Линго заблокировал элементы управления и подошел к креслу, где сидел связанный Палмер.

– Хочу поблагодарить тебя, – сказал он, – мы обязаны тебе своими жизнями.

– Мне не нужны твои благодарности, Линго, – оборвал его Палмер. – Я спас этот корабль по одной причине – мне не повезло находиться на нем. Но как ты заметил, самоубийство – это сумасшествие. Однако, что касается вас, предателей, да пошли вы…

– Не заводись, – с осторожной мягкостью сказал Линго. – Мы все еще твои друзья. Нам предстоит долгий путь, и мы бы хотели, чтобы он прошел как можно более приятно. Нам не хотелось бы стать врагами, Джей. Очень надеемся, что ты снова сможешь почувствовать себя частью группы, как уже было раньше.

– И конечно, в знак ваших высоких чувств ко мне вы держите меня связанным в этом кресле. Я очень тронут.

– Мы связали тебя, чтобы защитить корабль, – терпеливо сказал Линго. – У тебя нет оружия и тебе некуда идти. Если ты пообещаешь воздержаться от насилия, я развяжу тебя.

Палмер как мог пожал стянутыми плечами.

– Хорошо! – сказал он. – Очевидно, что я не могу сидеть спеленутым как индейка всю дорогу до Солнечной системы. Никакого насилия. Но, пожалуйста, никакой больше лицемерной приятельской лжи.

– Пусть будет по-твоему, – сказал Линго, развязывая Палмера. – У тебя будет много времени, чтобы остыть.

Палмер, дрожа, встал, начал растирать руки, чтобы восстановить кровообращение. Затем он демонстративно повернулся спиной к Линго и пошел к двери пункта управления.

– Куда ты отправился, Джей?

– В свою каюту, если не возражаете. Здесь чем-то очень скверно пахнет. Как сказал бы наш друг Корис: «Я чувствую неприятную боль в моем пищеварительном тракте».

Многие часы лежал Палмер на своей койке, уставившись пустыми глазами в потолок. Дорога до Солнечной системы займет несколько недель, которые покажутся веками.

«Неделя в этом логове предателей будет длиться целое тысячелетие, – с горечью подумал он. – Почему я оказался таким жалким трусом? Нужно было дать дугам расколоть этот вонючий корабль, как орех. Все бы закончилось за минуту, не больше. Все, что я сделал, – это продлил агонию.

В конце концов, что я получил, когда спас этот корабль и себя самого? Еще несколько недель на борту с этими соларианскими предателями, еще, возможно, несколько недель на Земле, а затем дуглаарцы навалятся на Солнечную систему всей своей мощью. Родина человечества будет полностью уничтожена.

Возможно, именно этого можно с надеждой ждать, раз уж на то пошло. Удовлетворенность от уничтожения на твоих глазах Цитадели Солнца».

Однако он знал, что это будет недостойное, низменное чувство, так как в долгосрочной перспективе смерть Солнечной системы станет смертью всего человечества. Три века миф о Цитадели Солнца поддерживал Конфедерацию человечества на плаву, позволял переживать одно поражение за другим, несмотря на все расчеты, которые показывали неминуемое уничтожение в течение одного века. Надежда всех людей была только на Цитадель Солнца. Это была последняя и самая заветная надежда человека – бастион, вечная твердыня, незыблемая цитадель человечества.

А она оказалась не чем иным, как ложью.

Палмер чувствовал себя более одиноким, чем любой человек во Вселенной. Он остался один-одинешенек наедине с неприемлемой правдой, состоящей в том, что последний божок человечества умер; со знанием, что и этот божок оказался порождением страха и надежды, бесплодным отрицанием неумолимой реальности, что человечество само по себе, как и все люди по отдельности, оказались смертными и были обречены на погибель.

Он подумал о великой, огромной, массивной галактике, по которой мчался их корабль; миллиарды звезд, миллионы планет. Холодная мертвая пустота, которой правит железная рука обезличенных законов физики.

Что есть человек? И что такое жизнь? Только микроэлемент, незначительное загрязнение в масштабах огромной мертвой Вселенной. В размерах всей галактики жизнь была статистически незначительной. Вся масса живой протоплазмы с самого начала времен не была равна массе одной не имеющей никакого значения, мертвой звезды-карлика. А разумом обладает лишь одна миллиардная часть всех живых существ во Вселенной.

Та часть, которая могла любить, которая наделяла значимостью мертвую космическую глыбу и сверкающе-жгучий газ.

Та часть, которая мертвой хваткой цеплялась за каждую минуту своего существования, так что могла принести в жертву что угодно, только бы продлить свою жизнь на несколько месяцев.

Именно в этом было преступление Цитадели Солнца.

Дирк Линго сделал невозможное – он привнес в мир новый грех. Грех не перед богами или людьми, а перед самой жизнью. В конце концов, Вселенная была лишь большим полем битвы, где жизнь сражалась со смертью, где сознание, разум, интеллект сражались за выживание в бесконечном море пустоты.

А Цитадель Солнца перешла на сторону врага. Большего предательства невозможно было ожидать. Ведь Дуглаарская империя не была на стороне жизни; она была сторонницей пустоты, смерти.

Только теперь Палмер смог понять истинную природу врага, с которым сражался всю свою жизнь. Дуги были безумны. Они не воевали, чтобы расширить свою территорию, или увеличить свое благосостояние, или населить мертвую Вселенную жизнью. Единственной целью дуглаарцев была сама смерть – уничтожение всей остальной разумной жизни. И когда они достигнут этой цели, останется ли у самих дугов хоть какой-то смысл для дальнейшего существования? Возможно, Совет Мудрости просто выключит сам себя, а все дуги последуют за своим компьютером в вечное небытие?

И ничего больше не останется во всей Вселенной, только горящий газ и холодные-холодные глыбы, сотни триллионов кубических миль мертвой пустоты…

Палмер содрогнулся в ужасе. Он почувствовал, что подошел к самому краю, за которым начиналось безумие. Эти воды были слишком глубоки и непостижимы для одинокого человека…

И внезапно он понял, что какими бы ни были его чувства, его ненависть, он рано или поздно должен будет заключить временное перемирие с соларианами. Ни один человек не должен так умирать – лишенным общения с другими людьми.

Солариане были трусами, они были предателями, они были всем прочим, чему не найти подходящего названия, но они все же оставались людьми.

И какими бы ни были их грехи, какую бы ненависть ни испытывали они друг к другу, они могут оказаться последними людьми, которых он увидит в своей жизни.

В дверь постучали.

– Уходите! – резко сказал он.

Стук стал более настойчивым.

– Уходите и будьте прокляты!

Он знал, что позже ему придется сойтись с ними лицом к лицу, но сейчас ненависть оставалась единственным посильным для него чувством, и он хотел побыть наедине с тлеющими угольками своей ярости.

– Это я, – послышался голос Робин Морель.

«Конечно, кто еще? – мрачно подумал он. Та, которую он ненавидел больше всего, возможно, за исключением Линго, и, конечно, та, которую он вряд ли смог бы прогнать».

– Ну ладно, – проворчал он. – Заходи.

Робин ногой открыла дверь и недолго постояла в проеме с невыносимым для него видом понимания и сострадания. В каждой руке она держала по бокалу.

– Рауль смешал нам пару «Сверхновых», – сказала она, присаживаясь на койку рядом с ним. – Попробуй. Ты сразу же почувствуешь себя гораздо лучше.

В правой руке она держала небольшой бокал синей жидкости.

– Как я узнаю, что там нет яда? – угрюмо спросил Палмер.

– Не будь ребенком, Джей. Если бы мы хотели убить тебя, то не стали бы прибегать к обману.

– Я отучил себя от мысли, что солариан можно понять, – с горечью сказал он.

– Джей, – покорно вздохнула она и негромко рассмеялась. – Старый земной тост…

Она поменялась с ним бокалами.

– Если в твоем вине был яд, позволь мне отдать свою жизнь за тебя.

Улыбаясь, она одним глотком осушила бокал, который сначала предложила ему.

Палмер почувствовал себя бесконечно глупым и смущенным, но также весьма тронутым. Не говоря ни слова, он взял второй бокал.

Вспоминая «Девять планет», которые пил ранее, он был готов к чему угодно, глотая чистую синюю жидкость, – все что угодно, кроме того, что произошло. Жидкость была совершенно безвкусной, как будто он выпил прохладную воду.

Она спокойно проскользнула по пищеводу в желудок. И тут же пришло странное чувство, как будто часть его растворилась в этом напитке, а не напиток растворился в его крови. Он словно наблюдал со стороны, как его чувства: ненависть и страх, и гнев, вымывались из него, сжимались в невыносимо массивный комок эмоционального смятения где-то под ложечкой.

Остальная его часть, его только что опустошенный ум, теперь был хладнокровным, беспристрастным, безумно неэмоциональным и объективным. Он как посторонний наблюдатель, частично забавляющийся, частично испытывающий отвращение, следил за горящим, клокочущим миниатюрным солнцем, которым стали его чувства.

Пока он наблюдал за клокочущим, завихряющимся светящимся шаром ненависти, гнева и страха, в который превратились его эмоции, этот шар стал казаться ему чем-то отстраненным, чужим и нелепым.

Затем шар взорвался.

На одно ужасное, муторное мгновение он почувствовал жуткий, чудовищный, сильный взрыв своей собственной ненависти, который прошел через него, как проникающая радиация через бумагу. И шар, и излучение полностью исчезли.

Без следа. Он был очищен огнем; очищен, спокоен и открыт. Ненависть не была частью его; она была следствием воздействия внешних сил вне его власти, и когда она взорвалась в очищающем огне, то полностью исчезла, а он снова остался наедине со своим сознанием и своей волей.

Робин мягко рассмеялась.

– Именно поэтому, – сказала она, – это и называется «Сверхновой».

Он посмотрел на нее своими по-новому спокойными глазами и увидел не предателя, а простого человека, красивую женщину. Возможно, она тоже была в плену внешних сил, которые вселились в нее, такие ужасающие, чуждые и цепкие, но что бы она и другие соларианцы ни делали, каким бы черным ни было их преступление, они тоже были в каком-то смысле жертвами. Гонимые и гонители в одном теле, свет и тьма в одном сознании – в конце концов, они были просто людьми.

– Думаю, последнее время я вел себя довольно мелодраматично, – сказал Палмер застенчиво.

– Не больше, чем мы, – ответила она. – Разница лишь в том, что мы делаем это с определенной целью. И часть этой цели заключалась в том, чтобы ты вел себя вполне естественно.

– Эта штука действительно опьянила меня. Я вообще тебя не понимаю.

Она засмеялась, но в этом смехе слышалась печаль.

– Нет, Джей, – сказала она, – ты не пьян. «Сверхновая» совсем не пьянит; она некоторое время позволяет видеть свои эмоции со стороны. Как будто ты, твое сознание – сторонний наблюдатель. Она изолирует твои эмоции и успокаивает. Ты более трезвый сейчас, чем до того, как выпил коктейль.

– Если я не пьян, то какого черта ты имела в виду, когда сказала, что вы сделали то, что сделали, чтобы я сделал то, что сделал? Какая-то демагогия.

Похоже, она тщательно, с клинической скрупулезностью исследовала его.

– Думаю, что ты готов услышать правду, – сказала она, – или хотя бы ее часть.

– Вот и все, что я здесь получал, – резко сказал он, – маленькие кусочки правды и огромные ломти лжи.

В ответ – сардоническая улыбка.

– Вижу, что действие напитка уже прекращается, – сказала она, – плохо, что этот эффект нельзя сделать постоянным. Просто попытайся вспомнить, что ты чувствовал, когда эмоции не туманили твой мозг.

Внезапно Палмер понял, что он действительно чувствует себя иначе. Он больше не был хладнокровным и рациональным. Он опять ощутил смесь смущения, гнева и ненависти. Но сейчас эти чувства были другими, они уже и не могли стать прежними. Он видел, что есть иная сторона его чувств, что эта ситуация выглядела совершенно не так, если ее рассматривать без эмоций. И несмотря на то что эмоции быстро восстанавливались, он понял, что память о той другой, теперь уже чуждой точке зрения приглушила и навсегда смягчила эти эмоции.

– Вы играли с моим разумом все это время, да? – сказал он. – С первой минуты, как я зашел на этот корабль. Зачем? Что вам это дало?

Робин глубоко вздохнула, а в выражении ее лица и осанке пропала скованность, как будто тяжелая ноша наконец свалилась с ее плеч.

– Да, – тихо сказала она, – в каком-то смысле… мы меняли тебя. Но преимущественно во благо тебе, не нам. Вспомни, каким ты был в самом начале, до того, как встретил нас, затем попытайся сравнить это воспоминание с тем, кто ты сейчас. Разве тебе не нравятся эти изменения?

Он попытался вспомнить… И недели показались годами. Он осознал, что за эти две недели он расширил вселенную своего сознания, многое понял об отношениях между людьми, больше узнал нового, углубил уже имевшиеся знания, вырос как личность – больше, чем за предыдущие десять лет. Он чувствовал себя на десять лет старше, но не на десять лет более уставшим, а на десять лет более зрелым. И хотя он был повышен до по большому счету бессмысленного звания генерала, его мышление все еще не отличалось от мышления командующего флотом. Теперь он понимал о дуглаарцах, о Великой войне, о человеческом разуме, о Солнечной системе то, о чем Главмаршал Конфедерации не мог даже предположить. Ранг генерала теперь не был насмешкой, он стал его первоочередной обязанностью.

Он изменился и понял, что ему по душе эти изменения, так как эти изменения, в сущности, и были внутренним ростом.

– Ты удивляешься, оглядываясь назад, ведь правда? – спросила Робин. – Ты стал лучше по сравнению с тем человеком, который отправился с нами на Дугл. Например, ты теперь не сомневаешься, сможешь ли стать Верховным главнокомандующим Конфедерации. Потому что знаешь, что в тебе есть все для этого. Если уж говорить откровенно, эта должность слишком мала для тебя.

– Какая теперь разница, даже если это правда? – отрезал он. – Великая война проиграна. Солнечная система будет уничтожена, а затем, когда новости дойдут до Конфедерации, у людей не останется никакого желания сопротивляться дальше. И все благодаря вам.

– Ты пока не все знаешь, Джей. Я думаю, что ты готов узнать все остальное – во всяком случае, большую его часть. Пришло время поговорить с Дирком. Он хочет извиниться.

– Извиниться? Как можно извиниться за предательство?

Она пожала плечами.

– Пойдем на пункт управления и сами все узнаем, – сказала она.

Линго сидел в одиночестве, уставившись на бессмысленное кружение стазис-пространства, со странной – наполовину горькой, наполовину победной – улыбкой на лице.

– Садись, Джей, – сказал он, расслабляясь в своем кресле пилота.

Палмер сел рядом с Линго.

– Робин сказала, что ты хочешь извиниться, – сказал он без каких-либо эмоций. – Думаю, что ты знаешь, куда можешь засунуть эти извинения. Как можно извиняться за глупость – за попытку выгодно продать человечество?

Линго грубо рассмеялся.

– «Предатель» – это я еще мог бы понять, – сказал он, – но меня оскорбляет, когда ты обвиняешь меня в глупости.

– Хватит уже паясничать, Линго! – выпалил Палмер. – Ты прекрасно знаешь, что провалился. Я понимаю, что ты пытался сделать, даже если меня выворачивает от этого наизнанку. Блефовать с дуглаарцами, чтобы они оставили Солнечную систему в покое, предоставить им всю Конфедерацию человечества в виде утешительного приза. А затем, когда вам достанет времени разработать супероружие, все человечество уже будет мертвым… Но ты был слишком хитрым, не так ли? Ты слишком испугал дугов, да? А теперь у тебя не будет никаких шансов построить супероружие.

Линго повернулся к Палмеру, его лицо скривилось от смеха.

– Так ты тоже во все это поверил! – наконец сказал он. – Что ж, я могу себя поздравить! Джей, разве тебе все это супероружие не было знакомо? Разве это не звучало, как тот бред, которым вас кормила пропаганда Конфедерации? Дуглаарцы должны были об этом знать, так как следили внимательно за вашей жизнью. Все это от начала и до конца было ложью. Никто не сможет создать подобное оружие еще несколько веков, а может, это и вовсе невозможно! Я скажу так, Джей, четыре сотни дуглаарских боевых кораблей без труда одолеют силы Цитадели Солнца, что уж говорить о четырех тысячах.

– Тогда чему ты вообще смеешься? Все это было блефом, чтобы дуги считали Солнечную систему слишком крепким орешком, однако ничего не получилось! Теперь дуглаарцы атакуют ее силами в десять раз большими, чем нужно было, чтобы стереть вас с лица галактики. Вот ты и признался, что перехитрил сам себя!

Линго покачал головой.

– Ах, Джей, – сказал он, – конечно же ты способен мыслить более тонко! Разве ты никогда не слышал о Братце Кролике?

– О ком?

– О Братце Кролике. Древняя земная легенда. Он был маленьким кроликом, обладавшим поистине макиавеллиевским умом, и жил в терновом кусте. Одним беззаботным днем он был пойман своим заклятым врагом Братцем Лисом. Братец Лиц с удовольствием перечислял ему длинный список кровавых бесчинств, которые он намерен сотворить со своей жертвой. Но вместо ожидаемой реакции – страха и ненависти – Братец Лис получил благодарность от Братца Кролика за свою бесконечную милость. Наконец, Братец Лис потребовал рассказать, почему его благодарят за обещание содрать с Братца Кролика шкуру живьем и сварить его в масле. На что наш герой ответил: «Ты обещал, что всего лишь сваришь меня в масле, снимешь с меня кожу и съешь меня. Спасибо, Братец Лис! Ведь ты хотя бы не бросишь меня в тот ужасный терновый куст».

– И что? Как это вообще связано с…

– Серьезно, Джей? – вздохнул Линго. – Разве ты не можешь угадать, что потом сделал Братец Лис? Он бросил Братца Кролика в терновый куст, ну конечно же! Это было именно то, чего ожидал наш умный кролик с самого начала.

У Палмера опустилась челюсть.

– Ты хочешь сказать…

– А что еще? – сказал Линго, пожав плечами и ухмыльнувшись. – С самого начала до самого конца все шло в соответствии с планом.

Он вздохнул, нахмурился и посмотрел на Палмера печальным, сокрушенным взглядом.

– И за это я хочу попросить у тебя прощения, Джей, – сказал Линго. – Тебя использовали. Ты тоже был частью плана. Спрашивал ли ты себя, зачем нам понадобился так называемый посол Конфедерации? В конце концов, как мы сказали Куровски, вся эта капитуляция была поводом, чтобы увидеть Кора, и мы могли бы выставить поддельного посла, не так ли?

– Но все было не так! Вы действительно планировали сдать Конфедерацию, поэтому вам понадобился посол.

Линго покачал головой.

– Не будь ребенком, – резко сказал он. – Ты считаешь, что Конфедерация примет заключенную тобой капитуляцию? Конечно же нет, ни сейчас, ни через миллион лет! И ты думаешь, что мы настолько глупы, что подумали, что вы согласитесь сдаться? Джей, нам нужно было, чтобы ты себя повел в точности так, как все и получилось!

– Что? Вам нужно было, чтобы кто-то попытался вас убить?

– Именно. Это делало все достоверным. Нам нужно было, чтобы дуги действительно поверили, что мы бросаем Конфедерацию на съедение волкам. А единственным шансом убедить их в этом было сделать так, чтобы ты тоже в это поверил и вел себя соответствующим образом. Поздравляю тебя, Джей. Ты идеально сыграл свою роль преданного посла Конфедерации.

– Поверь мне, Линго, – резко сказал Палмер, – я ничего не играл.

– Ну разумеется, не играл. В этом-то все и дело. Ты бы никогда не смог обмануть дугов, если бы демонстрировал свои театральные качества. Ты сам должен был верить, что тебя предают.

– Но зачем?!

– Чтобы все казалось естественным и достоверным, – терпеливо сказал Линго. – Ты атаковал меня, и это убедило Кора, что мы действительно готовы отдать им Конфедерацию человечества. И когда его в этом убедили, вернее сказать, когда в этом убедили Совет Мудрости, все остальное стало логичным: Цитадель Солнца больше не защищает Конфедерацию. Поэтому Солнечная система использует Конфедерацию, чтобы выиграть время. Поэтому Цитадель Солнца считает, что сможет использовать это время себе во благо. Поэтому супероружие, о котором я рассказал им, может действительно быть разработано. Поэтому у Дуглаарской империи оставался единственный шанс: изменить свои планы и атаковать Солнечную систему прямо сейчас, а не ждать уничтожения Конфедерации.

– Ты… ты хочешь сказать, что все это… вся эта миссия заключалась в том, чтобы заставить Дуглаарскую империю атаковать Цитадель Солнца?

– Если быть более точным, – сухо сказал Линго, – наша цель заключалась в том, чтобы дуги атаковали Цитадель Солнца в подавляющем количестве.

Это все объясняло! Палмер был поражен. Все несоответствия устранены. Солариане рассказали Генштабу одну невероятную историю, чтобы заполучить посла Конфедерации. Им нужен был посол, чтобы убедить Кора в другой лжи. Кор и Совет Мудрости должны были поверить обману о супероружии, чтобы незамедлительно атаковать Цитадель Солнца!

Все выстроилось в этой логической цепочке. Но итогом все равно было сумасшествие!

– Но зачем, Линго, зачем? – воскликнул он. – Чего вы добьетесь? Только уничтожения Цитадели Солнца!

Линго хитро улыбнулся:

– Чего мы добились? Только того, чего никто не смог сделать за три века! Думай, друг, думай! Три сотни лет дуглаарцы вели Великую войну на своих условиях. Они начали, имея превосходство в кораблях, и делали все, чтобы не потерять этого преимущества. Они никогда не рисковали и не использовали более трех сотен кораблей в одном сражении.

– Конечно нет! И мы тоже, если уж на то пошло. Никакая звездная система не стоит того, чтобы из-за нее рисковать тремя сотнями кораблей. В этой войне счет ведется исключительно на корабли.

– Все правильно, Джей, все так. Дуги заставляли делать все по-своему: это была война на истощение, война, в которой относительное количество кораблей было основным фактором, война, которую враг начал с ощутимым преимуществом. И поэтому наши совершенно логичные друзья никогда не рисковали потерять это преимущество. Это была война на их условиях с самого начала. Во всяком случае, до известного тебе момента!

– Я все еще не понимаю. Как атака четырех тысяч дуглаарских кораблей на Цитадель Солнца станет нашим преимуществом?

– Давай же, Джей, подумай хорошенько! – сказал Линго. – Никогда ранее дуги не рисковали и десятой частью того, чем рискуют сейчас. Впервые в истории Великой войны мы заставили их сражаться на наших условиях. Это больше не война на истощение, которую мы неизбежно бы проиграли. Мы вынудили их сделать так, что вся Великая война будет зависеть от одной битвы! Что произойдет, если весь флот из четырех тысяч дуглаарских кораблей, атакующих Цитадель Солнца, будет полностью уничтожен?

– Что… ну… весь ход Великой войны изменится! Все станет ровно наоборот. Мы получим преимущество в кораблях. Это будет наша война!

Внезапно он осознал грандиозность того, что произошло… Судьба всего человечества зависит от того, что случится с дуговской армадой, атакующей Цитадель Солнца. Если Солнечная система будет уничтожена, Конфедерация останется наедине с врагом, и дуглаарцы методично сотрут ее в пыль. Но если дуглаарский флот будет уничтожен соларианским супероружием… супероружием? Супероружием? Но… но…

– Но ведь супероружия не существует! – воскликнул он. – Это же была ложь! Ты сам это сказал. Нет никакого супероружия. Зачем ты сказал, что четырех сотен дуглаарских кораблей хватит, чтобы победить силы Солнечной системы?

– Да, так я и сказал, – ответил Линго, – да еще и преувеличил.

– Но все, что ты сделал, – это лишь приблизил свое поражение! Дуги уничтожат Солнечную систему…

– Но… – сказал Линго с загадочной улыбкой, содержащей что-то от триумфа и что-то от… почти сожаления, – но есть еще одно оружие, которое ты не учел. Оружие, которое даже Кор не принял во внимание. Оружие, которое у нас было всегда.

– Всегда? Но что это?

Линго повернулся и посмотрел на чарующую бурю стазис-пространства, через которую корабль несся со скоростью, в несколько раз превышающей объективную скорость света, на свою встречу с Армагеддоном. Его лицо казалось бесцветным и обескровленным, когда он произнес слова, полные горечи.

– Что же еще? – сказал он, погружаясь в свои мысли. – Только сама Цитадель Солнца!