Никогда… никогда… никогда… ты никогда не убьешь меня, Баррон! Нет, нет, нет, никто не может убить Бенедикта Говардса, ваша честь! Я покупаю жизнь, ваша честь. Я отнимаю жизнь, ваша честь. Я покупаю ее силой жизни против сил смерти, ваша честь… я сделаю вас бессмертным, ваша честь! Баррон на стороне великого теневого круга, вот его и вините. Никто не может убить Бенедикта Говардса, ваша честь! Никто! Молод, силен и здоров – всегда! В кондиционированных залах власти – его залах! Молодые красивые женщины с бархатной кожей – всегда рядом! Везде! Лос-Анджелес! Даллас! Лас-Вегас! Нью-Йорк! Вашингтон! Всегда и везде, ваша честь!
Бенедикт Говардс беспокойно ходил взад и вперед по маленькой комнате, строил планы, бормотал угрозы себе под нос. Это была неуютная комната, не похожая на те, к каким он привык, но и на тюремную камеру она не походила. Все-таки на его стороне выступали лучшие адвокаты: «Мой клиент явно не в том психическом состоянии, чтобы в данный момент присутствовать на судебном заседании».
Видишь, Баррон? А тебе слабо? Слабо! Никто не сможет убить Бенедикта Говардса! Он молод, силен и здоров весь следующий миллион лет! Всегда так было, всегда так будет! Никакого электрического стула, никакой тюрьмы, только маленькая комната в больнице для буйнопомешанных, пока эти проклятые адвокаты с астрономическими гонорарами не найдут способ вытащить его отсюда. И у них все получится, они сказали, что все получится, они пообещали! У них есть все время мира, чтобы вытащить Бенни отсюда, весь миллион лет («Параноидальный бред…»), у него достаточно времени, чтобы воспитать адвокатов так, как ему нужно («Навязчивые идеи… странные галлюцинации»). Если потребуется, Говардс селекционным путем выведет целую отдельную породу этих лизоблюдов («Неспособен ясно выражать свои мысли… помещен в психиатрическую лечебницу до тех пор, пока не сможет предстать перед судом»). Путем контролируемых мутаций он создаст себе новых адвокатов, лучших адвокатов, абсолютных адвокатов, способных снять с него все эти тупые обвинения в убийствах, и тогда Бенедикт Говардс сможет уйти отсюда, и все будет о’кей.
Бенедикт Говардс сошел с ума! Какая хохма! Хохма для Джека Баррона, сенаторов, представителей, президента, ваша честь. Да вы же лох, ваша честь. Мне даже не нужно покупать вас, ваша честь. Вы могли бы жить вечно, ваша честь, но вы лох, вы сделали только то, что от вас хотели мои адвокаты, вы хотели посадить меня на электрический стул, заключить в великий теневой круг, но круг не сомкнется на мне, покуда мои адвокаты сдерживают его, а они будут сдерживать его еще миллион лет.
Все, что им нужно сделать, это снять обвинение в убийствах, и на следующий день я уйду отсюда, потому что я не сумасшедший. Бенедикт Говардс – самый разумный человек в мире, разумнее всех, лучше обычного человека, бессмертный, как бог…
Говардс ходил по комнате, думая: «Я платил хорошие деньги за комнаты похуже, чем эта, в старые времена, когда не мог себе позволить ничего лучше, и это неплохая сделка, глупое правительство платит за аренду этого помещения. Поживу тут, а тем времечком адвокаты снимут обвинение в убийствах… И тогда я перестану притворяться и заявлю, что я в здравом уме, это самая легкая вещь на свете, потому что я… я самый здравомыслящий человек на свете, никогда не рождалось никого более здравомыслящего, чем я… Да, номер неплохой, вид красивый, кровать неплохая, еду подают в номер, завтрак, обед, ужин в постель, когда захочу. И здесь даже есть телеви… здесь даже теле… здесь есть т-те…»
Говардс замер. Так, не нужно об этом думать! Но не выходит об этом не думать. Стоит только подумать, и ублюдок включается сам, без его на то спроса! Джек Баррон! Чертов Джек Баррон – это он все подстроил! Это он распорядился, чтобы телевизор включали просто так, без спроса. Каждый раз, когда Говардс забывал, что не нужно думать о такой штуке, как телевизор, она сама включалась, эта штука… внутри, в нем самом… не нужно о ней думать… это совершенно нежелательные мысли…
Но Бенедикт Говардс понял, что уже слишком поздно. Он думал об этом, он думал о телевизоре, вмонтированном в стену так высоко, что он не мог до него дотянуться, не мог разбить черное окно, за которым хитро ухмылялся Джек Баррон, следя за ним, всегда за ним наблюдая, бессмертный, как и сам Говардс. Он будет рядом всегда – и всегда будет смотреть! Смотреть, смотреть, смотреть! Глазами! Глазами!
И глаза Бенедикта Говардса поднялись сами, чтобы устремить взгляд на экран поганого телевизора: ему тоже нужно было смотреть, ему нужно было быть начеку с этим чертовым Джеком Барроном, вечным шпионом! А Баррон бессмертен (я сделал его бессмертным, я не могу избавиться от него, и он на стороне великого круга теней, я должен следить за ним, я не должен поворачиваться к нему спиной).
Бенедикт Говардс погрозил кулаком экрану. Ему пообещали убрать эту гадость, когда он впервые попытался взобраться на стену и разбить аппарат. Но они лгали! Лгали!
– Будь ты проклят, Баррон! Я доберусь до тебя, я убью тебя, я куплю тебя! Ты слышишь это, Джек Баррон? Я твой хозяин! Я купил тебя с головы до пят!
Но ухмыляющееся лицо, горящее на стеклянном экране и обжигающее его сетчатку, ничего не говорило в ответ, ограничиваясь улыбкой – этой проклятой лукавой улыбкой. У него были темные круги под глазами, черные, темные, глубокие, это же лицо из великого круга теней, великого замыкающегося круга смерти…
Говардс отшатнулся назад, почувствовал, как край кровати ударил его в спину, упал плашмя на нее, почувствовал, как трубка, вставленная ему в нос, в горло (когда они успели? откуда взялись?), душит его. Жизнь потекла из его тела по трубкам в пластиковые бутылки – в светящиеся приемники жизни на экране – в лицо Джека Баррона, лукаво смеющегося над ним – потекла прочь, оставляя его, заработанная таким тяжелым трудом, текла-текла-текла прочь, оставляя навсегда…
– Не-е-е-е-е-ет! – надрывно завопил Говардс. Он мог кричать так очень-очень долго, часы напролет. – Я умираю, умираю, умираю…
Звук шагов снаружи – снова человек со шприцем: шприц полон сна, тьмы, шприц полон теней из большого смеркающегося круга тьмы с лицом Джека Баррона в самом центре, как в рамке. Жизнь утекала, оставляя его навсегда… навсегда… навсегда…
– Я не сумасшедший! – кричал Говардс. – Я не сумасшедший! Я не сумасшедший! Я умираю… Я не хочу умирать, я не хочу, я не хочу… Не дайте ему убить меня! Сделайте что угодно, молю, я вам заплачу, только не дайте мне умереть!..
Лукас Грин толкнул видеофон через стол и потер усталые глаза. «Малкольму Шабазу сейчас не лучше, – подумал он. – Да и кто будет нынче сидеть в покое? Парень тоже решил попробовать стать президентом… это уже какой черный кандидат по счету, четвертый или пятый? Все хотят помериться силами. Как говорят китайцы, когда на вентилятор плещется дерьмо: «Мы живем в интересное время».
Пока сложно предсказать, что ждет дальше. Когда Джек торпедировал Говардса, все дерьмо страны выплеснулось на вентилятор. Эдди-Претендент обеспечил себе «обычную» кандидатуру от Демократической партии, если такая еще существует. «Демократы за Фонд» были изгнаны из партии с позором, объединились в новую клику и, конечно же, выдвинули своего кандидата. А тут еще и Шабаз, и даже старик Уизерс вернулся в строй – и, кажется, у республиканцев намечается раскол… Однако с Джеком в качестве кандидатуры и в спарке «Социальная справедливость и Великая Старая Партия» мы, скорее всего, одержим победу. Но букмекеров ждут горячие деньки! О да, мы живем в интересное время. Но, по крайней мере, у нас есть такой же шанс, как и у других, на победу, когда придет время ширнармассам молвить свое веское слово.
Грин вздохнул. «Президент Джек Баррон, – подумал он. – Вице-президент Люк Грин… Ну-ну, выше нос, негритос! Ты с самого начала знал, что это – потолок, выше тебе уже не прыгнуть. Даже в качестве Номера Два ты будешь чертовски хорош».
Он подошел к окну и приложил темный разгоряченный лоб к стеклу. В неверном свете миссисипского вечера собственное отражение не казалось ему слишком темным. «Белый негритос, – подумал он, – та еще, конечно, умора… Если б негритос мог быть белым, это был бы уже не негритос! С другой стороны, времена меняются. Я ведь именно потому всю эту аферу с Джеком и затеял. Где Белый Негритос – там и Черный Белозадый… Черный Белозадый в Белом доме, каково, а? Эх, мечтать не вредно, конечно; но лучше не мечтать, а заниматься насущными делами. У «Борцов за социальную справедливость» уже есть свой кандидат – Жук Джек Баррон собственной персоной, – и кожа у него правильного цвета».
«Да ладно тебе, мужик, – тут же пожурил себя Люк, – ты забыл, зачем вообще подался в политику? Ты, как рыба-лоцман, чуешь смену течений нутром. В последнее время, правда, что-то зажрался на своем посту – отхватил кусок и успокоился, и чутье подрастерял. А меж тем старая партия в картишки завершилась – грядет новая. И кто знает, может, в эту раздачу нам подкинут лишних тузов. Где бы мы были без Джека, так или иначе? Какие бы блага он ни получил – он это заслужил. И какой ценой… Бедолага Джек – теперь он бессмертен, а Сара мертва, и он один такой в своем роде, если не считать запертого в дурке Говардса. Не завидуй Джеку Баррону, мужик! Может быть, теперь он самый настоящий Белый Негритос – в том единственном смысле, какой имеет значение: быть черным – значит, быть чужаком на чужой земле… ну, то есть – одиноким… а кто сейчас более одинок, чем Джек?»
Люк Грин содрогнулся при мысли о том, что этот человек, его друг, будет жив – если доктора Менгеле, прикормленные Бенни Говардсом, не дали маху, – много веков спустя… когда сам он уже превратится в прах. Может, конечно, найдут нормальный способ сделать человека неподвластным смерти, да только когда это еще будет – успеют ли? Так или иначе, в ближайшем обозримом будущем – кто сможет быть похожим на Джека, кто сможет видеть то, что видит он, и переживать о том, о чем он переживает?
Да, попробуй теперь посмотреть ему в глаза и сказать «дружище» без запинки!..
Джек Баррон покрутил между пальцами «Акапулько Голд» и замешкался у двери офиса. «Полегче, Джек, дитя мое, – думал он, глядя на сигарету, – не больше одной в день, и, кроме того, перестань вынашивать печаль и взгляни в лицо реальности. Не получится у тебя, как бы ты ни хотел, испытывать Weltschmertz в течение следующих десяти тысяч лет… Но есть много вещей, которые я хочу забыть – и никогда не должен забывать. Сара… Я никогда не забуду Сару».
Вот, значит, как? Никогда. Это слово приобрело совершенно новый смысл – как и все остальные, если взглянуть на мир новыми глазами. Глазами, что так и останутся молоды – и каждое утро будут видеть мир так, будто ничего не изменилось со времен мальчишества: некуда спешить, ведь вся жизнь еще впереди… Каким станет Джек Баррон в будущем, если проживет тысячу лет? Тысячу лет – совсем один, один в своем роде…
Нет, это старомодный образ мыслей. Мышление краткосрочника. Рано или поздно будет достигнуто бессмертие для всех и каждого – нормальное бессмертие, ради которого никого не придется убивать. Теперь, когда общественность в курсе и законопроект общественной гибернации будет принят независимо от того, кто станет новым президентом, – пусть только попробует не подписать, гад, это же все равно что совершить публичное харакири, – дороги открыты всем, желающим исследовать вопрос. Никаких монополий. Так что, поздно или рано, все станут такими, как Джек. Покамест можно посидеть в сторонке, понаблюдать за кутерьмой. В сторонке, в одиночестве. Ведь у Джека есть все время мира. Между тем…
«Между тем, похоже, я по уши в политике, по крайней мере до выборов – пришлось идти на условия Морриса, чтобы сохранить шоу. Но, стоит признать, ситуация сложилась презабавная – сорок семь кандидатов в президенты, все носятся и кудахчут, как окаченные водой куры… хорошая встряска для этой страны, давно бы так! И кто знает, может быть, я смогу победить… и тогда старые-добрые Соединенные Штаты Америки получат хороший пинок под зад. Но не так, как представляют себе Люк и его новые друзья… Ох, Люк, какие они тебе друзья! Я хотел бы победить только для того, чтобы ублюдок Моррис увидел, что такое социальная справедливость по мнению Жука Джека Баррона. Как только в Белом доме появится Черный Президент – пусть даже мы его черным ходом проведем, – вот тогда-то наступит гребаная социальная справедливость. Ох, политика! Политиканы! У них, этих лишенцев, даже чувства юмора нет. Верят, что слепили из меня выигрышный образ – и что я стану марионеткой в их руках, и что после выборов всяк прохиндей-республиканец будет меня за ниточки дергать из-за кулис. Ребята! Если я взаправду выиграю, я сразу же после инаугурации, в первый же, мать его, день, хорошенько всех разжучу. Вообразите заголовки: ДЖЕК БАРРОН УСТУПАЕТ ПРЕЗИДЕНТСКИЙ ПОСТ ВИЦЕ-ПРЕЗИДЕНТУ ЛУКАСУ ГРИНУ! Черному вице-президенту Лукасу Грину! Да, вот тогда-то, надеюсь, все эти снобы поймут, каково это – играться с имиджем чемпиона-тяжеловеса. Размашистый шлепок по обвисшей щеке этой страны – именно то, что нужно. Пусть четыре ближайших года в Белом доме посидит Черный Президент. Возможно, он даже всем понравится, и его переизберут».
Поживем – увидим… а пока что…
Он открыл дверь, вышел в холл и встал рядом со столом Кэрри Дональдсон. Кэрри подняла на него настороженные глаза.
– Мистер Баррон?.. – спросила она.
«Почему бы и нет? – подумал Джек Баррон. – Ты весь изранен, но вдруг раны заживут? Кроме того, ты кое-что должен этой цыпочке. В постели она что надо – ты ведь не забыл?»
– Пойдем пообедаем, Кэрри? – предложил он. – Сегодня у меня выходной, так что ты тоже свободна. Как насчет отдохнуть на пару?
– Довольно странно слышать такое предложение от тебя… Джек.
Баррон рассмеялся. «Приятная девчонка», – подумал он.
– Мне нравится слышать, как ты зовешь меня «Джек». Делай так почаще – и у меня для тебя найдется много интересных предложений, обещаю.
– О, Джек… – сказала она, взяв его за руку, и вместе они вышли из кабинета.
«Просто еще одна девушка в череде многих, и ничего больше? – задумался Баррон. – Или что-то более серьезное? Какая разница – ну правда, какая теперь разница, – продлится ли наша с ней история ночь, неделю или сто лет?»
Ему вдруг показалось, что совсем не имеет значения, что произойдет через минуту, год или век. Не все так плохо – пусть даже он пока не научился думать о Саре без сильнейших душевных мук. Зато он стал понимать, что времени ему теперь хватит на то, чтобы залечить даже самые глубокие раны… сыграть во все игры, в какие хочется, столько раз, сколько ему захочется… стать именно тем, кем ему всегда хотелось, а затем – кем-нибудь другим. Время найдется теперь для всего…
…ведь у него теперь есть все время мира.