– Ну что ж, генерал Палмер, – сказал Линго, – как вы, наверное, уже поняли, генератор не взорвался. Мы все еще в этом мире, и можно предположить, что Олимпия цела и невредима.

– Я надеюсь, что это не было просто тупым везением, – ядовито сказал Палмер. – Все еще считаю, что слишком глупо было брать на себя такой риск.

Линго проворно выскользнул из кресла пилота.

– Здесь вообще не было никакого риска, – сказал он, – но я, без сомнения, с вами согласен. Превращать звезду в сверхновую – это совсем не шутка. Однако почему-то вы не считаете рискованным возлагать такую огромную ответственность на компьютер, на обычную машину. Мы же, в свою очередь, просто больше доверяем человеческому разуму, а не электронике. В конце концов, если говорить начистоту, даже лучший в мире компьютер – это всего лишь расширение человеческого сознания.

– Это довольно поверхностный взгляд на данный вопрос… – начал Палмер.

Однако Линго остановил его взмахом руки.

– Нам предстоит долгий путь, дорогой друг, – сказал он. – У нас будет достаточно времени, чтобы поспорить об этом. Поэтому не будем предаваться этому увлекательному спору в самом начале пути. Все остальные уже собрались в кают-компании. Я не прочь слегка промочить горло. А вы?

Казалось, что кают-компания располагалась вовсе не на космолете. Стены были отделаны сосновыми досками, полы застелены зеленым ковром. Массивная мебель действительно была изготовлена из дерева и кожи и казалась необыкновенно роскошной. Вдоль стены этого большого помещения шла барная стойка, которой мог бы гордиться любой клуб офицеров Генерального штаба в Пентагон-сити. Другая стена служила огромным экраном. В одном углу помещения стояло различное оборудование: музыкальная система, орган запахов, что-то напоминающее терменвокс, а оставшаяся половина оборудования вообще была неизвестного назначения. И еще там стояли книги с настоящими бумажными страницами и тканевым переплетом!

В центре каюты располагался эллиптический стол для бильярда, однако вместо луз на нем были закреплены канистры с разноцветным песком.

Палмер стоял некоторое время ошеломленный, пытаясь осознать увиденное. Эта кают-компания стоила больше всего остального корабля вместе взятого, в чем не было никаких сомнений!

Дирк Линго дал сигнал Раулю Ортеге, который суетился за барной стойкой.

– Как насчет «Девяти планет» для генерала? – спросил он.

Ортега занялся бутылками, стаканами, бокалами и ложками-мешалками.

– Это… довольно неожиданно для космолета! – сказал Палмер. – Совершенно не то, к чему я привык.

Робин Морель, вольготно устроившаяся в чрезмерно пухлом кресле, мелодично рассмеялась.

– Война – это ад, мой генерал, – протяжно сказала она.

Ортега сделал «Девять планет», что бы это ни было. Он протянул Палмеру высокий матовый бокал, наполненный девятью разными жидкостями: снежно-голубой, коричневой, пурпурной, аквамариновой, бордовой, красно-кирпичной, зеленой, желтой и оранжевой.

– Каждая символизирует одну из планет Солнечной системы, – сказал Ортега, заговорщицки подмигнув Линго.

Палмер с сомнением смотрел на напиток. Он выглядел… внушительно.

– Потягивайте не спеша, – предложила Фрэн Шеннон, которая зашла в каюту вместе с ними, – по одному уровню за раз.

Палмер поднял бокал к губам и осторожно попробовал. Первый уровень был очень холодным. «Предположительно, Плутон», – подумал он, пытаясь вспомнить топографию Солнечной системы. Остальные четыре уровня также были холодными, однако интенсивность холода постепенно снижалась. Шестой уровень показался ему песочным, старым и сухим. «Марс», – предположил он. Седьмой уровень был успокаивающим, теплым и мягким. Это могло быть только Землей. После восьмого уровня ему показалось, что его голова вот-вот взорвется.

После девятого – взорванную голову срубили.

– Ничего себе… – пролепетал Палмер, с трудом понимая, что он осилил все девять уровней.

Солариане уже в полном составе находились в кают-компании, они ухмылялись и переглядывались друг с другом.

– Наш Рауль – настоящий бармен! – сказал Макс Бергстром. – Если наберетесь храбрости, попросите его сделать вам «Сверхновую».

Палмер медленно покачал головой. Ему показалось, что прошло несколько веков.

– Думаю, что мне пока достаточно, – сказал он, ничего не соображая. – Что, во имя галактики, вы намешали в эту штуку?

– Мне понадобится целый день, чтобы это объяснить, генерал, – сказал Ортега, ухмыляясь.

– Зовите меня Джей, – импульсивно сказал Палмер.

Он почувствовал головокружение и слабость в ногах, как будто пил непрерывно в течение последних нескольких часов.

– Надеюсь, там не было никакой отравы, – пытаясь преодолеть головокружение, сказал он, плюхнувшись в ближайшее кресло. Когда он произносил эти слова, то старался сделать легкомысленное замечание, но к тому моменту, как он закончил говорить, – а ему показалось, что прошла целая вечность, – он со всей серьезностью начал предполагать, что его напиток действительно могли отравить. В конце концов, соларианам нельзя было доверять…

– Не беспокойтесь, Джей, – с легкой усмешкой сказала Робин Морель, – это только кажется смертельным.

Голова Палмера действительно начала бешено кружиться. Он полностью терял связь с реальностью. Ему даже трудно было сказать, сколько солариан находилось с ним в одном помещении. Казалось, что их здесь сотни. Казалось, что воздух имеет собственный вес, вкус и запах, и он обтекал Палмера как густой сироп. Палмер никогда не был настолько пьяным, как сейчас, и он не был уверен, что ему это нравится. Он чувствовал себя неплохо: легкое головокружение, эйфория, обрывки фривольных мыслей, однако пугала мысль, что он пробудет в этом состоянии в течение нескольких часов.

Или Бергстром прочитал его мысли, или остальные все поняли по его лицу. Все смеялись, а Ортега хохотал в полный голос.

– Не переживайте, Джей, – сказал Линго, – это пройдет.

Линда Дортин подошла к музыкальному центру, и воздух заполнила приятная, мягкая музыка с неопределенно-ускользающей мелодией. Фрэн Шеннон села за орга́н запахов и начала играть.

Кают-компания преобразилась в весенний сад. Фоном появился теплый сильный запах свежескошенного клевера. На этом фоне Фрэн непрерывно переходила от едва уловимых ароматов роз к аромату ипомей и лилий. Запахи странно, практически в унисон, соответствовали нотам музыки.

Палмеру показалось, что его голова сейчас опять взорвется. Какая-то часть его личности отдыхала и наслаждалась необычным, всеобъемлющим синтезом опьянения, запахов и музыки. Никогда еще он так не терял над собой контроль…

И в этом была проблема. Он никогда еще не пил что-то хоть отдаленно напоминающее «Девять планет» и не мог знать, к чему это приведет. Солариане обещали ему, что это совершенно безобидный напиток, но насколько их слову можно было верить? Возможно, они хотели оставить его навсегда в таком одурманенном состоянии… Возможно, у напитка были иные свойства, которые лишат его свободной воли… А возможно, несмотря на то, что сказала Робин, напиток был не чем иным, как ядом.

Палмер смутно подумал, что его способная прерваться в любую секунду мыслительная цепочка может считаться параноидальной, хотя, возможно, и это тоже было вызвано напитком. Трудность заключалась в том, что у него не было критериев, относительно которых можно было оценить сложившуюся ситуацию. Если солариане достойны доверия, то глупо переживать из-за напитка, однако если они планировали предательство, тогда глупо было вообще соглашаться что-либо пить…

Палмер не был любителем заложить за воротник, однако, как и все солдаты на отдыхе, он иногда выпивал чуть больше, чем было нужно. Поэтому он знал, что такое алкогольная интоксикация, что значит сидеть, тупо уставившись в стену, и надеяться, что похмелье не будет суровым, стоически ожидая, когда воздействие спиртного сойдет на нет.

Именно так он себя и чувствовал. Ему не было плохо – не накатывала пьяная сентиментальность, не поднимались удушливые клубы страха, однако этой порции ему вполне хватило и уже не было радости от опьянения. Палмер просто хотел, чтобы все закончилось.

Однако он абсолютно утратил чувство времени и не мог предположить, как долго он оставался пьяным, и, что гораздо хуже, не имел ни малейшего понятия, сколько еще будет продолжаться действие «Девяти планет».

Палмер ощущал, что находится в самом центре теплого, густого, розового тумана. Ему казалось, что ум его был затуманен так долго, сколько он себя помнил, то есть он считал, что был пьяным всю свою жизнь…

Затем туман вдруг начал подниматься, таять, как сахарная вата в теплой воде.

Совершенно внезапно он полностью протрезвел.

К его несказанному удивлению, голова быстро прояснилась, а зрение стало таким же четким, как раньше. Не было ни намека на головную боль, никаких признаков вялости. Ни следа утреннего похмелья. Ему казалось, что он проспал восемь часов крепким, здоровым сном. Он даже почувствовал, что проголодался.

– Ага! – сказал Ортега. – Вижу, что хмель выветрился. В этом и заключается прелесть «Девяти планет»! Первые семь уровней – интоксиканты, идущие по возрастанию, все сильнее и сильнее. Восьмой уровень – опохмеляющее средство замедленного действия, а последний уровень – энергетик. Попойка в хлам, хороший ночной сон и бодрый утренний подъем менее чем за двадцать минут!

– Двадцать минут? – воскликнул Палмер. – Всего лишь?..

– Да, всего лишь, – ответил Ортега.

– Как вы себя чувствуете? – спросил Линго.

– Великолепно! – воскликнул Палмер. – Если честно, я очень проголодался.

– Весьма кстати, – сказала Линда Дортин, – сейчас будет ужин.

Она нажала на кнопку за барной стойкой, что привело к открытию секции стены, где был размещен большой обеденный стол на семь сервированных мест: тканевые салфетки, фаянс с орнаментом, подлинное столовое серебро – все уже было аккуратно разложено на столе, а вокруг него стояло семь очень удобных на вид мягких кресел.

Палмер и трое соларианских мужчин сели за стол. Палмер ждал, что женщины последуют их примеру, так как кают-компания, очевидно, была хорошо оснащена и здесь наверняка был автоматический сервировщик.

Однако девушки пошли к другой секции стены. После очередного нажатия кнопки сдвинулась еще одна панель, в которой скрывалась супница с горячим супом, дольки дыни, ростбиф и различные гарниры.

К восхищению Палмера, девушки стали изящно раскладывать и раздавать блюда.

«Вот это сюрприз так сюрприз», – подумал он. Было что-то успокаивающее в этой подаче ужина, и, похоже, женщинам тоже это нравилось.

– Почти как древние семейные ужины, о которых можно прочитать в книгах, – сказал Палмер.

– Близко к тому, – ответил Линго. – Знаете, были времена, когда понятие «семья» включало в себя три или четыре поколения. В те времена каждый прием пищи был сложным социальным событием. И, конечно, у этого было множество недостатков. Человек был привязан к своей многочисленной родне, иногда практически на всю жизнь, а если некоторых из своих родных он просто терпеть не мог, что ж, тем хуже для него.

– Однако, как мне кажется, это давало людям чувство принадлежности чему-то большему, – задумчиво сказал Палмер. – Я хочу сказать, что практически чувствую сейчас то, чем могли быть подобные обеды и ужины. Это вселяет… некое чувство комфорта.

– Ну да, – вмешался Ортега, – но эти старые семьи могли порвать друг друга в клочья. Проблема в том, что социальные структуры объединяли людей исключительно случайным образом. Недобровольное объединение всегда означало дальнейшие трудности.

– Да ты просто профессиональный циник, Рауль! – сказала Фрэн Шеннон. – В старые добрые времена все, наверное, было таким романтичным.

– Конечно-конечно, очень романтичным. Ты же знаешь, что эти романтики бегали и убивали людей просто потому, что узнавали, что их жены встречаются с кем-то еще?

– Успокойся, Рауль, – засмеялась Фрэн Шеннон. – Ты выдумываешь это прямо на ходу!

– Неужели? – ухмыльнувшись, сказал Ортега. – Я не только это не выдумываю, но со всей уверенностью скажу, что такого рода поведение все еще продолжается на планетах Конфедерации, не так ли, Джей?

Палмер покраснел.

– Ну конечно! – выпалил он. – То есть… Если вы имеете в виду то, что, как я думаю, вы имеете в виду. Но разве вы, люди, что… не женитесь, не вступаете в брак?

– И да, и нет, – сказал Ортега.

– И да, и нет? – воскликнул Палмер. – Как же это… Вы или вступаете в брак, или нет.

– Нет, если использовать вашу терминологию, – сказал Линго. – Но в некотором роде да, если воспринимать все по-нашему. Мы все здесь в каком-то роде состоим в браке. Мы важны друг другу. Во многом мы функционируем как семья в вашем понимании. Но, с другой стороны, мы полностью независимые личности и совершенно свободны формировать любые личные отношения за пределами группы.

Палмер покачал головой. Это просто не укладывалось в его голове.

– Например, – сказала Робин, – вы не являетесь членом нашей группы, но нет никаких причин, чтобы вы спали один все время, не так ли?

– Ну разумеется, есть такая причина, – возразил Палмер, однако все шестеро солариан заливисто и беззлобно рассмеялись, так что он перестал хоть что-либо понимать.

Ортега ушел за барную стойку. Фрэн Шеннон села за книгу в углу кают-компании. Макс и Линда начали…

Палмер, разместившийся в мягком кресле рядом с креслами Линго и Робин, не мог понять, чем занимаются Линда с Максом. Они сидели на диване, глядели друг другу в глаза, не двигая ни одним мускулом и не произнося ни слова.

Палмер взглянул на Робин, перехватил ее взгляд, затем посмотрел на Макса и Линду и снова посмотрел на Робин. Это был невысказанный вслух вопрос.

Робин засмеялась и мягко ему улыбнулась.

– Не знаю, – сказала она, – я же не телепат. Они… это некое единение, особое общение, на которое способны только два телепата, которые действительно важны друг для друга. Лично мне нравится выражать свои симпатии менее интеллектуальными способами, – и она подмигнула ему.

Палмер от неловкости съежился в своем кресле и взглянул на Линго, чтобы узнать, заметил ли тот его неудобство. Линго смотрел не мигая в пустоту и ухмылялся сам себе, как будто вспомнил смешную шутку.

– О чем ты думаешь, Джей? – спросила Робин.

– Что? О чем ты?

– О симпатиях. Тебе не кажется, что люди должны показывать, что нравятся друг другу? Я имею в виду древний и самый естественный способ, а для мужчины и женщины это… – Она одарила его долгим и откровенным взглядом. Палмер нервно покосился на Линго, который совершенно целенаправленно игнорировал их беседу.

– Конечно, я считаю, что если два человека любят друг друга, то они должны… То есть воздержание как таковое ушло в небытие еще в эпоху Фрейда.

– Нет-нет! – сказала Робин. – Я не говорю, что они должны любить друг друга, просто нравиться. Не говори мне, что мужчина и женщина должны любить друг друга, чтобы…

– Конечно же нет, – сказал Палмер, – нет ничего плохого в сексе как таковом. Это наиболее естественный…

Робин рассмеялась.

– Я вовсе не это имела в виду! – воскликнула она. – Разве ты не понимаешь, что такое нравиться? Это означает не быть очарованным кем-то, но и не относиться к нему с полным безразличием. Например, я люблю Дирка. Но… это не значит, что ты мне не нравишься, ведь так?

Эти слова казались туманными, но ее теплый, близкий, глубокий взгляд был вполне однозначным. Палмер почувствовал, что не желает смотреть на нее с таким же выражением и не понимает до конца своих эмоций. «В конце концов, – подумал он, – Линго сидит рядом с нами».

Он посмотрел на Линго. В этот раз Линго взглянул на него в ответ. В его лице не было ни злости, ни ревности. Похоже, что его просто что-то забавляло. Палмер понятия не имел что.

– Я тебе нравлюсь, Джей? – спросила Робин. – Ты ведь не находишь меня уродливой, или глупой, или скучной?

– Что? Нет, конечно же нет. Почему вы… почему ты спрашиваешь? Конечно, ты мне нравишься, Робин.

Она мягко рассмеялась и снова уставилась на него, несколько раз выгнув и опустив брови быстрым, дающим многое понять движением.

Он понял вопрос, но не был уверен, как ответить на него. Более того, он не знал, как бы он хотел ответить на него, и это было еще хуже. Поэтому он решил сделать вид, что ничего, абсолютно ничего не произошло.

Линго сдавленно крякнул, как будто глухо засмеялся. Он посмотрел на Робин, пожал плечами и протянул ей руку.

Она пожала плечами в ответ, мило улыбнулась Палмеру, встала, подошла к креслу Линго и села ему на колени.

Линго засмеялся, чмокнул ее в нос и сказал:

– Ты теряешь обаяние, Робин.

– Да уж, не все падут к моим ногам, – сказала Робин, поцеловав его в ответ.

Палмер встал, смущенный и ошарашенный, подошел к книжному шкафу, где сделал вид, что заинтересовался одним из томов.

Через несколько минут Макс и Линда перестали смотреть друг на друга и, ни слова не говоря, поднялись из своих кресел. Макс подошел к Шэннон, что-то ей сказал, затем они вместе вышли из кают-компании.

Тем временем Линда прошептала что-то на ухо Ортеге, и они, взявшись за руки, тоже покинули комнату.

Палмер лежал смущенный, но благодарный за полученный урок на койке в своей каюте, которая в приятном смысле контрастировала с остальным кораблем: маленькое, простое помещение с койкой, столом и шкафом на замке, практически точно такое же, как любая другая каюта на любом корабле. Условия были спартанские, а значит, успокоительно знакомые.

День выдался тяжелым, с какой стороны ни взгляни. Чем больше он наблюдал поведение солариан, тем меньше хоть что-то понимал. В своей естественной среде обитания они были еще более странными, чем на Олимпии III…

Палмер покачал головой.

«Может, это просто группа гедонистов-дегенератов?» – подумал он.

Никогда раньше Палмер не видел столь невероятной роскоши на космолете, особенно идущем на такую опасную миссию. Это казалось практически преступлением.

«Разве я несправедливо рассудил? – спросил Палмер сам себя. – В конце концов, если говорить прямо, в чем цель аскетизма как такового?»

Но больше всего его волновало то, как солариане относятся друг к другу, если эти отношения вообще поддавались хоть какой-то систематизации. Иногда они казались почти что единой семьей… Однако, что это за разговоры о том, чтобы не спать в одиночестве… И что за нелепое противопоставление «нравиться» и «любить»…

И эта Робин.

«Как она смотрела на меня… – думал он. – Приглашение или… Я совсем уже ничего не понимаю. И Линго сидел рядом! Но ему совершенно не было дела… А затем внезапно они стали вести себя как женатая пара. А то, как Линда и Макс все время смотрели друг на друга, а потом встали и ушли с разными людьми. Это не поддавалось никакой логике».

Палмер не был наивным; он точно не проводил все свои ночи в одиночестве или же неизменно с той женщиной, которая многое для него значила. Можно было иметь серьезные отношения с женщиной или же непостоянные. И то, и то было вполне обычным, в зависимости конечно же от обстоятельств.

Но как можно было иметь что-то среднее?

Однако для солариан, очевидно, существовало нечто среднее между серьезными отношениями и случайными связями. Должны же быть хоть какие-то правила в соларианской культуре, хотя бы правила вкуса, однако Палмер никак не мог их уразуметь.

Это действительно сводило с ума. Он подумал, что ему гораздо проще было бы понять поведение шестерых дугов.

Ох, этот полет обещает быть очень долгим…

Палмер стоял в нерешительности у входа в кают-компанию. Рациональной частью своего разума он понимал, что нет ничего такого в том, чтобы столкнуться сейчас с Линго или Робин, однако его сознание настойчиво пыталось убедить его в обратном.

Он несколько раз отходил от двери в коридор. Внезапное чувство душевной боли, неприятная тоска сжали сердце Палмера, когда он зашел в кают-компанию. Солариане собрались вокруг странного эллиптического стола. Они живо общались, смеялись, шутили. Тесная группа единомышленников просто излучала тепло, в воздухе витал дух братской любви.

Палмер понял, что за неприятное чувство гложет его: одиночество и отчужденность. И зависть. У этих людей было что-то общее. Какое-то единение, пусть даже и не всеобъемлющее, то, что позволяло им проводить долгие недели путешествия на Дуглаар приятно и весело, не страдая от скуки или монотонного гедонизма.

У них были общие корни. У каждого была какая-то личная сцепка с другими пятью членами экипажа, и Палмер знал с определенной уверенностью, что если эта группа будет держаться вместе, то любое место в галактике будет для нее домом.

А он – профессиональный солдат, как бы это ни горько звучало, и у него не было дома. И хотя он чувствовал теплое притяжение соларианской группы, он не мог забыть ни на мгновение, что они были соларианами, пришельцами из далекой Солнечной системы, их мотивы и цели непонятны, а сами они не внушают никакого доверия.

Но все же…

– Ага, Джей, – сказал Линго, – это должно тебя заинтересовать. Очень увлекательная игра. Только посмотри.

Палмер подошел к эллиптическому столу. На поверхности стола лежали семь небольших горок песка разного цвета. Во всяком случае, ему показалось, что это был песок. А примерно в полутора дюймах над столом и горками песка простиралась прозрачная пластиковая плоскость.

– Что это такое? – спросил он.

– Стол для телекинеза, – ответила Робин Морель. – Настоящим талантом телепатов, как у Макса и Линды, обладают лишь немногие, однако у всех есть какая-то способность к телепатии, пусть даже неосознанная. Эта система позволяет среднестатистическому человеку опробовать свои скрытые пси-способности.

– Как это работает? – спросил Палмер.

– Поверхность стола практически свободна от трения, – объяснил Ортега, – а цветной «песок» – на самом деле очень мелкие шарики цветной стали, прошедшей микрополировку для максимального уменьшения коэффициента трения. Прозрачная плоскость закреплена на столешнице, и из-под нее выкачан воздух, поэтому над столом сформирован относительно неплохой вакуум. Следовательно, трение скольжения и сопротивление воздуха очень близки к нулю, что значительно снижает психокинетическую силу, которую нужно приложить, чтоб переместить «песок». И, конечно, отдельные шарики имеют очень малую массу. У меня, к примеру, вполне стандартное количество пси-энергии, но смотри! Буду работать с зеленой горкой.

Ортега напряженно уставился на столешницу. Палмер смотрел, онемев от изумления, как горка зеленых частиц начала выравниваться, пока не стала кругом толщиной в одну частицу. Постепенно круг начал меняться, и уже через несколько минут зеленые частицы сформировали очень приблизительные инициалы «Р. О.».

– Неплохо для новичка, – сказал Макс Бергстром, – конечно, мы с Линдой сделаем такое, даже если наши руки… то есть сознание… связать узлом на спине.

Внезапно красная горка начала двигаться, как будто каждая отдельная частица была очень энергичным маленьким насекомым. Через несколько секунд на столешнице сформировалось красное сердце.

Горка желтых частиц приняла форму стрелы, поражающей это сердце. Некоторые желтые частицы переместились на поверхность сердца и сложились в «М. Б. и Л. Д.»

– Ой, да неужели! – фыркнул Ортега, морща нос.

Все рассмеялись. Даже Палмер невольно усмехнулся.

– Давай, попытайся теперь ты, Джей.

– У меня ничего не получится…

– Не трусь!

– Ну… – нерешительно сказал Палмер, – что мне нужно делать?

– Просто думай о песке, – сказал Ортега, – попробуй синюю горку.

Палмер внутренне сжался и внимательно, даже немного неосознанно уставился на горку синих частиц. «Двигайся! Давай же, двигайся! – думал он. – Проклятый песок, давай, разравнивайся!»

Похоже, что ничего не происходило. Несколько отдельных частиц на вершине горки скатились к краям. Палмер усердно концентрировал внимание в течение нескольких минут. Возможно, по краям горки теперь и лежало больше частиц, чем когда он начал, и, возможно, горка стала чуть ровнее, но…

– Очень хорошо для первого раза! – воскликнула Робин Морель, когда Палмер наконец оторвал взгляд от стола.

– Неужели? – сказал он, не скрывая искреннего удовольствия.

Робин тепло улыбнулась ему.

– Это так, Джей, – сказала она, – многие люди в первый раз не могут сдвинуть даже одной частицы. Возможно, среди нас появился латентный телепат.

Палмер захихикал как мальчишка. Похоже, что эти люди действительно заинтересованы в нем совершенно искренне и бескорыстно. Может быть…

– Возможно, мы недооценивали Конфедерацию все эти годы, – сказал Ортега. – Вполне вероятно, планеты Конфедерации богаты талантами.

В доброжелательным тоне, которым это было сказано, не было и следов насмешки, но эти его слова совершенно испортили приподнятое настроение Палмера. Получается, что они действительно оставались соларианами и выполняли миссию, которая могла стать смертельной для Конфедерации человечества. Они лишили его оружия, и им совершенно нельзя доверять. Будет полным сумасшествием, наверное, даже предательством позволить себе стать частью этой группы, не важно, насколько привлекательными ни оказались плюсы.

– Что-то не так, Джей? – спросила Робин.

– А… нет… Думаю, пойду почитаю книгу.

Он отошел от солариан и направился к книжному шкафу. Бесцельно рассматривая книги, он ощущал на себе их взгляды, даже когда они продолжали свои пси-игры. Это было ужасающе неприятно и заставляло чувствовать себя чужаком еще больше. Даже казалось, что солариане давали ему понять, что во всем этом – его вина.

Но еще хуже было ощущение тех чувств, которые стояли за этими вскользь брошенными взглядами. Не раздражение, нет. Они испытывали к нему жалость.

Спать было решительно невозможно. Он нервно сидел на краю койки, растерянный, не знающий, куда себя деть.

Палмер чувствовал, что солариане предлагают ему что-то, но что – он не понимал. Говоря откровенно, он всем сердцем желал получить то, что они дают. Он вырос в цивилизации, которая воевала уже три века. Он был солдатом, и очень даже неплохим солдатом, как он подсознательно понимал. Он не мог вспомнить, что хотел в своей жизни чего-то еще, кроме солдатской жизни. Однако ему казалось, что чего-то в его жизни недоставало, об отсутствии этого чего-то он даже не подозревал, пока не встретил шестерых человек, у которых это было… пусть даже и непонятно что.

Но теперь эта миссия… Возможно, самая важная задача в истории Конфедерации. Чего на самом деле хотят солариане? У них действительно та же цель, что у Конфедерации, – выиграть Великую войну? Или же они просто хотят спасти Цитадель Солнца за счет всего остального человечества?

При других обстоятельствах он мог бы просто стать частью их группы, однако мог ли он действительно доверять им, не зная всей правды о целях солариан?

С другой стороны, возможно, что, став членом их группы, он смог бы узнать что-то. Что-то важное. В конце концов, если показать, что он им доверяет, станут ли они доверять ему?

Не станут, если только у них действительно есть что скрывать.

Это слишком сложно, чтобы так просто взять и…

В дверь постучали.

– Войдите, – сказал Палмер машинально.

На пороге стояла Робин Морель.

Она открыла дверь, зашла внутрь, села рядом с ним на койку. Затем долго вглядывалась в его лицо.

– Что-то тревожит тебя, Джей, – сказала она.

– Мы же не на увеселительной прогулке, – ответил он гораздо резче, чем следовало.

Он чувствовал неудобство от осознания того, что рядом с ним сидит очень привлекательная женщина.

– Я имела в виду нечто иное, – мягко сказала она. – Чувствуется какая-то враждебность между тобой и нами. Мы ее отчетливо ощущаем, наверное, и ты тоже. Без нее миссия пройдет гораздо лучше.

– Вы хотите, чтобы я вам доверял? А вы мне доверяете? Забрали у меня все оружие. И это вы называете доверием?

– Человек, вооруженный до зубов, тоже ведет себя не очень дружелюбно, – сказала Робин с легкой улыбкой.

– Что ж, в точку, – ответил Палмер, показав наличие чувства юмора. – Признаем тогда, что мы просто не доверяем друг другу.

– Нам не обязательно и дальше продолжать в том же духе.

– Не представляю, как что-то может поменяться, – сказал Палмер. – Я – офицер Конфедерации, вы – солариане. Мы были отрезаны друг от друга в течение трех веков, и совершенно не по нашей воле.

– Но мы же сражаемся против общего врага, не так ли?

– Сражаемся ли? – резко ответил Палмер. – Мы сдерживали Дуглаар своими кораблями и жизнями в течение трехсот лет. А чем занимались вы?

– Сражались на той же войне, только несколько иначе, – сказала Робин, тщательно подбирая слова. – Конечно, ты не сможешь полностью это понять, пока не станешь частью группы. Но почему бы тебе не попытаться?

– Попытаться сделать что? – сказал Палмер, уходя в оборону.

– Дать нам шанс. Мы люди, а не монстры. Мы хотим стать тебе друзьями. А если воспользоваться теми терминами, которые ты пока не в силах понять, мы хотим стать больше, чем друзьями.

– И что это значит? – спросил он с чересчур безразличным выражением лица.

Робин рассмеялась:

– Возможно, не совсем так, как ты меня понял, – сказала она, – хотя нет никакой причины тебе спать одному, если только пожелаешь.

– Мне казалось, что вы с Линго…

– Конечно, – ответила она. – Но мы не принадлежим друг другу. Человек – это не объект частной собственности, Джей.

– Ты хочешь сказать, что он не будет ревновать? У нас с ним не испортятся отношения?

– А с чего им портиться? Разве ты что-то отнимешь у него? Ему достанется меньше меня? Я же не люблю тебя так, как люблю Дирка. И он это знает. К тому же все останется в пределах группы.

– Ты так говоришь, словно это значит «все не выйдет за пределы семьи».

– В каком-то смысле да, – ответила она. – Группа очень напоминает… Хотя если ты никогда не был частью группы, то в полной мере объяснить тебе не получится. Да, в некотором роде это семья, но семья, в которой нет главы дома. Это отношения между равными – во всем! – людьми. И люди становятся частью группы, потому что хотят этого. Они могут иметь любые отношения на стороне, а внутри группы формируются свои отношения, как у нас с Дирком или как у Линды и Макса, которые гораздо ближе друг к другу. Да, это все часть одного большого гармоничного… Джей… чужаку это практически невозможно объяснить. Ты должен сам все прочувствовать.

Палмер ощутил привлекательность того, что она описывала, и не столько потому, что понимал ее слова (концепцию он улавливал смутно), а потому, как она это говорила. Освободить себя и стать частью группы – это будет, как он предполагал, сродни возвращению домой. Хотя у него никогда и не было дома…

А быть может, это вовсе не то, что они хотят, чтобы он чувствовал? Может, все это ловушка? Конечно, приманка была достаточно привлекательной…

– Что скажешь, Джей?

– Нужно переспать с этой мыслью, – ответил он.

– Переспать только с мыслью, совершенно одному? – спросила она, слегка улыбнувшись.

– Одному.