уже ни с кем не заодно. Я не соларианин и больше не являюсь частью Конфедерации. Я никто и нигде.

– Будущее всегда нигде, Джей. Это существа, изгнанные из своей родной среды, которые непрестанно вынуждены эволюционировать. И будущее всегда одно-одинешенько. Первая рыба, которая выползла на берег и прожила достаточно долго, чтобы дать потомство, была одинока. Первая обезьяна, спустившаяся с дерева, была одна. Первые люди, колонизировавшие звезды, были одни – наедине с бесконечностью. Никакие изменения не возможны, если не появится кто-то, кто не будет чувствовать себя частью уже сложившейся популяции.

– Это не очень удобный взгляд на Вселенную, Рауль.

– Вселенная и не является удобным местом! Она не была разработана мной, или тобой, или первым Кором Дуглаара. Вселенную совершенно не заботит твой комфорт, Джей. И, надеюсь, ты меня простишь, и даже если нет, нас тоже.

– Что ты имеешь в виду? В чем тут ваша вина?

– А ты думаешь, что вины нет? – вздохнул Ортега. – Джей, когда мы решили взять с собой посла Конфедерации, то хотели гораздо большего, чем прокатиться в логово врага с ничего не смыслящим простофилей. В конце концов, Куровски подошел бы на эту роль гораздо больше тебя. И не думай, что мы не заставили бы Куровски отправиться с нами, если бы захотели. Но нам не нужен был Куровски. Помнишь, когда мы сели на Олимпию III и Макс с Линдой начали читать сознание всех присутствующих? Это было не просто любопытство, они что-то искали. Оказалось, что они искали тебя. Им нужен был потенциал, скрытый, возможно, подавляемый потенциал. Они искали человека, способного осознанно измениться, и теперь-то ты уже должен был понять, что это не самое распространенное явление в Конфедерации. Если говорить откровенно, им нужна была подходящая морская свинка. Ты стал подопытным нашего эксперимента, Джей. Если тебя это успокаивает, то мы считаем этот эксперимент успешным.

Слова Ортеги жгли Палмера, как холод самого космоса.

– О чем ты говоришь? – резко спросил он.

Но он знал, он все понимал.

Ортега кивнул, как будто в ответ на мысли Палмера, а не на его слова. Он упрямо отводил глаза от вопрошавшего взгляда Палмера.

– Мы должны были знать, могут ли люди Конфедерации меняться, воспринимать новые идеи, признать то, кем мы стали, частью человечества, – медленно сказал Ортега. – Если человечество снова когда-нибудь объединится, должны найтись люди, которые будут стоять обособленно от Конфедерации и Солнечной системы, люди, которые не будут ни соларианами, ни зашедшими в тупик конфедератами. Такие люди, как ты, Джей. Мостик между нами и остальным человечеством. Органическая группа – это социальная единица будущего, но люди, которые глубоко пропитались ею, не смогут организовать органическую группу среди людей, которым эта концепция чужда. А человек, ставший неотъемлемой частью Конфедерации, не может понять, что Конфедерация должна измениться. Да… поэтому, Джей, ты и являешься мостом. Мостом между прошлым и будущим. Нравится тебе это или нет, это то, что мы с тобой сделали.

– Наверное, я должен вас ненавидеть, – сказал Палмер, – но я уже устал от ненависти. Я слишком хорошо вас понимаю. Сама Цитадель Солнца является экспериментом, не так ли? Экспериментом Макдэя. И если вам интересно мое мнение, Макдэй гораздо жестче обошелся с вами, чем вы со мной. Потому что он даже не знал, чего пытается достичь. Он заставил вас измениться, но не понимал, чем вы станете. Вы так же были морскими свинками, Рауль.

Ортега рассмеялся.

– Думаю, ты прав, – сказал он. – Возможно, все люди – это морские свинки так или иначе. Если не наши или макдэевские, то тогда эволюции. Добро пожаловать в клуб, брат мой свинка!

Он протянул руку.

Палмер принял рукопожатие.

Ортега еще раз наполнил стаканы.

– Выпьем за всех морских свинок, – сказал он, – прошлых, настоящих и будущих.

– Если оно есть, это будущее, – сказал Палмер, опорожняя свой стакан. Он взял бутылку и заново налил обоим.

– Еще один тост, – сказал он, подняв стакан, – за дом, где бы он ни был.

Ортега поставил стакан на стойку. Темная тень пробежала по его лицу.

– Я не хочу пить за это, – холодно сказал он.

– Что случилось? Ты возвращаешься домой, разве не так? Домой в Солнечную систему, домой на Землю. Я желаю…

– Не желай! – резко оборвал его Ортега. – Ничего не желай, когда не знаешь, чего на самом деле ты желаешь. Я желал бы не возвращаться домой. Я желал бы отправиться куда угодно, только не в Солнечную систему. Дом… Лучше быть совсем без дома, Джей. Дом, это просто место, которое ты рано или поздно должен покинуть.

– Ты беспокоишься о дуглаарском флоте? Но разве не вы заставили дуглаарцев решиться атаковать Солнечную систему? Линго сказал что-то о настоящем супероружии…

Ортега фыркнул.

– Да уж, оружие… – горько сказал он. – Только вот никакое оно не супер, Джей. Невозможно получить хоть что-то за просто так. Каждая победа имеет цену, и чем грандиознее победа, тем выше цена. А иногда нужно платить цену авансом и надеяться, что потом тебе эту победу все-таки доставят на блюдечке.

Он допил стакан и поднялся из-за стойки.

– Не хочу больше социализироваться, – сказал он. – Пойду посмотрю, как там обстоят дела на экранах.

И он оставил Палмера, недоуменно глядящего на пустые стаканы.

Что-то было совершенно не так, очень-очень странно, и эта странность выходила за пределы обычной странности солариан, к которой он более или менее привык.

Палмер полностью в этом уверился, когда дошел от своей кабины до кают-компании. С каждым днем корабль все ближе и ближе подходил к Солнечной системе. Однако вместо подъема духа и оживления по мере приближения к своей родной звезде странное зловеще-гнетущее чувство медленно, но верно нисходило на всех солариан.

Тень его виделась в сотне мелочей: приглушенные и пустые разговоры за приемами пищи, выбор музыки на музыкальной системе; солариане, казалось, раздражались в самые неподходящие моменты, как Ортега тогда, в кают-компании…

Что бы это ни было, они не могли или не хотели поделиться этим с Палмером. Между ними возникла стена, и каждая попытка пробиться через нее встречала мягкий отпор.

По каким-то своим причинам солариане еще что-то скрывали от него.

«Что ж, – думал он, входя в кают-компанию, – что бы это ни было, долго это продолжаться не может. Мы всего в дне от Солнечной системы».

Он осмотрелся. Свет был странно приглушенным. Макс и Линда сидели на диване друг напротив друга, бессловесно общаясь. Фрэн Шеннон равнодушно слонялась вдоль книжных полок. Робин стояла у музыкальной системы. Она кивнула ему, включила музыку и села в кресло для отдыха. Палмер сел рядом с ней.

Он хотел сказать что-то незначительное, но внезапно услышал музыку, которую она поставила. Эта музыка была чем-то таким, что он никогда раньше не слышал: бешеное перескакивание с темы на тему, с мелодии на мелодию, с одного стиля на другой. Казалось, что инструменты меняются через каждые несколько тактов, классические струны сменялись гитарой и банджо, вместо примитивных барабанов заступала вся ударная секция симфонического оркестра, флейта и барабан сменялись инструментами, о которых он никогда даже не слышал.

Настрой, тон и общее чувство этой музыки менялись каждые несколько секунд. Она была оркестровой, народной, электронной… Все виды музыки, которые когда-либо слышал Палмер, и гораздо больше того. Однако во всем этом чувствовалось некое единение, как будто эти разносторонние элементы были частью единого, всеобъемлющего целого.

– Что это такое? – спросил он Робин.

Казалось, что она полностью погрузилась в музыку, уставившись, не мигая, в пространство.

– Робин, – сказал он, – Робин, что это такое?

Она медленно повернулась к нему, как будто неспешно пробуждаясь от глубокого, всепоглощающего сна.

– Это сочинили не так давно. За пару месяцев до того, как мы покинули Солнечную систему. Это называется Песнь Земли.

Музыка продолжала звучать, и теперь Палмер начинал ее понимать. Композитор по своему разумению попытался вместить в свое творение всю музыку родной планеты человечества, музыку всех времен и народов, объединить ее в одну калейдоскопическую феерию, которая бы развернула все музыкальное наследие разносторонней, культурно богатой планеты.

И казалось, что он в этом преуспел.

Пока музыка металась, как нервный хамелеон, Фрэн Шеннон подошла к орга́ну запахов и начала играть, пытаясь сопоставить ароматы с мелодией, аккорды запахов с постоянно меняющимся стилем музыки, поэтому присутствующие, словно Одиссей, отправились в странствие, полное звуков и запахов, сквозь бесконечное великолепие культур, рас и народов, вместе живших несколько тысячелетий на планете с именем Земля.

Палмеру никогда не было дела до музыкальных или ароматических симфоний, но он понял, что смешение и постоянное течение звуков и запахов уносит его в совершенно другой мир. Флейты и дубовые леса… Волынки и вересковые пустоши… гитары и кастаньеты, и запах чеснока и шафрана… Постоянные изменения начали происходить все быстрее и быстрее, теперь они сливались вместе, сочетались, объединялись, разливались и снова соединялись.

Палмер посмотрел на Макса и Линду. Они вышли из своей телепатической общности и слушали жизнелюбивую музыку – музыку и запахи Земли, дистиллят тысячелетий истории и тысяч культур, наследие, которое было более богатым и более развитым, чем культуры всех планет Конфедерации, вместе взятых. Но выражения на их лицах не соответствовали сияющим переплетениям запахов и звуков. Их губы сжимались в печали, на глаза наворачивались слезы…

Палмер повернулся к Робин. Она впивалась зубами в нижнюю губу. Ее руки были сжаты в кулаки, и она плакала.

Затем музыка начала меняться, вместе с ней менялись и запахи.

Палмеру трудно было понять, когда именно начались изменения и в чем они состояли. Изменения в стилях, инструментах и культурах постепенно ускорялись. В какой-то неизвестной точке музыка и запахи, быстрое смешение мелодий перестали быть изысканным коктейлем и обернулись сплошным неистовством.

Качество записи тоже изменилось, как будто музыку записали на одной скорости, перезаписали на более быстрой, а затем снова замедлили. В результате музыка стала разреженной, бешеной и отчаянно завывающей.

Фрэн изменила свой стиль игры на орга́не запахов, пытаясь подстроиться под перемены. Запахи менялись исключительно быстро, они переплетались друг с другом в странных, головокружительных сочетаниях. Общие, безвредные, даже приятные запахи объединялись в один всепроникающий ужасный смрад – запах разложения, скверна потери, зловоние смерти.

Каким-то образом радостные калейдоскопические звуки и запахи перешли в исступленный, отчаянный, скорбный плач, который звучал на тройной скорости. Вся композиция теперь казалась последними моментами жизни утопающего человека – целая жизнь впечатлений, чувств, воспоминаний пыталась наполнить собою до краев несколько последних мгновений.

Музыка и запахи кружились все быстрее и быстрее, становясь ужасающим плачем смертного страха и утраты, удушливым всепоглощающим смрадом уничтожения и потерянных цивилизаций, и Палмер уже не смог вынести груза навалившихся на него впечатлений: слезы полились из глаз, а в животе начало крутить.

А затем внезапно, резко, без какого-либо предупреждения – тишина.

Полная тишина, настолько тяжелая, настолько гнетущая, настолько звенящая, что казалась голосом самой смерти.

Палмер долгое время сидел, словно каменное изваяние. «Что могло заставить кого-либо написать такое», – подумал он онемело. Это была работа потрясающего гения, наводящая на слушателя не менее потрясающий ужас. И как это называлось? Песнь Земли!

Наконец Палмер повернулся к Робин.

– Что… – пробормотал он. – Зачем..?

Она повернулась к нему, слезы текли по ее щекам.

– Джей… – сказала она, – даже за миллионы лет я не смогла бы найти слова, чтобы рассказать тебе. Даже за…

Внезапно Рауль Ортега вбежал в кают-компанию.

– Пойдемте скорее! – закричал он. – Мы уже там! Время выходить из стазис-пространства!

Палмер поднялся и вместе с Максом, Линдой и Робин последовали за Ортегой вниз по коридору. Шестеро солариан прибывали домой, хотя стало очевидно, что по какой-то неясной причине возвращение домой не было для них радостным.

Однако вскоре ему предстояло увидеть то, что своими глазами не видел ни один человек из Конфедерации: родную Солнечную систему человечества; планету – мать всех людей – Землю.

Уже более двухсот пятидесяти лет ни одна конфедератская экспедиция не пыталась войти в границы Солнечной системы. Последняя экспедиция два с половиной века назад напоролась на огромное минное поле по всему периметру системы сразу же за орбитой Плутона. Это была неминуемая смерть: автоматические мины с лазерными пушками, как те, что использовались дугами; тысячи мегатонн термоядерных бомб с дистанционными взрывателями с радиусом действия в пятьсот миль; шрапнельные мины, которые могли заполнить десять кубических миль космоса практически микроскопическими разрушающими металл карборундовыми частицами.

Половина той экспедиции была уничтожена при попытке пересечь минное поле. Остальные наконец повернули назад, даже не достигнув орбиты Плутона; однако успели заметить соларианскую армаду, готовую уничтожить любой корабль, который, при сумасшедшем везении, мог бы проникнуть за минное поле. Соларианские корабли, очевидно, были построены без генераторов стазис-поля, поскольку они были такими большими, что математически невозможно было создать стазис-поле достаточного объема для их перемещения. Скорее всего, они были просто гигантскими генераторами силового поля, которые можно было делать практически любого размера – идеальное оборонительное оружие. Им не нужно было покидать собственные звездные системы, поэтому не было нужды ограничивать размеры этих кораблей или их генераторов силового поля, ведь их никогда бы не пришлось закрывать стазис-полем. Вместе с минными полями эти монструозные корабли сделали Солнечную систему практически непробиваемой для сил Конфедерации.

И, наконец, теперь генерал Конфедерации попадет в самое сердце Цитадели Солнца – на саму Землю, находясь при этом в безопасности.

Входя на пункт управления, Палмер иронично улыбнулся сам себе. Пару недель назад он бы отдал что угодно за подобную возможность. Теперь же это было абсолютно бессмысленно. Судьба человечества будет решаться здесь, и не Конфедерацией, а соларианами. Если он выживет и получит возможность рассказать своему командованию какие-то военные тайны, которые сможет выведать, эти тайны к тому времени утратят свою актуальность. А если Конфедерация все еще будет нуждаться в таких военных тайнах, это значит, что его в Конфедерации не будет и он не сможет никому рассказать…

– Что ж, Джей, – сказал Линго, – примерно через минуту ты увидишь Солнечную систему. Думаю, это что-то, чего ты никогда не ожидал увидеть.

– Не при таких обстоятельствах, это уж точно, – сказал Палмер.

– Тридцать секунд, Дирк, – сказала Фрэн Шеннон. – Двадцать… десять… пять… четыре… три… два… один… время!

Линго нажал кнопку. Завихрения стазис-пространства исчезли, и в черноте проявились звезды: красные, желтые, голубые.

По центру в красном круге, указывавшем курс корабля, находилась яркая желтая звезда, с этого расстояния казавшаяся ярчайшим объектом на экране.

У солариан одновременно перехватило дыхание, они смотрели на эту звезду во все глаза, как будто в отчаянии.

А Палмер впервые в жизни глазел на материнскую звезду человечества, а также последнюю его надежду, Цитадель Солнца.

Это была обыкновенная звезда класса G, фактически мало чем отличавшаяся от Дугла. На таком расстоянии сложно было сказать, что это действительно было Солнце, ведь далекий Сириус казался почти таким же ярким. Малозаметная, среднего размера желтая звезда на задворках галактики, потерявшаяся в огромном море аналогичных шаров раскаленного газа.

Но это был дом.

Палмер был ошеломлен мощью нахлынувшего на него чувства. Он никогда не видел эту желтую звезду, никогда не подлетал к ней ближе семидесяти световых лет. Он родился на четвертой планете Брициона, звезды, которую даже не было видно с Земли. Ни один атом его тела никогда не чувствовал тепла Солнца.

Однако каким-то образом эта обычная средняя звезда казалась гораздо ярче, чем на самом деле; ее свет казался более насыщенным, мягким, как будто само Солнце приветствовало возвращение блудного сына.

– Оно… оно прекрасно, – глупо прошептал он.

– Это просто звезда класса G, – неожиданно резко ответил Линго, однако в его голосе чувствовалась горечь. – Просто еще один газовый шар.

– Как ты можешь так говорить, приятель! – воскликнул Палмер. – Это же Солнце! Это родная система человечества. Твоя родная звезда. У тебя совсем нет сердца?

– А разве я… – Линго умолк, и никто не решился продолжить его реплику. Они всемером долго смотрели на Солнце, и Палмер подумал, что заметил слезу на щеке Линды Дортин. Макс сжал ее руку, а Робин прислонилась к плечу Линго.

– Просто еще одна звезда класса G, – наконец повторил Линго с неестественной грубостью в голосе. – В космосе не менее миллиарда точно таких же, поэтому перестаньте пялиться на нее. – Его голос слегка дрожал.

– Силовое поле включено, – добавил он. – Вскоре мы пересечем орбиту Плутона. Старайся не пропустить наши военные ловушки, Джей.

Шутка была так себе.

Когда корабль ощутимо прибавил скорости, Палмер увидел, что ближайший космос густо усеян минами. Вокруг Солнечной системы их должно было быть около миллиона, потому что даже в ограниченном поле видимости экрана он смог насчитать не меньше дюжины мин.

Когда они пролетели вблизи одной из них, Палмер увидел, что это мина с лазерными пушками: стволы направлены в разные стороны, а оставшаяся поверхность покрыта различными антеннами. Конечно, эта мина не стала бы открывать огонь, она естественным образом программировалась, чтобы отличать и пропускать соларианские корабли. Но…

Что-то во всем этом было не так. Различные детекторы, датчики и антенны были установлены на универсальных узлах крепления, чтобы контролировать пространство во всех направлениях, наводить лазерные и радиолокационные лучи по всем квадрантам через определенные последовательности, собирая данные со всех направлений.

Но антенны не шевелились, пребывая в неподвижности. Мина была нерабочая, неактивированная.

– Вот эта мина явно дефектная, – сказал он Линго. – Тебе нужно сообщить об этом куда следует.

Линго ничего не ответил.

Неподалеку от орбиты Плутона они пролетели вблизи другой мины. Она также была неисправна.

– Еще одна мертвая мина! – воскликнул Палмер. – Что за дела?

– Все нормально, Джей, – сказал Линго. – Они не дефектные. Они все были деактивированы, кроме спутниковых камер наблюдения, рассеянных по системе, чтобы мы получали кадры крупного плана с нужных нам мест.

– Что? Но дуги…

Лицо Линго скривилось.

– Это минное поле никогда не было предназначено для отражения сосредоточенного удара четырех тысяч боевых кораблей, – сказал он. – Такая громада проложит себе путь через любые препятствия. Именно это имел в виду Совет Мудрости, когда говорил о том, что математически невозможно любой звездной системе выдержать атаку четырех тысяч кораблей.

– Мы прямо сейчас пересекаем орбиту Плутона, – объявила Фрэн Шеннон.

– Хорошо. Обозначь индикатором Сатурн.

Небольшая окружность появилась вокруг едва видимой точки света. Линго скорректировал ход корабля, чтобы меньший круг оказался по центру большого круга, указывающего траекторию движения.

– Зачем мы летим к Сатурну? – спросил Палмер.

– Не летим, – ответил Линго. – Мне подумалось, Джей, что стоит устроить тебе по пути обзорную экскурсию. Кольца Сатурна, Юпитер, Марс… Ты ведь никогда ничего этого не видел. Старая добрая Солнечная система родила очень интересных ребятишек – для простой звезды класса G. Я решил… хм… Я думал, что тебе захочется увидеть достопримечательности, поскольку… хм…

Палмер изучал лица солариан и, возможно, понял причину такого поведения. Они могут делать вид, что это сделано для него, и он не видел смысла противоречить им в этом приятном самообмане, но это вполне могла быть возможность для всего экипажа в последний раз увидеть некоторые планеты своей Солнечной системы… Через несколько недель эта система, или то, что от нее останется, может стать очередной провинцией постоянно расширяющейся Дуглаарской империи…

– Сатурн, – сказал Линго голосом, полным чуть ли не подростковой гордости, – самая крупная планета с кольцами в известной галактике. Фактически одна из трех таких планет. Сама по себе совершенно бесполезная, но одна из ее лун больше многих отдельных планет – Титан. Один из немногих спутников в галактике, имеющих атмосферу.

Палмер с изумлением смотрел на газового гиганта, окруженного кольцами частиц льда, которые, подобно радугам диаметром с целую планету, сверкали в черноте космоса. Конечно, это один из самых прекрасных видов в галактике.

– Необычайно красиво! – сказал он, не в силах произнести что-то кроме банальности. Затем мрачная тень пронеслась у него в голове.

– У дугов даже нет концепции красоты, да? – сказал он. – Для них это будет очередным не подлежащим заселению газовым гигантом. Еще одним бесполезным трофеем.

– У дугов даже нет концепции трофеев, – ответил Линго. – Но я обещаю тебе одно: так или иначе, они никогда не завладеют этой системой.

– Нет, никогда! – прошипел он со злостью.

Дальше они неслись мимо Юпитера, газового гиганта Солнечной системы такого размера, что он мог бы препятствовать появлению человечества. Ведь если бы он был раза в два или три больше и пойди рождение Солнечной системы немного не тем путем, он мог бы сам стать небольшой звездой, и тогда его радиация совместно с радиацией Солнца сделали бы Землю совершенно непригодной для органической жизни.

Когда они пролетали мимо Марса, где целая раса умерла, когда жизнь на Земле все еще копошилась исключительно в океанах, а оставшиеся марсиане изрыли всю планету каналами, пытаясь сохранить безудержно убывающие водные ресурсы, Палмер впервые понял, что все было катастрофически не так.

Марс стал первой планетой, которую колонизировали люди; заселение Марса послужило основой для бесчисленных пьес, романов и другой исторической и научно-популярной беллетристики. Поверхность Марса многие века была усеяна купольными городами. Марс был второй по численности населения планетой Солнечной системы.

Однако сейчас огни городов не горели. В атмосфере не было видно летательных аппаратов, а на поверхности Марса не стояло никаких кораблей.

– Что случилось? – спросил Палмер. – Вся планета словно вымерла! Дуги же не могли сюда добраться?

– Конечно же нет, – ответил Линго. – Не переживай. Планету просто эвакуировали. Ведь ты помнишь, что мы запланировали дуглаарскую атаку на Солнечную систему. Мы знали об этом за многие месяцы, если не годы, и поэтому…

Марс был слишком уязвимым со всем пригодным для дыхания воздухом, сосредоточенным в купольных городах!

– Ну разумеется! Купольные города – это легкая добыча.

– Угу… – проворчал Линго.

Палмер с недоумением качал головой. Происходило что-то непонятное. Мины деактивированы… кораблей нет… Марс эвакуирован… Солариане, мрачные и неразговорчивые, летают от планеты к планете, будто уверены, что больше их никогда не увидят…

А может… Нет, это невозможно! Никто никогда не согласится на такое: отдать дуглаарцам все планеты в Солнечной системе, кроме самой Земли, все планеты в галактике, кроме одной-единственной. Сделать так, чтобы жалкие остатки человечества добровольно ограничили себя только Землей, отказаться от всех планет родной системы человечества в безумной надежде, что дуги позволят выжить одной планете в качестве своего рода резервации.

Загнать все человечество в… зоопарк!

Об этом даже помыслить страшно! Даже соларианам! И тем не менее все сходилось… очевидное отсутствие сопротивления, эвакуация Марса…

А есть ли у дугов зоопарки? Возможно, они могут быть заинтересованы в сохранении небольших остатков побежденного человечества – так, ради развлечения?

Или в качестве источника опытных образцов для весьма неприятных экспериментов?

– Следующая остановка – Земля, – сказал Линго, отрывая Палмера от его мрачных дум.

«Чепуха! – сказал Палмер сам себе. – У меня нет ни малейших оснований так думать о них; они доказали, что очень дорожат выживанием человечества.

Но, возможно, они слишком этим дорожат? Возможно, выживание было единственной целью Солнечной системы?

Выживание любой ценой».

Сначала он увидел ее как ярко-синюю звезду, ярче Венеры, которую их общие предки наблюдали с поверхности Земли. Внутри орбиты Марса она была четвертым самым ярким объектом в космосе, и ярче были только сам Марс, Юпитер и Солнце.

Но как только он смог явственно распознать ее, она превзошла в его душе все остальное.

Это была Земля.

Земля, первая планета, давшая начало целому классу, названному в честь нее; Земля, планета исходного гравитационного поля в 1G, по которому описывались все остальные гравитационные поля; Земля, само имя которой обозначало почву под ногами, мир; Земля, единственная и неповторимая планета.

Земля, прародина человечества.

Вид этого яркого сапфира, который постепенно, по мере их приближения, становился диском, всколыхнул в Палмере целую бурю ассоциаций и эмоций. Для него эта планета была немного большим, чем легенда; человек, в чьем организме не было ни единого атома с Земли, но который тем не менее являлся сыном родной планеты всего человечества.

И хотя он никогда не видел Земли, эта планета была неотделимой частью его самого, его разума, его мышления, языка, на котором он говорил. «Земной… земноподобный… внеземной… плодородная земля… свести в землю… неземной… земляной…» – тысячи слов и фраз, которые он использовал в своей жизни, теперь открылись в своем истинном значении при виде света синей планеты.

По мере того как диск становился все больше и больше, Палмер понимал, что хоть человечество и сможет пережить Великую войну, хоть люди и будут жить миллионы лет, разнося свое семя повсюду вплоть до Андромеды, распространяя свой вид на миллионах планет миллионов солнц, человечество никогда не сможет забыть малой третьей планеты незначительного желтого солнца в самом захолустье галактики. Планеты, которая стала его матерью. Как лосось каким-то образом слепо проходит тысячи миль враждебных вод, чтобы вернуться в реку, где он родился, так и человек, всегда, своим сердцем, умом и душой, своим языком, своими ценностями, своими мыслями о Вселенной, всей глубиной своего существования будет стремиться к этой небольшой планете.

Потому что она была домом.

Ни слова не было произнесено, когда корабль стремился к Земле; никакие слова не были нужны и не могли быть достаточно весомыми.

За все тридцать лет своей жизни Палмер никогда не чувствовал того, что ощутил сейчас. Он возвращался домой…

Корабль пересек орбиту Луны, единственной луны в галактике, которая так и называлась – Луна. На орбите Луны освещенная солнцем часть Земли предстала такой, что у Палмера слезы навернулись на глаза.

Была явственно видна береговая линия Северной и Южной Америк; зеленые и коричневые оттенки, слегка смягченные белой вуалью облаков в окружении синих морей, давали планете сапфировый блеск, который был виден с Марса. Моря – первоначальная утроба всей жизни.

И Палмер знал, что над этими морями, над континентами дуют ветра, такие чистые и свежие, и… идеальные, какими не будут ветра на любой другой планете, независимо от того, как бы она ни была похожей на Землю.

Дом.

Корабль начал приземляться, приближаясь к размытой границе света и тени в земной атмосфере. Очевидно, Линго пытался посадить корабль где-то на ночной стороне.

«Вскоре я буду стоять на поверхности Земли, – подумал Палмер. – Буду смотреть на звезды, как первые люди, увидевшие их и никогда не мечтавшие о том, что когда-то их дети будут жить в сотнях чужих миров, вращающихся вокруг дальних искорок холодного света».

Корабль пролетел границу света и тени, и ночная сторона Земли предстала перед ним. Вскоре драгоценные огни тысяч городов явятся перед ним, словно земное зеркало, отражающее звезды.

Но… но…

Палмер онемело смотрел на ночную сторону Земли с непостигаемым ужасом. Было темно, было совершенно темно, ни одного огонька, ни одного светящегося города.

Огни городов Земли были… погашены?

И внезапно Палмер понял, что Линго вел корабль по большой параболе в обход Земли. Темный диск уже не рос, а уменьшался. Они пролетели Землю и продолжили свой путь к Солнцу.

– Что… что ты делаешь? Что случилось с земными городами? Что…

– Ничего не случилось, – ответил Линго. – Во всяком случае, пока ничего. Их эвакуировали.

– Эвакуировали? Но зачем?

– Разве это не очевидно, Джей? – сказал Линго. – Земля – основная цель. Освещенные необитаемые города станут прекрасной мишенью.

– Ты хочешь сказать, вы ожидаете, что дуги прорвутся к Земле? Ты науськал их на атаку, зная, что вы не сможете остановить их до самой Земли? Это же… это…

Линго рассмеялся, но смех его отдавал горечью.

– Бесчеловечно? – предложил он. – Кощунственно? Джей, ты сделал множество важных шагов и теперь уже мало чем отличаешься от человека, покинувшего Олимпию III, но не соверши ошибки: не думай, что ты прошел уже весь путь целиком. Последний шаг – самый ответственный и тяжелый, потому что никто не будет вести тебя за руку и никто не поделится с тобой опытом. Некоторые вещи нужно пережить. Человечество или дуглаарцы выживут в Великой войне: или те, или другие, но вместе им не ужиться. Основная цель человечества, – добавил Линго с жестким ударением, как будто пытаясь убедить не Палмера, а самого себя, – это выживание. Выжить несмотря ни на что, не важно, насколько велика цена, не важно, что стоит на кону.

Он уставился на Палмера, и странным образом его взгляд как будто молил об одобрении.

– Если это будет необходимо для выживания, – сказал Линго, – если это определит результат Великой войны, так или иначе, ты бы рискнул Олимпией III?

– Конечно, – сказал Палмер, – но Олимпия III – это просто одна из планет, пусть даже и столица Конфедерации. А то, о чем ты сейчас говоришь, приятель, – это Земля! Земля…

Линго повернулся и окаменело посмотрел на уменьшающийся диск Земли.

– Это тоже просто одна из планет, Джей, – сказал он раздраженно, как будто не веря самому себе. – Всего лишь еще одна планета. Человечество имеет большее значение, чем любая планета, даже эта. Но я не ожидаю, что ты будешь чувствовать себя так же, во всяком случае, не сейчас. Ты думаешь, что прошел большой путь, Джей, и это действительно так. Но последний шаг – самый серьезный и самый болезненный. И тебе придется сделать его, нравится тебе это или нет. У тебя не будет права на размышления, на оценку… не будет…

Линго горько рассмеялся.

– Я хотел сказать, что жалею тебя, Джей, но нет. Это не так. В какой-то мере я завидую тебе.

– Но… почему мы не садимся на Землю? – тихо сказал Палмер.

– Потому что мы летим в другое место, – сказал Линго, внезапно отдалившись. – Наша цель – Меркурий.

И хотя объектив камеры экрана был защищен плотным фильтром, изображение стало размытым и переэкспонированным, так как Солнце превратилось в огромный шар огня, простирающийся практически на все небо Меркурия.

Зачем здесь садиться? Палмер знал, что в сумеречной зоне Меркурия всегда поддерживались один или два форпоста с самых ранних дней межпланетных перелетов, но никто никогда не думал всерьез о колонизации Меркурия. Это был наполовину расплавленный шар шлака на солнечной стороне, с мертвенно холодной темной стороной. Шар, совершенно лишенный атмосферы, находящийся под постоянным воздействием солнечного излучения. Абсолютно бесполезная недвижимость, если планету можно было так охарактеризовать.

Затем Палмер понял, что Линго не намеревается садиться на Меркурии. После усердного маневрирования он перевел корабль на низкую, точную полярную орбиту, чтобы корабль оставался в тени в течение всего орбитального периода.

– Подсоедини нас к станции, Фрэн, – сказал он.

Фрэн Шеннон начала заниматься радио. Через несколько минут она сказала:

– Я соединилась с маяком, мы в радиусе действия, Дирк. Начинай передачу.

Линго активировал свой микрофон.

– Феникс… феникс… феникс… – монотонно снова и снова повторял он.

Наконец поступил входящий сигнал, едва слышимый от чрезмерных статических помех, идущих от Солнца, но вполне четкий.

– Принято… принято… принято… – безэмоционально сказал терпеливый механический голос.

Линго кивнул и выключил радио.

– А теперь улетаем отсюда. Слишком жарко для приятного времяпрепровождения. Рауль, начинай сбрасывать средства наблюдения.

Линго покинул орбиту и повел корабль странным курсом, не вовне, а вверх, перпендикулярно плоскости эклиптики. Корабль ускорялся все быстрее и быстрее, унося их все дальше от плоскости эклиптики, и Палмер видел, как от кормы отделяются небольшие металлические устройства.

– Средства наблюдения? – спросил он.

– Да, – ответил Ортега. – Всего лишь камеры и передатчики. Думаю, что Дирк рассказал тебе, что они рассеяны по всей системе. Я выпустил еще несколько, чтобы добиться как можно более полных измерений. Данные с них могут передаваться на главный экран, так что у нас будут отличные кадры практически из любой точки Солнечной системы.

– Но куда мы сейчас направляемся?

– Никуда, – ответил Линго, – совершенно никуда.

Несколько часов корабль только и делал, что ускорялся, уходя от плоскости эклиптики все вверх и вверх, достигнув почти полной околосветовой скорости силового привода.

Наконец Солнце уже перестало быть диском, и когда оно стало всего лишь яркой звездой, Фрэн Шеннон сказала:

– Уже достаточно далеко, Дирк. Теперь можно в любое время уйти в стазис-пространство.

– Стазис-пространство? – воскликнул Палмер. – Куда же мы направляемся? Обратно на Олимпию?

– Я ведь сказал тебе, – ответил Линго. – Мы никуда не летим.

Вместо того чтобы нажать кнопку запуска генератора стазис-поля, Линго выключил силовой привод и заблокировал элементы управления.

Корабль мертвенно парил в межзвездной тишине.

– Конец пути, – сказал Линго. – Будем ждать здесь.

– Ждать чего? – спросил Палмер.

– Как это чего? – ответил Линго. – Дугов, конечно.