После того как Робин ушла из его каюты, Палмер напряженно сидел на краю своей койки, не имея ни желания, ни сил заснуть.

«Как долго я уже на этом корабле? – спросил он себя. – Кажется, что прошли годы…»

Палмер нахмурился. Теперь, когда он задумался об этом, вся его жизнь пронеслась как будто за несколько часов – бои, отступления, увольнительные, снова бои. На войне, которая продолжалась веками, жизнь офицера год за годом состояла из череды повторений. За прошедшие два дня случилось гораздо больше нового, чем за предыдущие два года. Сложно было все это осмыслить вот так, в одночасье…

Была Робин… и эти солариане, и миссия. И самым важным, конечно, была миссия. Но в чем она заключалась? Куровски приказал придерживаться плана солариан, если только они не попытаются провернуть что-то свое. «Тогда, – вспомнил Палмер, – я должен захватить корабль или, в крайнем случае, уничтожить его. Но как это сделать, особенно теперь, когда я потерял все свое оружие, когда мне приходится работать с людьми, которые могут читать мои мысли и управлять моим телом?»

Устало и беспокойно Палмер поднялся и начал мерить шагами свою каюту. Весь этот сумасбродный кавардак сводился к одному: можно или нет доверять соларианам. Они казались самыми дружелюбными людьми в галактике, прямо-таки излучали теплоту, непринужденность, открытость такого уровня, с каким Палмер никогда не сталкивался ранее. Они были лишены ревности и явно были готовы делиться практически всем. В обычной жизни он с радостью назвал бы таких людей своими друзьями… и даже больше, чем друзьями.

Однако эти же люди вторглись в его разум, принудили силой отправиться на странную миссию, ожидаемым результатом которой казалась неминуемая и бессмысленная смерть. Какими бы людьми они ни были, они все равно оставались соларианами. А Цитадель Солнца стала синонимом секретности и неизвестности. Какие неисповедимые пути привели к столь резким переменам в поведении людей Солнечной системы за три века изоляции?

В своей личной жизни солариане казались чужими и во многом непонятными… Разве нельзя было предположить, что их политические цели могли быть таким же образом чужеродными для остального человечества?

Палмер снова сел на койку и начал раздеваться. Как минимум было понятно одно – ему стоит узнать больше. Стоит разведать правду о Цитадели Солнца и миссии солариан, прежде чем можно будет обдумать дальнейшие действия.

Он решил, что, наверное, самый простой способ действовать, это убрать внутренние запреты и стать частью их группы.

И тут же иронично и сухо улыбнулся: позволить себе провести время с Робин, – это, наверное, не стоило воспринимать как слишком тяжелую плату.

Когда Палмер вошел, Рауль Ортега был в кают-компании один, стоял, облокотившись на барную стойку, потягивая что-то из высокого бокала.

Ортега кивнул ему и налил в такой же высокий бокал красную жидкость из кувшина, стоявшего на барной стойке.

– Выпей, Джей, – сказал он.

Палмер подошел к бару и взял бокал. Он подозрительно осмотрел напиток – медленно покачал бокалом, наблюдая за колыханием налитой в него жидкости.

Ортега рассмеялся.

– Это всего лишь старое доброе красное вино, – сказал он. – Замечательное охлажденное вино.

Палмер осторожно пригубил.

– Действительно вино, – сказал он, – и весьма неплохое.

– Здесь нет ничего, кроме самого лучшего, – растягивая слова, сообщил Ортега.

Затем внезапно и резко добавил:

– Почему ты не доверяешь нам, Джей?

– А почему я должен? – выпалил Палмер. – Вы прочитали мои мысли против моей воли. Конфисковали мое оружие. Силой принудили меня отправиться с вами на эту самоубийственную миссию. Но прежде всего – вы солариане, строго-настрого запретившие кому-либо посещать Солнечную систему в течение последних трех столетий. По какой причине я должен вам доверять?

– Ты все еще жив, – тихо сказал Ортега. – А это уже что-то значит. Обдумай это. Тебя разоружили. Макс и Линда могут считывать твои мысли и контролировать твое тело когда угодно. Ты не сможешь причинить нам никакого вреда, в то время как мы можем делать с тобой все что захотим. Вот причина, по которой нам следует доверять.

– Это причина, по которой вам следует доверять? – воскликнул Палмер.

– Лучше и не придумаешь, – сказал Ортега и надолго припал к бокалу. – Для тебя нет никакой выгоды не доверять нам. Ты не сможешь хоть как-то навредить нам, и в то же время придется смириться с тем, что мы сможем с тобой сделать практически что угодно. Поэтому – что тебе даст это недоверие?

– Неплохая аргументация, – сказал Палмер. – Все сводится к тому, что это мой собственный выбор, кем я хочу быть: пленником или желанным гостем.

– В точку! – сказал Ортега. – Мы предлагаем тебе дружбу, настоящую дружбу, Джей. Прими нас такими, какие мы есть, и наш оставшийся путь станет гораздо более приятным. Перестань сопротивляться, Джей. Все, что ты получишь, если и дальше будешь упорствовать, – это головная боль от бессонницы. Дай нам шанс.

Палмер пожал плечами и сделал большой глоток вина.

– Знаешь, Рауль, – сказал он, – в твоих словах есть логика.

«Но, возможно, не та логика, о которой ты подумал».

Палмер глупо, по-детски улыбнулся Робин Морель, сидевшей напротив за обеденным столом. Он принял решение. Он не будет сторониться солариан, не будет противиться их планам – вплоть до определенного момента. Во всяком случае, пока не выяснит, чего на самом деле хотят солариане и стоит ли им доверять. Задача теперь ясна: надо внедриться в группу.

В конце концов, эта задача могла стать весьма привлекательной и приятной.

– Почему улыбаешься, Джей? – непринужденно спросил Линго. – У вас с Робин что-то было?

– Конечно же нет!

– Пока нет, Дирк, – сказала Робин.

Все рассмеялись, а Палмер вспыхнул от стыда. Спустя мгновение он заставил себя смеяться вместе с ними.

– Думаю, что впервые вижу тебя смеющимся, – сказал Линго. – Тебе очень идет. Все слишком напряжены на этой миссии. Мы все…

– Робин говорила с ним обо всем этом вчера вечером, – сказал Макс Бергстром.

– Откуда ты… – выпалил Палмер в изумлении.

Бергстром ухмыльнулся и постучал указательным пальцем по виску.

– А ты, – сказал он, – решил дать нам шанс. Добро пожаловать в группу.

– И что, ни у кого здесь нет личной жизни рядом с вами, телепатами? – спросил Палмер, пытаясь изобразить возмущенно-добродушное ворчание, хотя доброты в его душе не было и в помине.

– Да сколько угодно, – сказала Линда Дортин, – и ни капли больше или меньше.

– Что это значит?

– По здравом размышлении, – сказал Линго, – существование меньшинства телепатов приводит к появлению очень деликатных социальных проблем. Как, впрочем, и существование других талантов. Если бы не была создана органическая группа, тогда…

– Органическая группа?

– Это все мы вшестером, Джей, – сказал Линго, – органическая группа. Человечество во все времена рождало людей с необычными талантами, что лишь подчеркивало различия между отдельными индивидуумами. Вариативность у людей гораздо выше, чем у дугов. Но до недавних пор это играло против человечества, потому что аналогичные типы людей всегда тянулись друг к другу, объединялись в сообщества и враждовали с другими типажами. Базовой единицей общества, к примеру, всегда была семья. Конечно, можно определить «семью», как группу людей с очень похожим генетическим составом. Подобное всегда тянется к подобному, стремясь объединиться как в малые группы (а самая малая – это семья), так и в большие, например национальные государства. Планетарные правительства стали новейшей формой такого объединения.

– Я никогда не рассматривал это с такой точки зрения, – удивился Палмер. – Ты хочешь сказать, что национальные государства – это просто некое… продолжение семьи?

– А что же еще? Более крупные единицы социальной структуры всегда определяются природой базовой единицы.

– А раса – это просто развитие идеи клана! – воскликнул Палмер. – Ну конечно… это же так очевидно, что…

– Именно поэтому человечество никогда не могло объединиться по-настоящему, – сказал Линго. – Даже Конфедерация – это объединение суверенных звездных систем. Если бы дуги не существовали, не существовало бы и Конфедерации. Она бы развалилась, так как базовой социальной структурой является семья.

– Но какое отношение это все имеет к телепатам? – спросил Палмер.

– Представь, – сказал Макс Бергстром, – что все телепаты, а нас в Солнечной системе миллионы, посчитают себя расой, или кланом, а других будут считать за…

– Достаточно! – Палмер вздрогнул. – Я понял.

– Ты уловил лишь часть моей мысли, – возразил Линго. – Телепатия – не единственный талант. Возьмем нас шестерых: два телепата, Макс и Линда. Рауль – мастер игры…

– Мастер игры? Я уже слышал это раньше. На заседании Генерального штаба. Это означает «стратег», верно?

Ортега рассмеялся.

– Так же как «солдат» означает «наемный убийца», – сказал он.

– Понимаешь, Джей, – продолжил Линго, – мастер игры – это не то, чему можно просто взять и научиться. Это подлинный талант, инстинкт, гениальность, частично передаваемая по наследству. Как телепатия. Рауль может на уровне инстинктов воспринимать военные и геополитические конфликты, как наша война с дугами, словно это игра в карты или шахматы.

– Ты хочешь сказать, что он человеческий стратегический компьютер, как, например, ты являешься человеческим бортовым компьютером?

– Тебе трудно будет это осознать, Джей, но мастер игры – это гораздо больше, чем любой стратегический компьютер, даже Вычислительный центр на Олимпии IV. Помимо работы с объективными данными он учитывает субъективные факторы, например психологию оппонента, возможность блефа, тысячи едва уловимых деталей, которые никакие компьютеры попросту не будут принимать во внимание. Можно создать компьютеры, которые прекрасно играют в шахматы, поскольку шахматы – это логическая игра, однако никакой компьютер не сможет противостоять карточному шулеру.

– И нас также миллионы, – сказал Ортега. – Что, если мы тоже посчитаем себя особой расой?

– А Фрэн – эйдетик, – сказал Линго. – У нее фотографическая память, она – ходячий альманах, энциклопедия, огромный банк памяти. Робин – нечто менее очевидное, она… специализирующийся неспециалист. Если подыскать более подходящий термин, то ее талант можно назвать скрепой для нашего сообщества.

– То есть вся Солнечная система заселена людьми с самыми разными талантами? – спросил Палмер.

– Примерно так оно и есть, – ответил Линго. – По мере развития человеческой расы различий между отдельными членами становится больше, а не меньше. Специализация становится все более и более явной. А если раса продолжает организовываться на основе кластеризации наций, кланов, семей…

– Человечество просто разорвалось бы на клочки!

– Точно, – сказал Линго. – Органическая группа – новая базовая единица, основанная не на схожести своих членов, а на их различиях. Это не просто хорошая находка, а эволюционная необходимость. Люди с самыми разными талантами, самой разной природой сходятся вместе и образуют базовую единицу. И, конечно, базовая единица, созданная на основе этого типа функциональных связей, закладывает прочную основу для стабильной и объединенной цивилизации.

– Но как вы можете принимать какие бы то ни было решения в таком смешанном коллективе? – спросил Палмер. – Что, в конце концов, удерживает вместе столь разных людей?

– А вот это будет самым трудным для понимания, Джей, – сказал Ортега. – Все дело в том, что лидерство – это тоже талант, как телепатия или мастерство игры. Дирк – наш лидер. Он даже не подумает о том, выполнять ли ему функцию телепата или эйдетика, а никто из нас не будет пытаться стать лидером.

– «Вот во что я сейчас ввязываюсь» – так ты сейчас думаешь, – сказала Линда Дортин. – Конечно, ты ошарашен. Вся твоя цивилизация зиждется на других основах, не то что наша. Но мы понимаем… Ведь в конечном счете телепаты не могут не проявлять сочувствие. Мы понимаем, как трудно тебе придется. И будем помогать по мере наших возможностей. Прямо сейчас тебе хочется побыть одному, чтобы попытаться переварить все это, да?

– Да, – прошептал Палмер, и, к собственному удивлению, он совершенно не был против того, чтобы Линда считала его мысли и произнесла их вслух за него. Он принял этот поступок за то, чем он был на самом деле – не назойливое любопытство, а простое проявление заботы.

Когда он встал и отошел от стола, Робин сказала:

– Я могу посидеть с тобой, Джей, если ты не против.

– Ты и это знаешь? – Он заставил себя замолчать. Конечно, она узнает, если он захочет видеть ее. Теперь он начинал понимать этику телепатии. Макс и Линда читают его мысли, только когда это необходимо во благо группы.

Или когда он сам этого пожелает.

Меряя шагами свою каюту от койки до шкафа, Палмер пытался найти подходящие слова, чтобы описать этих людей. И понял, что лучше всего охарактеризовать их как чужих. Их идеи были чужими для базовых принципов любой цивилизации, о которой он хоть что-либо знал.

Стать частью этого? Довериться людям из настолько чуждой цивилизации. Было ли это возможным, даже если бы он захотел?

Одно дело считать чужими дугов – в конце концов, они и не принадлежали к человеческой цивилизации. Однако солариане оставались людьми, что делало их еще более чужими, нежели дуглаарцев.

«И вместе с тем, – спрашивал он сам себя, – всегда ли чужой означает зловещий? Разве инаковость означает неправоту?»

Разве чужая социальная структура не может быть лучше? Возможно, люди из Цитадели Солнца были более, а не менее человечными, нежели люди Конфедерации?

Существует ли какой-либо объективный способ, чтобы это определить? А если нет, появится ли вообще хоть какая-то возможность формирования доверительных отношений между Конфедерацией и Цитаделью Солнца? Будет ли такая вероятность выше вероятности мира между человечеством и дугами? Однако солариане в итоге все-таки были человеческими существами, или же нет? Мужчины… и женщины…

Если бы Робин сейчас…

Он почувствовал, как что-то тепло улыбнулось в его сознании, и понял, что Робин уже на пути в его каюту.

Через несколько минут она открыла дверь. Он понял, что ей и не нужно было стучаться.

Они сидели на койке, и она улыбалась ему теплой, приглашающей улыбкой прекрасной женщины. И все же он не мог не думать о ней как об очень красивой, желанной, но чужой женщине.

– Чувствуешь себя лучше? – спросила она, слегка наклонив голову, так что локон мягких рыжих волос соблазнительно упал на ее щеку. Он смутно понимал, что остался наедине с красавицей, которая была так вожделенна и так чужда, так тепла и леденяще необычна.

– Похоже, что я чувствую себя только хуже, – сказал он. – Совсем запутался.

– В отношении нас? Или себя?

– И то, и другое, – ответил он. – Между нами столько различий! Я совершенно не могу вас понять, по-настоящему понять. Я осознаю, что Макс и Линда телепаты и что они могут проникнуть в мою голову. Могут узнать, кто я, что мной движет и…

– Они могли бы, – сказала Робин, – но не будут. Это так не делается, как ты не стал бы подглядывать за женским будуаром без разрешения.

– Наверное, это несколько успокаивает, – сказал Палмер, – но не сильно. Люди, я все еще не могу вас понять! Как будто вы – просто группа дугов.

– Поверь мне, Джей, у нас с тобой гораздо больше общего, чем у тебя или у меня с дуглаарцами. Дуги – очень логичные существа, люди – нелогичные или, еще лучше, алогичные. В конце концов, две наши культуры имеют общую многотысячелетнюю историю. Мы действительно одна раса, и у нас общий враг.

Она засмеялась.

– И конечно, биологически у нас больше общего с тобой, чем с любым дугом.

Он посмотрел на нее с полушутливым вожделением.

– И как прикажешь это понимать? – спросил он.

Она отвечала на его взгляд с озорной застенчивостью.

– Как ты хочешь это понять, Джей? – спросила она.

– Как ты хочешь, чтобы я это понял? – сказал он, едва улыбнувшись.

– Что же тут непонятного, – засмеявшись, сказала она и погладила его по голове, перебирая пальцами пряди волос.

Едва касаясь, он положил левую руку ей на плечо. Сомнения все еще не оставляли его. Затем он медленно коснулся ее лба и утомленно провел по нему большим пальцем.

– Кажется, я понимаю, – сказал он и притянул ее к себе.

Робин Морель перевернулась на живот, приподнялась на локтях, улыбнулась Палмеру, который облокотился на изголовье, и спросила:

– Ну что, я действительно настолько чужая?

Палмер заставил себя улыбнуться.

– Нет, – промычал он.

– Тогда в чем дело, Джей?

– Эта миссия может занять несколько недель, – сказал он, – то есть мы всемером должны будем уживаться на этом корабле в течение всего этого времени…

– И что?

Палмер скривился.

– Ну как… а… Дирк. То есть ты и Дирк… Все может пойти очень плохо, если мы с Дирком начнем враждовать.

– Почему ты думаешь, что вы начнете враждовать с Дирком? – спросила Робин.

– Я не хочу с ним враждовать. Но ведь это не значит, что он будет относиться ко мне так же.

Робин вздохнула.

– Я думала, что мы все это уже прошли. Давай проясним одно: Дирк – мой мужчина. Ты с ним не конкурируешь, а он не конкурирует с тобой. Ты мне нравишься, но я не отношусь к тебе так же, как к Дирку. Я это знаю, Дирк это знает, и я очень надеюсь, что ты теперь тоже это знаешь. Для ревности нет причины.

Палмер нахмурился.

– Тебе очень легко об этом рассуждать, Робин, – сказал он с ноткой раздражения в голосе, – ты ведь не мужчина. Мужчины совершенно по-другому относятся к подобным вещам. Ты же знаешь, два оленя бьют друг друга рогами, вот что я имею в виду. Ведь если бы я был Дирком…

– Но ты не он, Джей, – сказала Робин. Она одарила его легкой улыбкой. – И ты совершенно точно не олень. И Дирк не олень. Мы люди, а не животные. Знаешь, чего ты действительно боишься?

– Чего?

– Что Дирк не будет ревновать.

– Что? – с трудом выдавил из себя Палмер. – А это что еще значит?

– Думаю, что ты прекрасно понимаешь, о чем я, Джей. Будь честен с собой. Не твоя вина, что ты так чувствуешь себя. Вся твоя культура нацеливает тебя на такое поведение. Признайся в этом, Джей. Если ты сможешь признаться в этом сам себе, то сможешь преодолеть это чувство.

– Я не понимаю, о чем ты, – запротестовал Палмер, возможно, слишком усердно.

– На самом деле ты хочешь, чтобы Дирк ревновал, – сказала Робин.

Палмер смутился.

– И зачем мне это надо? – спросил он. – Я лично ничего не имею против Дирка.

– Конечно нет. Дело ведь не в этом. А в твоей культуре, где мужчин учат оценивать свои успехи относительно других мужчин. Если Дирк начнет ревновать, это значит, один – ноль в твою пользу. Но если он не будет ревновать, это значит для тебя что-то очень плохое, что ты недостаточно мужик, чтобы он начал тебя ревновать.

– Это ужасный взгляд на вещи! – возмутился Палмер. – Это все равно что воспринимать жизнь как сплошную бесконечную грызню в собачьей стае…

– Ты прав, – тихо сказала Робин, – но разве не так ты смотрел на вещи всю свою жизнь? Я сказала тебе, что Дирк не будет ревновать, и Дирк ничего от тебя не скрывает. Поэтому разве не от тебя ли одного исходит эта глупая страсть к соревнованиям?

Палмер долгое время молчал. До него начинало доходить. «Я не хочу забирать ее у Линго, – подумал он, – и Линго об этом знает. Поэтому зачем мне ревновать к нему, а ему – ко мне?»

Однако когда он попытался оценить собственные чувства, то был вынужден признать, что у него появилось бы какое-то глубокое ощущение неполноценности, если бы Линго совсем не ревновал, какое-то чувство нанесенного ему оскорбления. Как будто тем самым Линго сказал бы ему: «В тебе недостаточно мужских качеств, поэтому зачем мне беспокоиться из-за тебя?»

Как это ни больно было признавать, Робин, похоже, была права.

– Может быть… действительно может быть, – пробормотал он, – может быть, все так и есть.

Она улыбнулась ему и осторожно вложила в его руку свою.

– Знаю, что требуется большая сила духа, чтобы признаться в этом, пусть даже самому себе, – сказала она, – но именно это и делает человека человеком и не дает ему сделаться бодливым оленем. Если ты действительно поймешь это, Джей, то, думаю, сможешь осознать, что есть люди, отличающиеся от тебя, вся культура, психология и ценности которых основаны совершенно на других принципах. И эти люди не будут чужими, не будут меньшими людьми, чем люди Конфедерации, а быть может, даже большими людьми.

– Как ты? – тихо спросил он и тут же добавил: – Что ж, возможно, ты права. Давай пойдем в кают-компанию. Поскольку мы с тобой сейчас так откровенно поговорили, должен признать, что я не буду уверен, что Дирк не попытается набить мне морду, пока он этого действительно не сделает.

Линго одарил Палмера понимающей улыбкой, когда тот вместе с Робин вошел в кают-компанию. Там уже сидел Бергстром. Палмер покраснел и вопросительно посмотрел на телепата.

Линго перехватил этот взгляд и тепло рассмеялся.

– Нет, Джей, – сказал он, – твой разум уже давно никто не пытался прочитать, и ты можешь и дальше наслаждаться полной конфиденциальностью сколько захочешь. Но, разумеется… Если есть какой-то положительный или приятный опыт, которым ты хотел бы поделиться со всей группой, Макс и Линда могут соединить наши сознания. Но все это происходит исключительно по доброй воле.

– Ты не возражаешь? – выпалил Палмер. – То есть…

– Да с чего бы? – ответил Линго, одарив Палмера улыбкой старого доброго приятеля. – Я ничего не потерял, но вижу, что ты многое приобрел. Почему я не могу порадоваться за тебя? Ты чувствуешь себя в десятки раз лучше, чем раньше: отдохнувшим, успокоившимся. Это заметно. Можно сказать, написано у тебя на лице.

– Не считаю, что я выгляжу как-то иначе, – пробурчал Палмер.

– Джей, для опытного глаза вроде моего ты прямо-таки лучишься этой информацией. Например, твои мышцы не так напряжены, я абсолютно уверен, что окружность твоей шеи на шестнадцатую долю дюйма уменьшилась по сравнению с тем, что было, когда ты взошел на этот корабль. Ты и ходишь по-другому, наступаешь всей стопой, более уплощенно, тогда как раньше ходил чуть ли не на пятках. Можно найти несколько десятков отличий. Более отдохнувший, менее напряженный, менее враждебный.

Палмер нервно рассмеялся.

– Но ты меня пугаешь больше, чем раньше, Дирк, – сказал он, и это не прозвучало как шутка. Только после слов Линго он заметил изменения в своей осанке и мышечном напряжении. Наверное, это было частью того, что они называли «талантом лидера». А сколько еще неизвестных способностей таят в себе эти таланты?

– Ты все еще считаешь нас чужаками, – сказал Бергстром, – что вполне понятно. Но я думаю, что ты скоро осознаешь тот факт, что чужак не означает неправоту. Едва заметное, но весомое изменение. И это можно доказать. Пойдем-ка к столу для телекинеза.

Бергстром, Линго, Робин и Палмер собрались вокруг стола.

– Мы знаем гораздо больше о том, на что способна телепатия, чем о том, почему она на это способна, – сказал Бергстром, – но в чем мы абсолютно уверены, – что состояние ума и эмоциональное спокойствие влияют каким-то образом на эффективность работы. Ты помнишь, как пытался впервые поиграть с «песком», когда смог сдвинуть несколько шариков? Рауль, у которого латентный талант телепата вряд ли превышает твой, смог выложить свои инициалы. Конечно, часть его успеха заключается в обычной тренировке, но то, что Рауль чувствовал себя частью органической группы, имело решающее значение. Поэтому на эффективность каким-то образом влияет вовлеченность в группу.

– Давай, Джей, – сказала Робин, – попробуй зеленые песчинки. Постарайся просто выровнять горку. Это должно стать для тебя приятным сюрпризом.

Палмер неловко улыбнулся и попытался сосредоточиться на конической горке микроскопических полированных стальных шариков. Один, два, три, четыре шарика скатились вниз по склону. Пять… девять… пятнадцать…

Он напрягал сознание так сильно, как мог, желая, чтобы крупицы стали скатились вниз по склону, каким-то образом привлекая желание других помочь ему добиться цели. Двадцать пять… тридцать… пятьдесят…

Палмер глубоко выдохнул от усталости и удовлетворенности, затем посмотрел на стол.

Зеленая горка практически сровнялась с поверхностью.

– Ничего себе! – пробормотал он. – Работает!

Робин церемониально и чуть насмешливо расцеловала его в обе щеки.

– Настоящим я провозглашаю тебя почетным соларианином и членом нашей группы! – засмеялась она.

Палмер улыбнулся в ответ и отвесил шутливый поклон. Однако он действительно посчитал, что его приняли в группу, и понял, что всей душой рад этому событию.

Однако было что-то любопытное во всей этой ситуации. Органическая группа, очевидно, была очень тесно сплетенной социальной единицей. В полной мере эти солариане были семьей или как минимум соларианским ее аналогом.

Поэтому… по какой причине они так хотели принять в свою группу кого-то со стороны? Более того, почему они с готовностью преодолели столько трудностей, только чтобы этот посторонний кто-то действительно смог бы присоединиться к группе?

Здесь должен быть какой-то потаенный мотив. И все-таки – почему? Это не мог быть страх – очевидно, он ничего не мог сделать, чтобы причинить им вред, во всяком случае, пока рядом находятся эти два телепата. Должно быть, это как-то связано с самой миссией. Но в чем тогда заключалась настоящая миссия?

Конечно, его отношение к соларианам смягчилось, однако исходная тайна так и осталась скрытой за семью печатями.

Палмер шел по коридору мимо каюты Линго. Он заметил, что дверь открыта, а Линго сидел на стуле и читал книгу. Он был один. Возможно, ему подвернулся шанс, который он так долго ждал…

– Дирк? – Палмер зашел внутрь. – Есть минута?

– Конечно, Джей, – ответил Линго, положив книгу на колени. – Присаживайся.

Палмер сел на край койки.

– Буду честен с тобой, Дирк, – сказал он. – Лично мне ты нравишься, но я все еще не доверяю тебе и не доверяю вашим начинаниям. Не могу сказать, что не доверяю лично тебе, но я ставлю под сомнение мотивы Цитадели Солнца.

Линго улыбнулся.

– На твоем месте, – сказал он, – я чувствовал бы себя точно так же. Ты солдат и, судя по тому, что Макс и Линда считали в твоем сознании, очень хороший солдат. Сейчас ты, должно быть, уже понял, что мы довольно неплохо тебя знали еще до заседания Генерального штаба и хотели, чтобы ты отправился с нами на эту миссию. И, как я уже говорил, я способен испытывать симпатию. В конце концов, если все сводится к этому, Конфедерация с радостью пожертвовала бы Цитаделью Солнца, чтобы выиграть Великую войну, не так ли?

Палмеру стало неудобно. Он знал, что это было недалеко от истины.

Линго засмеялся.

– Не переживай по этому поводу, – сказал он, – Конфедерация была бы права, если бы у нее появилась такая возможность. Как сказал кто-то из древних: «Война – это ад». То, что действительно волнует тебя…

– Я считаю, что вы могли отправиться на Дуглаар, чтобы заключить сделку с Кором! – выпалил Палмер. – Ну вот, я это сказал, сбросил тяжесть с плеч и рад, что теперь открыты все карты. В конце концов, это кажется очевидным. Дуги согласились оставить Солнечную систему в покое, а Солнечная система согласилась не присоединяться к войне и официально заявила о своем нейтралитете. Вы знаете, что, если Солнечная система в открытую заявит, что Конфедерации не стоило считать, что Обещание будет исполнено, вся борьба давно бы закончилась. То, насколько ваша пропаганда подчеркивала важность мифа о Солнечной системе, позволяет предположить, что дуги также знают об этой важности. А разве позволить одной-единственной человеческой системе выжить не достаточная цена, которую смогут уплатить дуги за такую простую победу?

Линго скривился и покачал головой.

– Ты совершенно не понимаешь мотивы, которыми руководствуется Солнечная система, Джей, – сказал он, – и вообще не понимаешь дуглаарцев.

– А как нам понимать и вас, и дугов? – отрезал Палмер. – Вы бросили нас сражаться насмерть, мы рисковали и жертвовали собой, в то время как вы сидели в безопасности, изолировав себя от остальной галактики…

Тень пробежала по лицу Линго, губы скривились в горькой ухмылке.

– Значит, это только вы шли на жертвы, да? – процедил он сквозь зубы. – А мы жили простой и легкой жизнью? Но ты же видел органическую группу и знаешь, что Солнечная система вынуждена была пройти через значительные социальные перемены. Ты думаешь, такие изменения проходят безболезненно? Макдэй очень хорошо понимал природу Великой войны. Он был великим человеком, – настолько, что ты и представить себе не можешь! Он понимал, что с логической точки зрения человечество обречено. Все шло по плану дугов. Дело не только в материальном и популяционном преимуществе – они заставили человечество сражаться в Великой войне на их условиях. Их превосходящие вычислительные мощности довели всю Дуглаарскую империю до стопроцентной эффективности. Человечество должно было достичь такой же эффективности, иначе было бы стерто с лица галактики за десятилетия, а не века. Поэтому они, то есть ваши власти, попытались сделать из людей более качественных дугов, чем сами дуги. Не более качественных людей, Джей, а более качественных дугов. Они отдали Великую войну на откуп компьютерам так, как это делают дуги. Они начали сражаться исключительно логически, как это делают дуги. Но дуглаарцы – раса, логическая до предела возможностей, полнейшего перфекционизма, а человечество – преимущественно алогично. Человек никогда не станет лучшим дугом, чем сам дуглаарец. Именно это предвидел Макдэй: все затраты на войну бесполезны, мы были обречены с самого начала.

– Мы и так это знаем, – сказал Палмер, – но некоторые из нас не легли на землю в ожидании смерти, некоторые из нас все еще пытаются сопротивляться!

– Чушь! – воскликнул Линго, его глаза, казалось, сейчас испепелят собеседника. – Только дурак отдает себя проигранному делу. Макдэй не был дураком, он видел, что в Великой войне оставалось одно неизвестное – ее причины! Почему дуги начали Великую войну? Почему эта раса, так ценящая логику, бросила всю свою мощь против человечества, когда чисто логически было ясно, что человечество никогда бы не смогло их одолеть, что человек не представляет угрозы, что Дуглаарская империя развивалась в два раза быстрее человечества, что простая изоляция человека на несколько веков приведет к тому, что превосходство дуглаарцев уже будет не четыре к трем, а четыре или пять к одному? Но тем не менее они атаковали! Почему они не стали ждать?

– Я… никогда об этом не думал. Этот вопрос кажется таким уместным, но…

– Конечно, ты об этом не думал! Никто об этом не думал. Кроме одного человека – Макдэя! Он знал ответ, очевидный ответ: дуглаарцы боятся человечества, панически, смертельно боятся.

– Что?

– Думай, друг, думай! – вскрикнул Линго, обрушив кулак на открытую книгу, лежащую у него на коленях. – Дуги на сто процентов эффективны. Однако даже неглубокое изучение истории человечества показывает, что в достаточно тяжелые времена эффективность людей выходит за пределы ста процентов! Если человек не пытается отказаться от собственной природы, он в прямом смысле способен на логически невозможное. История неоднократно доказывала это. Человек по природе своей алогичен! Он будет пытаться делать то, на что не решится ни один дуг, потому что дуг знает, что это невозможно. Однако люди пытаются в любом случае добиться своего и иногда, вопреки всему, преуспевают! Вот чего боятся дуглаарцы. Они боятся, потому что никогда не смогут этого понять. Именно поэтому они и должны считать нас червями. Ведь в конечном счете для них мы будем или червями… или богами!

– Но… как это объясняет то, что Макдэй решил изолировать Солнечную систему?

– Помнишь, Джей, ты говорил об одном из самых великих людей, когда-либо живших под солнцем. Макдэй видел, что человек тоже боится своей алогичной природы. Как и дуглаарцы, он не мог понять свою природу, поэтому всегда боялся ее, пытался от нее отречься. Макдэй определил человека как «единственное живое существо, которое не может само себя понять». А разум боится того, чего не может понять… Все человеческие общества пытались отречься от человеческой алогичности. Макдэй знал, что единственная надежда человечества заключается в создании нового общества, которое будет способствовать развитию алогичной природы человека, которое будет человеческим во всей своей полноте, точно так же, как Дуглаарская империя является по своей природе исключительно дуглаарской. Макдэй был частью своей среды, плоть от плоти окружавших его людей, поэтому не смог предвидеть, каким предстанет это новое общество, но понял, что человечество должно или измениться, или исчезнуть.

Поэтому он пришел к власти и изолировал Солнечную систему. А затем системно начал разрушать социальные порядки! Все компьютеры были уничтожены. Все правительства, за исключением достаточной военной силы для поддержания изоляции, были разогнаны. Макдэй сбросил человечество со скалы в полный хаос, надеясь, что, прежде чем достигнет дна, оно научится летать. Как мне кажется, это был самый смелый поступок, когда-либо совершенный человеком. Страдания людей были просто невообразимыми! Ты даже представить себя не можешь, какие ужасы были целенаправленно спущены с поводка. Макдэй знал, насколько страшной станет жизнь. Он также понимал, что никогда не доживет до каких-либо результатов, никогда не узнает, будут ли о нем помнить как о герое или как о величайшем монстре в истории человечества. Однако в этом и заключается его смелость – он осознанно пошел на такой шаг.

Палмер был потрясен. Правда оказалась гораздо более страшной, чем скрывавшая ее тайна.

– И… это сработало? – шепотом спросил он.

– Сработало! – ответил Линго. – Среди хаоса и сумасшествия родилось новое общество, основанное на талантах, на органической группе. Все стабилизировалось примерно один век назад. Некоторые вещи пришлось вычищать под корень, случилось то, о чем я даже не хочу думать. Новое общество до последнего момента не было готово воевать с дугами. Но теперь мы готовы. И наша миссия – первый шаг.

– А эта миссия… Она ведь состоит не в том, что вы рассказали Генеральному штабу? Это что-то… нечеловеческое?

– Нет! – воскликнул Линго. – Она как раз и есть полностью человеческая. Стратегия Конфедерации – вот она действительно нечеловеческая.

– Но вы мне не расскажете о цели миссии?

– Нет, Джей! – сказал Линго, его лицо смягчилось, приобретя странное выражение тоски, почти сожаления. – Я знаю, как тебе сейчас трудно, но ты еще не готов понять. То, что мы планируем сделать, совершенно алогично. Ты не поймешь, а только обретешь новые страхи. Просто попрошу тебя довериться нам. Думай о том, через что прошла Солнечная система, чтобы эта миссия могла состояться. Пожалуйста, Джей, пожалуйста, доверься нам.

Палмер понял, что больше не мучается подозрениями касательно мотивов солариан. В нем не осталось места для подобных чувств, сейчас его переполняли благоговение и страх.

– Я попытаюсь, Дирк, – сказал он. – Я действительно попытаюсь.

– Хорошо, Джей, я…

– Дирк! Дирк! – Ортега кричал, просунув голову в дверь: – Мы вошли в пределы Дуглаарской империи!

Линго встал.

– Пойдем, Джей, – сказал он, – нам нужно поспешить на пост управления. Время выходить из стазис-пространства.