•

Сара

Нет! Этого не

может быть, Сара,

ты не умерла, не упала

с высоты двадцати трех этажей

и не лежишь там, внизу, разбившаяся, в

луже крови… САРА! НЕТ! ЗАЧЕМ, О ЗАЧЕМ

ЗАЧЕМ ТЫ ТАК ПОСТУПИЛА СО МНОЙ, САРА!!!

«Зачем ты так поступила со мной…» Грязность, крайняя эгоистичная грязность мысли вернула разум Джека Баррона к реальности из наркотического оцепенения, охватившего с головы до пят и призывающего рухнуть наземь и выть, скулить, как умирающая собака.

Падая, видеофон показал ему кусочек беспросветно черного неба. А потом экран погас, и сообщение на нем известило: вызов завершен. Слепо нащупав «Акапулько Голдс», Джек сунул сигарету в рот, запалил и судорожным, глубоким вдохом вобрал в себя сладкий дым.

Зачем ты так поступила со мной… ох, черт тебя подери, Баррон! Зачем ТЫ так с ней поступил??? Сволочь! Бессердечный ублюдок! Сара! Сара!!! Ты же не… ты…

Он бичевал себя, представляя ее глаза: глубокие, как омуты, широко распахнувшиеся для него впервые, блестящие глаза девочки-подростка, лежащей с ним в одной постели на пыльном чердаке в Беркли («мой герой!»), темные и холодные глаза, сверлящие насквозь и велящие «Поди прочь!» в тот день, когда они расстались, глаза невыразительные, будто бы отчужденные, когда состоялся их разговор прошлой ночью (последней ночью! Мы с Сарой были вместе в последний раз и провели это время, будто чужие друг другу люди!), бедные, потерянные глаза, похожие на окна с видом на кислотные джунгли… Он видел, видел, как отчаяние разрастается в ней, и все, что мог, – ворчать в гребаный видеофон, пока взгляд ее становился все безумнее и безумнее, по мере того как ее все глубже и глубже засасывало в кислотный кошмар, глаза, обращенные в ничто, в водоворот ЛСД-безумия – и все, что ему осталось, – смотреть в этот сраный экран, пока она летела вниз… бедные безумные глаза человека, потерявшего все ориентиры… и он ни хрена не мог сделать – только смотреть, как она летит вниз!

Сара, Сара, Сара… Нет больше Сары, никогда больше не будет другой такой Сары. От Сары осталась дыра, проем в ночном небе, откуда веет черным ветром, и ничто не закроет эту дыру, никто не заполнит ее собой – ни сейчас, ни через миллион лет, а у него ведь будет этот миллион лет, миллион лет без нее, миллион лет воспоминаний о том, как она падает с крыши, миллион лет, чтобы прочувствовать правду о том, что это он убил ее…

Ну погоди же, жалобно заблеял голос прагматичного Жука Джека Баррона, довольно-таки растерянного в этот безумный миг. Ну не надо так… Ну да, ты виноват, но не вся же вина лежит на тебе, правда ведь? Правда ведь??? Это все чертова кислота! Запрети ее, продвинь массам закон о запрете вообще любых наркотиков! Только это ты и сможешь сделать, а чтобы спасти ее, ты ничего не мог сделать, правда же? Бедная Сара сошла с ума, вернулась к старым хреновым привычкам от горя и стресса, и посмотрите-ка, что вышло, правда же???

«Нет, – отрезал другой, безжалостный голос. – Нет, неправда. Она сделала это, чтобы спасти меня, – она так сказала. Чтобы освободить меня, сделать снова одиноким ковбоем, героем-большевиком, которым я никогда на самом деле не являлся… чтобы спасти меня, но от чего? От жизни? От забот? Возможно – мне уже все по барабану. Сара! Ты не только себя убила – ты и меня прикончила. Ты забрала с собой все лучшее, что было во мне. Мое нутро ты зацепила в полете и вырвала с корнем, и ничего живого не осталось – вытекла вся кровь, высыпались все органы… там теперь одни проводки, электрические цепи, маленькое транзисторное радио, черт бы его побрал. Я даже плакать не могу… ты мертва, и ничего нет. Тебя убило не то, что я сделал, Сара, а то, кем я являюсь. Убийца… вампир, живущий кровью детей… хотя, даже не это, правда, Сара? Не это, а мое поражение перед Говардсом. Ты просто поняла, что я и правда стану ему подыгрывать. Я продался. Мое тело перестало быть моим, моя душа – тоже. Не ты убила меня, не я тебя убил – мы и так оба вернулись из Колорадо ходячими мертвецами. Мы умерли, как только поняли, что больше не можем даже касаться друг друга, прошлой ночью нас обоих убил этот чертов Говардс. Он убил нас обоих и сделал бессмертными, разве это не хорошая шутка? Сара… Я не в силах плакать по тебе, у меня больше нет слез. Но… я могу убить ради тебя, детка, я могу убить этого чертового Говардса! О да, я могу убить его за тебя, конечно! Я все еще могу ненавидеть его, конечно! Может быть, ты поступила глупо, но правильно, потому что теперь-то я точно сделаю то, что хотел, чего ты хотела, чего хотят сто миллионов глупых ублюдков у экрана. Конечно, я устрою всем шоу – такого вы еще не видели! Хотели геройства? Получите! Уверен, вам не понравится! Пора показать наивным, раз и навсегда, как обстоят дела на самом деле… У меня же в руках сенсация – я что, не воспользуюсь ей?»

Зазвонил видеофон. Баррон принял вызов, и на экране появилось лицо Винса Геларди – пепельно-серое, ошеломленное, – и Баррон понял, что Винс знает еще до того, как Винс пробормотал:

– Джек… только что звонили из полиции… Сара…

– Я видел, как все это произошло, Винс, – просто сказал Джек, решив избавить Винса от лишних слов. – Ничего не говори. Даже не говори мне, что сожалеешь. Я знаю. Я все и так знаю.

– Джек… Извини, что вынужден напомнить… но у нас эфир через девять минут. Я тут пытаюсь достучаться до руководства телекомпании, чтобы пустили запись какого-нибудь старого эфира, и…

– Не нужно этого, – отрезал Джек. – У нас будет шоу этим вечером. Ради Сары! Шоу должно продолжаться, что бы ни случилось!

– Джек, тебе не обязательно…

– Не обсуждается! Нас ждет веха в истории американского телевидения. Увидимся в студии, Винс. И спасибо тебе за все хлопоты, друг.

– Джек, – сказал Винс Геларди, чье лицо было серым и бесцветным, слишком реальным, чтобы казаться реальным в волшебном царстве сетевого телевидения, в будке за стеклом диспетчерской. – Послушай, тебе не обязательно выходить в эфир. Я получил сообщение от начальства, они не против проиграть запись прошлого месяца, если ты… ну…

Джек Баррон сел в белое кресло перед черным занавесом с психоделическим фоном, взглянул на оператора – он ни разу не замечал присутствия этого парня во время эфиров, – и заметил, что телесуфлер включен и ведет отсчет: «3 МИНУТЫ». Оператор таращился на Джека с белым лицом. Атмосфера катастрофы, казалось, распространялась на всю студию.

И это его раздражало. Руководство телекомпании, будь оно проклято… ведет себя так, будто этим гадам взаправду кого-то жаль! Будто их действительно волнует, что я чувствую к Саре! Сейчас они наверняка прикрывают тылы: «Ну, если этот тип выйдет в эфир после того, как узнал, что его баба умерла, наверняка напортачит… рейтинги упадут, люди будут над нами смеяться… кто знает, что сейчас у этого дурачка Джека на уме. Винс, скажи нам, он готов выйти в эфир, без шуток? Прощупай ситуацию хорошенько! Черт, если мы выпустим запись в эфир, не анонсировав такой расклад заранее… после того, что Джек показывал последние несколько недель… ох, плакали наши рейтинги!»

«Что поделать, – думал Джек, – таков шоу-бизнес. Шоу должно продолжаться, и так далее. Но почему шоу должно продолжаться? Ни для кого не секрет: если бы его прервали, зрители могли бы поверить, что за образом Джека Баррона скрывается всего лишь такой же человек, как они, и это стало бы разочарованием для большинства. Достаточный повод хоть как-то собраться с силами». Однако Джека разозлило, что студийные боссы поставили на нем крест заочно. «Шоу должно продолжаться, несмотря ни на что» – конечно, это бред, но что не бред в этом мире? «Шоу должно продолжаться», и господа Важные Шишки вскоре будут таращиться на свои рейтинги с благоговением – потому что грядет Ночь Камикадзе, Величайшее Шоу в Мире, Абсолютный Цирк, где на арене – две полноцветные восходящие звезды политической игры, два аса, готовых разорвать друг дружку на куски.

– Довольно, Винс! – сказал Баррон, осаживая его голосом, точно кнутом. – Я выйду в эфир, и нас ждет такое шоу, какого еще никто не делал. Оставайся в одной упряжке со мной, держи меня в эфире любой ценой, что бы я ни вытворял. Поверь мне, я знаю, что делаю. Если ты перекроешь мне кран и поставишь мнение трусливых собак из руководства выше мнения меня, твоего дорогого брата по духу, а не по крови… клянусь, я тебя уволю и урою.

– Эй, чувак… – обиженно протянул Винс. Надпись на телесуфлере мигнула – до эфира осталось две минуты. – Что за разговоры? Вперед! Это твое шоу!

– Извини, Винс, я не хотел тебе угрожать, но мне нужно убедиться, что ты на моей стороне и что ты позволишь мне выйти в эфир, несмотря ни на что, и к черту телекомпанию и весь совет ее гребаных директоров, – пояснил Джек. – Мне предстоит совершить нечто более важное, чем просто провести программу, – и я должен знать, что ты мешать мне не станешь. Пришло время перейти к делу, чувак: на кого ты работаешь – на телекомпанию или на меня?

– Где я был восемь лет назад? – ответил Геларди, все еще обиженный. – Ты – лучший в своей области. Ты и есть это гребаное шоу, Жук! Это твое творение – не мое и не ребят из руководства. Не нужно меня о таком спрашивать. Ты знаешь не хуже меня, что я работаю на тебя.

– Ну, тогда по коням. Звони Бенни Говардсу… и не волнуйся, я гарантирую тебе – этот мудак ответит.

«90 CЕКУНД» – сообщил телесуфлер.

– Ты позвонишь первым?

– Сегодняшний вечер – особенный. Премьерный, я бы сказал. Пробуем новый формат.

Геларди пожал плечами, и на его лицо вернулось подобие улыбки:

– Кого поставить в резерв, если вдруг что-то пойдет не так?

– В этот вечер – никаких резервов. Работаем без них. Только Говардс и я, баш на баш.

Винс посмотрел на него странно, испуганно, затем слегка ухмыльнулся и повернулся к видеофону. «30 секунд» – торопил телесуфлер.

Ожидая, Баррон неподвижно смотрел на серо-зеленое лицо монитора. Он чувствовал пустоту внутри себя, в сырой пещере, населенной призраками, и экран действовал сейчас на него почти гипнотически; у Джека создалось впечатление, что его внутренняя пустота выходила навстречу пустоте экранной, чтобы слиться с ней, образовать устойчивый канал в какой-то другой мир. Во Вселенной будто ничего и не осталось больше, кроме экранчика и электрической цепи, питавшей его. Даже телевизионная сеть, логически выступавшая главным выходом к сотне миллионов других экранов, казалось, не существовала. Только он, Джек – и электронно-лучевая трубка.

И вот экран явил его имя – красные буквы (намеренно грубые, имитирующие стиль уже традиционного граффити «Янки, вали домой» на стенах в Мексике, Кубе, Каире, Бангкоке, Париже) всплывают на простом темно-синем фоне. Грубый закадровый голос прозвучал поверх недовольных воплей:

– Все достало так, что жуки перед глазами пляшут?

Монтажная склейка – камера рыщет поверх голов студентов, слушающих какого-то очередного агитатора Народной Америки, баптистского проповедника; поверх голов солдат в шеренге и плачущих матерей, поверх прирожденных неудачников, кучкующихся перед двухдолларовым игровым автоматом.

А грубый голос продолжил – цинично-обнадеживающим тоном:

– Тогда прижучь Жука Джека Баррона!

«ГОВАРДС НА ЛИНИИ», появилось сообщение на суфлере, и почти одновременно с ним его лицо появилось на экране. Небывало реальное. Будто бы даже слегка расслабленное – хотя внутри он был безумно напряжен, весь звенел, как туго натянутая струна.

– С вами Жук Джек Баррон, – произнес Джек, чувствуя, как шевелятся его губы, и видя, как эти шевеления с небольшим отставанием дублирует изображение перед ним. – И этим вечером нас ждет совершенно особенное шоу. Дорогие телезрители, вы уже не первый год, будучи разжучены каким-нибудь жизненным обстоятельством, звоните в эту студию – и я служу вам незримой рукой, протянутой к рукаву дорогого пиджака какой-нибудь важной шишки. Но этим вечером все будет немного иначе. Сегодня вечером основательно разжучен я сам. Значит, время послушать, что я могу сообщить вам, дорогие телезрители. – Он придал своему лицу неопределенно-недружелюбное выражение. Пусть Бенни пока попотеет. Пусть не понимает пока, по какому льду ходит, покуда не провалится в студеную водичку по шею. И да будет его черный умишко выпотрошен перед камерой. – Итак, сегодня вечером мы выясним о криогенной спячке, предлагаемой Фондом бессмертия человечества, нечто такое, чего пока не знает никто. Уже становится доброй традицией часто упоминать Фонд в наших выпусках – и те из вас, кто думает, что это просто совпадение, будут разочарованы сегодня. Уверяю вас, равнодушным не останется никто. Так что слушайте внимательно… и знайте: когда разжучен сам Жук Джек Баррон, клочки летят по закоулочкам. – Он опустил голову, собирая глазными впадинами тени, превращая собственное лицо на экране в хитрую маску божества-трикстера, и добавил: – Без лишних преамбул – у нас на линии сам мистер Бенедикт Говардс, основатель Фонда бессмертия человечества.

Подав сигнал Винсу дать ему три четверти экрана, он подключился к видеофону номер один – и в углу появилось лицо Бенедикта Говардса, обрамленное гиперреальным образом Баррона, полноцветным и грозным. «Ты сегодня играешь на моем поле, Бенни, – подумал он, – и на этот раз я пойду до конца, и ты увидишь, к чему привели все твои грешки».

– Это Жук Джек Баррон, мистер Говардс, и сегодня вечером мы собираемся докопаться до сути, чтобы узнать всю правду о… (Джек нарочно сделал паузу и выразительно, с очень рассчитанной хитрецой улыбнулся, увидев, как Говардс на мгновение застыл в испуганном ступоре, и потом резко сменил курс)… о законопроекте, передающем вашему Фонду право монополизировать сферу сохранения человеческих тел в состоянии гибернации.

И он видел, как лицо Говардса тает, как желе, все напряженные мышцы расслабляются с вялым мгновенным облегчением, оставляя Бенни беззащитным перед следующим ударом.

– Хорошо, – неловко сказал Говардс. – Пришло время наконец развеять все эти нелепые слухи о моей во многом благотворительной организации.

Баррон улыбнулся, дважды нажал левую педаль, и Винс выдал Бенни половину экрана.

– Не волнуйтесь, мистер Говардс, – сказал он. – Когда этот эфир подойдет к концу, мы определенно все развеем. – И Говардс снова напрягся, осознав скрытую за этими словами двусмысленность. «Потей, ублюдок, потей, – подумал Баррон. – То ли еще будет».

– Итак, давайте поговорим немного о законопроекте о монополии на спячку, – сказал Баррон; он увидел, что снова заставляет Говардса проходить через серию настроенческих метаморфоз: напрягся-расслабился, напрягся-расслабился, из положения 1 – в положение 2, как рубильник. – По сути, этот закон обеспечит вашей, как вы метко подметили, «во многом благотворительной организации» полную монополию на гибернацию, верно? Ни одна другая организация не сможет легально замораживать тела американских граждан – и Фонд, заручившись полной свободой действий в правовом поле, сможет насаждать законы сам, так?

– Конечно же нет, – сказал Говардс, хватаясь за заранее приготовленный в Колорадо шест для прыжка. – Скорее, Фонд станет предоставлять коммунальную услугу, такую же, как телефон или электричество. Да, это будет монополия, но согласитесь – поставщики коммунальных услуг подчас только и могут работать, как монополии… но монополии, что строго подотчетны федеральному правительству и блюдут общественные интересы.

«Думаешь, какой я молодец, да, Бенни? Все, как и договаривались. Но погоди-ка… в программе возможны небольшие изменения».

– Ну, мне все это кажется разумным. Надеюсь, и вам, дорогие зрители? – спросил Джек у незримой аудитории, и образ Говардса на экране ухмыльнулся, как бы констатируя: «Ну вот, наконец-то ты у меня в кармане». Баррон заставил себя ответить на эту ухмылку неким услужливо-подобострастным кивком, почти чувствуя присутствие Говардса здесь, в этой студии, во плоти. – Надеюсь, и вам. Но, думаю, пришла пора откровенно ответить на один смущающий вопрос… почему ваш законопроект столкнулся с неоспоримыми трудностями в Конгрессе, мистер Говардс? Почему его почти что блокируют? Знаете, в чем, по моему мнению, проблема, мистер Говардс?

– Скажите мне, мистер Баррон, – осторожно произнес Говардс. «О да, преамбула вроде как безобидная, Бенни, – но ты знаешь, что этого в твоем сценарии не было». Джек подал Винсу знак педалью дать рекламу через пять минут. Нельзя выпадать из регламента.

– Ну, я думаю, что есть небольшая семантическая путаница, вот и все, – сказал Баррон настолько мило и невинно, что Говардс учуял запашок сарказма – и страх закрался в его взгляд. Слишком тонкий маневр для этого мастодонта. Публика конечно же все заметила – Джек в этом не сомневался. Может, и не все сто миллионов человек у голубых экранов… но миллионов семьдесят-восемьдесят – точно. Этого вполне хватает.

– Что подразумевается под «семантической путаницей», мистер Баррон? – в пассивно-агрессивном тоне осведомился Бенедикт Говардс, и Джек почувствовал, как мало-помалу теряет контроль над собой, выходит в режим берсерка.

Но его публичный образ на экране мило, доброжелательно улыбался.

– Ваш законопроект застрял, потому что он неважнецки написан, вот почему. Ужасно много сложного текста… хотя все должно быть просто и понятно. Целые «подвалы» разных пунктов и подпунктов… иной раз довольно сложно понять, что за ними кроется. – Тут Джек извлек из-за отворота пиджака сложенный пополам пустой лист бумаги, прибегнув к очень старому грязному трюку Джо Маккарти. – Итак, мистер Говардс, – сказал он, поднося эту «липу» к монитору с лицом Говардса, принявшего очень обеспокоенный вид, – почему бы нам с вами не разобраться во всем прямо сейчас и объяснить сложные моменты всей нашей аудитории, сотне миллионов американцев? Возможно, так ваш законопроект будет принят быстрее. Почему бы не разогнать весь этот туман? – Он сделал выверенный, беспощадный акцент на последнем слове – и дал знак Винсу отдать ему три четверти экрана. Говардс тут же превратился в испуганного гномика, зажатого в углу. Джек вдруг понял, что для всей его многомиллионной аудитории происходящее на экране было реальностью – чем-то куда более реальной, чем сама их жизнь. Миллионы людей по всей стране разделяли один и тот же опыт, непосредственный и чувственный; история разворачивалась у них на глазах – и пусть даже это сказочка, имеющая смысл лишь на экране. Странная стылая дрожь сотрясла Джека, когда он впервые ощутил за собой уверенность в беспрецедентной силе, связанной с его изображением на экране.

«4 МИНУТЫ» – сообщил телесуфлер.

Джек превратил свой образ в стальную маску инквизитора, но говорил мягко и невинно, взращивая на контрасте гештальт неотступной кары:

– Так-так, что тут у нас… посмотрим. Согласно этому законопроекту, комиссия из пяти человек будет собираться, назначаться и даже распускаться по единоличному усмотрению президента страны. Забавная оговорка, вам не кажется? Похоже, комиссия будет полностью подконтрольна одному президенту, и тот сможет назначать кого хочет, когда захочет…

– Человеческая гибернация – комплексная проблема, – сказал Говардс, защищаясь, как сорванец, пойманный на краже варенья. – Если бы члены этой комиссии были назначены на определенный срок, они рисковали бы допустить ошибки, которые невозможно было бы исправить годами. И в этом случае на кону стоят человеческие жизни.

– Уверен, Фонд бессмертия человечества с величайшим уважением относится к, эм-м… человеческой жизни, – сказал Баррон, когда телесуфлер просигнализировал: «3 минуты». – Но вот что еще интереснее – этот подпункт, передающий означенной комиссии неделимое право «обсуждать и выносить решения о целесообразности всех операций, проводимых в любой рассматриваемый момент времени Фондом, или тех операций, что будут проведены Фондом впоследствии с целью продления человеческой жизни». Говоря простым языком, это означает, что Комиссия будет действовать независимо от Конгресса и фактически будет иметь право принимать собственные законы в области, гм, продления человеческой жизни.

– Ну, э-э… разве это положение не отвечает на самый первый ваш вопрос? – с видом умника спросил Говардс, стараясь держаться предельно невозмутимо (получалось так себе). – Не в обиду Конгрессу, но иной раз он слишком медленно реагирует на новые вызовы. Ну, скажем… допустим, однажды мы разработаем технологию бессмертия. Могут пройти годы, прежде чем Конгресс изучит и одобрит ее – и за это время миллионы людей умрут навечно. Комиссия, подобная той, какую мы рассматриваем, могла бы позволить нам действовать немедленно. Конечно, это большая ответственность для ее членов… но именно поэтому лично президент должен иметь возможность назначать и увольнять этих людей по своему желанию, чтобы комиссия оставалась под контролем… общественного мнения. Да, все это звучит сложно, но это абсолютно необходимо.

«Ищи дурака, – подумал Джек. – На самом деле этот пункт – не что иное, как развязка рук для Фонда, если с его методами согласен сам президент. И Бенни намерен сделать из президента новую марионетку – не из нынешнего, так из следующего. Времени у тебя, гад, в избытке! Если законопроект будет принят и в Белом доме появится твой приспешник, он сможет сделать убийство маленьких детей законным… или, по крайней мере, попросить закрыть на это глаза. Пришло время показать тебе, Бенни, другую сторону бритвы!»

– Другими словами, Говардс, руководить будете вы и президент. И Фонд будет иметь власть над Гибернацией и продлением человеческой жизни. И лишь президент, при любом из возможных сценариев, сможет сказать вам, что делать и чего не делать.

Говардс весь взъерошился, как пойманная крыса, и его глаза неприятно заблестели.

– П-президент, да, – выдавил он. – Но что в этом плохого? Вы что, не верите в пре…

– Я просто задаюсь вопросом, разумно ли доверять такую власть одному человеку, даже если он президент, – ответил Джек, и на телесуфлере загорелось: «2 МИНУТЫ». – Я имею в виду – человека, даже президента, всегда можно подкупить. При помощи денег… ну и каких-либо особых услуг, возможно…

– Мистер Баррон, вы говорите опасные вещи! – воскликнул Говардс, наконец-то теряя самообладание; его зрачки выплясывали мелкую, еле заметную чечетку, как при нистагме. – По сути, вы сейчас порочите имя президента США!

– Кто, я? – удивился Джек, попросив Винса выключить звук и предоставить Бенни три четверти экрана. – Я слишком вежлив, чтобы кого-то порочить. Я говорю о гипотетическом президенте в гипотетических обстоятельствах, так что все, чем я рискую, – гипотетический иск, верно?

Лицо Говарда представляло собой маску немой, беспомощной паранойи, обрамившую по всем углам образ Джека.

– Итак, давайте рассмотрим совершенно гипотетическую и надуманную ситуацию, – продолжил Джек, отдав весь экран Говардсу. – Предположим, ваш Фонд рано или поздно разработает метод избавления от смерти…

Лицо Говардса содрогнулось от ужаса перед сотней миллионов свидетелей, и в этот миг Джек забрал весь экран себе. «90 CЕКУНД» – объявил телесуфлер.

– Давайте разместим нашу гипотетическую ситуацию в неопределенном будущем, сразу после очередных президентских выборов, и скажем, не называя никаких конкретных имен, что только что избранный президент – это кандидат, предельно лояльный Фонду. Зрителям, конечно, ситуация покажется невозможной – ведь у Фонда, ну, подумаешь, какие-то там пятьсот миллиардов долларов денег… но если у него вдруг появится рабочая технология бессмертия… это уже звучит будто бы получше. Это уже звучит как интересная взятка…

Телеманьяки по всей Америке в этот момент – Джек готов был поручиться за это своей жизнью – затаили дыхание, подались вперед в своих креслах, сделали погромче звук. Все они не могли не понимать – вот сейчас прозвучит что-то до ужаса важное.

«60 CЕКУНД» – сообщил телесуфлер.

– Итак, предположим… просто в порядке бреда, – медленно излагал Джек, – что этот наш гипотетический способ сделать кого-то бессмертным имеет один досадный минус. Ну, допустим… в порядке бреда, опять-таки… что этот способ подразумевает трансплантацию в тело желающего получить бессмертие жизненно важных органов какого-нибудь донора. Когда вы отнимаете у кого-то жизненно важные органы – это называется «смерть», так? Уже не такие радужные перспективы… затратно и с моральной, и с материальной стороны, ибо предполагает наличие жертв. Другими словами, чтобы сделать кого-то бессмертным, Фонд должен убить кого-то другого. Я думаю, на юридическом языке для этого имеется весьма конкретный термин… «убийство», я полагаю.

«Настало время подготовить Бенни», – сказал себе Джек, когда суфлер отмерил ему тридцать секунд; и он позволил лучу жгучей ненависти, скопившейся внутри, проникнуть в его электронный образ – просто чтобы внушить сотне миллионов ротозеев у экранов, что сказанное им – вовсе не обязательно пустая болтовня.

– Видите, к чему мы приходим? – обратился он в камеру. – А это ведь самая простая из гипотетических ситуаций, друзья. Итак, гипотетически, если законопроект о монополии Фонда на укладывание в спячку будет принят в его нынешнем виде… и если вдруг человек в должности президента страны будет ставленником Фонда… и если вдруг гипотетически разработанная технология бессмертия будет требовать человеческих жертв – выйдет так, что Фонд бессмертия человечества сможет убивать людей и уходить от ответственности. – Джек сделал паузу, заполнив три секунды эфира гробовой тишиной, чтобы убедиться – никому не грозит опасность пропустить мимо ушей то, что он вот-вот скажет. – Это все, как водится, гипотеза, – произнес он, и последнее слово из его уст прозвучало как обвинение. – Но факт остается фактом: Фонд делает все возможное, чтобы законопроект был принят, и это уже не гипотеза. Многие люди, слывущие в своей сфере деятельности авторитетами, сообщают об определенных разногласиях между Фондом и кандидатом в президенты, не так давно умершим при странных обстоятельствах… и в этом тоже ничего гипотетического нет. Но скоро мы постараемся узнать немного больше обо всех этих гипотезах, если мистер Бенедикт Говардс не побоится оставаться на связи – сразу после небольшой рекламы от наших спонсоров…

* * *

– Джек, что происходит? – спросил Винс по внутренней связи, когда пошла реклама. Он казался безумно встревоженным, но в то же время его лицо лучилось каким-то безотчетным восторгом. – На нас обрушился шквал звонков, а Говардс бормочет какую-то чепуху. Нет, в смысле – буквальный бред, Джек! Грозится убить тебя и упоминает какие-то «круги теней и выпотрошенных негров»… бессмыслица какая-то. Он в плохой форме, Джек, и одному Иисусу ведомо, что он выдаст, если мы оставим его в эфире.

В горячке боя Джек ответил своим дерзким голосом Жука Джека Баррона:

– Не поминай имя величайшего из хиппи нашего всуе, Винс, он тут ни при чем. Передача называется «Жук Джек Баррон», а не «Иисус Всеблагой Христос», верно? Слушай меня – я знаю, что вот-вот выдаст Говардс. Просто поверь мне на слово. Удерживай вызов на линии и верни его мне, как только выйдем в эфир.

Винс вздрогнул за стеклом диспетчерской. «60 CЕКУНД», – мигнул телесуфлер.

– А стоит оно того, Джек? Если позволить такому типу, как Говардс, знающему тайны половины могил в стране, нести в эфире бред… только вообрази, сколько исков предъявят нам его спецы по связям с общественностью.

– Я тут ведущий или как? – сухо осведомился Баррон. – Но… знаешь, ты немного прав (Могу ли я помешать Говардсу ликвидировать меня? Сойдет ли мне это с рук?). – Давай поступим вот как. Когда я говорю – давай мне три четверти экрана и глуши звук у Бенни. Когда нужен его ответ – дай ему помолоть чепуху пару секунд, а потом снова глуши. Три четверти у меня, у Бенни – беззвучный режим… так и будем играть. В две-три секунды он не сможет втиснуть больше двух-трех слов, правда же?

– Ах, этот старый грязный Джек Баррон, которого мы все знаем и любим, – протянул Геларди. – Минута до эфира, кстати.

Когда на экране прошли последние секунды рекламы «Шевроле», Джек Баррон снова почувствовал всю свою власть над этим эфиром. Он мог поклясться, что в этот момент из его головы тянулись невидимые провода и он включен в сеть спутникового телевидения напрямую. Узоры иллюзий, выплетаемых им, могли не иметь под собой никакой реальной основы – и все равно становились реальными, как только попадали в сеть и доходили до ста миллионов чужих мозгов. «Не на жизнь и смерть бьемся, – подумал он, – только я и Бенни, и у этого ублюдка нет ни единого шанса. У него в руках могут быть все карты реальности, но на моем поле  у него нет шансов добиться успеха, потому что на этих сотнях миллионов телевизионных экранов он будет говорить только то, что я позволяю ему говорить, он будет только тем, что я от него оставлю. Это мой дом, тут я задаю хорошие манеры»

И Джек наконец полностью понял, чего хотели Люк и Моррис. Не имело значения, что он не подойдет на пост президента; человек из плоти и крови в студии не имел значения… единственное, что «играло», – картинка, явленная на экране сотне миллионов ротозеев. Эта картинка была всем – ибо, когда дело доходит до реальных событий, большинство бедолаг воспринимает их только через продемонстрированный им публичный образ.

«Как интересно получается! – думал он, глядя на надпись «В ЭФИРЕ» на телесуфлере и на образ своего лица с глазами, темными от угрюмой силы (а на самом деле – от удачно падавших теней, ибо этот особый наклон головы Джек отточил до блеска за столько-то эфиров). – Я могу провернуть что угодно на этом чертовом экране, что угодно… в такой реальности никто не сравнится со мной, кем бы ни были другие в реальной жизни, которую никто не видит. То, что происходит на экране, – мое слово, воплощенное в жизнь. Господи, а ведь как давно на пост президента страны не избирали человека! Начиная с Гарри Трумэна – одни образы, имиджи. А по части образа и имиджа – кто способен тягаться со мной?»

Черно-белое лицо Бенедикта Говардса в левом нижнем квадранте было просто жалким; у него не было шанса победить, ибо вся страна видела не реального Бенни, а Бенни-образ, подретушированный и отредактированный под нужды Жука Джека Баррона.

– Итак, – объявил Джек, чувствуя неприлично сильную уверенность, – давайте вернемся к нашей скромной выдумке и проверим, так ли много в ней от пустой гипотезы. Недавно мы уже обсуждали с вами научные исследования ваших специалистов, не так ли, мистер Говардс?

Говардс начал что-то молча кричать на экран, и Джек подумал о Саре (прости меня…). Он почувствовал дикое возбуждение – полнейшая беспомощность, которую в этот момент наверняка испытывает Бенни, чьи воздушные замки рушатся один за другим, а он не может даже кричать, не могла не возбуждать, в каком-то извращенном смысле. Не такая уж это и дерьмовая штука, выходит – слава Герострата. – Итак, вы недавно заявили, что технология бессмертия вами пока не создана. А что, если я скажу – это неправда? Что, если я скажу, что у меня есть доказательства? (Чувак, берегись законов о клевете!) Что вы тогда заявите, мистер Говардс? Будьте добры, сообщите, что вы не испытали открытый вашими учеными метод – или признайтесь прямо сейчас, перед сотней миллионов свидетелей! – Образ Джека представлял собой полноцветное чудище, в три раза больше реального Джека, окружавшее кадр из немого черно-белого фильма под названием «Бенедикт Говардс: крах магната». И когда их позиции поменялись, Джек приготовился к худшему.

Глаза Говардса горели странным светом, и каждая пора его грубой кожи, казалось, текла жидкой яростью. Дьявольская маска его лица заняла три четверти экрана, Винс включил звук – и безумный, хриплый крик прорвался в эфир:

– …убью тебя Баррон! Ты… – Говардс внезапно побледнел, когда сквозь алую пелену ярости к нему пробилось, что он находится в эфире. – Это ложь, – сумел сообщить он чуть менее пронзительным тоном. – Это грязная ложь! – Но сетка морщинок страха на его лице кричала об обратном. – Лекарства от смерти нет, я вам клянусь, его не существует, только большой круг теней, и мы против этого черного круга, мы на стороне жизни, мы никого не потрошим… – Говардс содрогнулся, поняв, что его понесло, – и прикусил язык еще до того, как Геларди заглушил его и снова отдал Джеку три четверти экрана.

«Не так важны твои слова, Бенни, – подумал Баррон, – как выражение твоих глаз, твоего лица… Посмотрим, как забегают твои глазки – и сохранишь ли ты личико, – когда я огрею тебя вот этим!»

– Хватит бредить, Говардс! – холодно сказал он. – Не можете говорить об этом внятно – так давайте рассмотрим другой аспект выдвинутой мной гипотезы. Раз вы настаиваете на том, что никакой технологии нет, – это все вилами по воде писано, признаю. Но все-таки давайте предположим – существует способ обессмертить человека, но для этого ему нужно, в порядке бреда, пересадить лимфоузлы или железы, извлеченные из тел зверски убитых детей… – Джек сделал паузу. Говардс беззвучно кричал на своей четвертушке экрана – как будто мотылек делал бяк-бяк-бяк крылышками, пронзенный булавкой ловкого энтомолога. «Крутись, говнюк, крутись на сковородочке! – ликовал Джек. – Будь у тебя мозги, ты бы уже давно оборвал вызов. Но только надо было это сделать еще до всех моих «шокирующих гипотез». А теперь уж поздно, да? Теперь это будет как-то подозрительно, верно? Так-то!»

– Ну, надеюсь, я был доходчив? – обратился к камере Баррон. – Если бы моя гипотеза была правдой… если бы существовала технология бессмертия, требующая конвейерного убийства людей… сразу многое встало бы на свои места, правда же? Сразу бы стало ясно, почему мистер Говардс так жаждет принятия своего монопольного законопроекта – чтобы учредить свою замечательную комиссию. Комиссию, выступающую единственным во всей стране мерилом адекватности действий Фонда, чьим мерилом адекватности, в свою очередь, выступал бы только президент страны – и никто более. Но что, если президент и сам не вполне адекватен… или безмерно предан Фонду… или предвзят… или Фонд держит его на крючке? Мистер Говардс, вам такой расклад не кажется вполне логичным?

Геларди поменял приоритетность изображений; изможденное лицо Бенедикта Говардса сызнова доминировало на экране.

– Ты… – выкрикнул богач было… и замолчал. В его отчаянных глазах Джек прочитал решимость – стоявшую за единственно верным решением: молчать. Только тишина могла сейчас хоть как-то улучшить положение Бенни, уберечь его, прикрыть фиговым листочком.

– Очень хорошо, – продолжил Джек, когда изображения снова поменялись местами. – Итак, мистер Говардс не любит… шокирующие гипотезы. Можно понять. Но давайте дадим фактам говорить самим за себя. Давайте поговорим о кандидатах в президенты (не забывай, чувак, – закон о клевете!) – и здесь я процитирую буквально то, что прочитал в газетах: есть много предположений о том, что сенатор Теодор Хеннеринг был фаворитом в гонке за пост официального кандидата от Демократической партии. При нынешних обстоятельствах это означало, что он был фаворитом на пост президента до того, как с ним произошел этот… ну, скажем, несчастный случай. Мистер Говардс, признайтесь – это вы были сторонником Хеннеринга… или Хеннеринг был ставленником Фонда?

На этот раз, когда ему вернули аудио, Говардс не стал молчать.

– Это клевета, Баррон, и ты это прекрасно знаешь! – Прежде чем он успел сказать еще слово, Винс швырнул его обратно в молчаливое запустение нижнего левого квадранта.

– Но на кого я клевещу – на Хеннеринга или на вас? В любом случае я никого здесь не хочу опорочить – я просто задал вопрос. Факт номер один: Хеннеринг был одним из авторов законопроекта о спячке и ответственным за внесение его в Сенат. Факт номер два: самым щедрым спонсором президентской кампании Хеннеринга выступал… кто бы вы думали… Фонд бессмертия человечества. Дорогие телезрители, мне нужно очень тщательно следить за языком, чтобы меня не прижучили за клевету, так что придется вам сделать из этого свои выводы. Сложить два и два, так сказать. Сложили? Вот вам еще несколько гипотетических положений. Допустим, фонд, который впредь я не смогу называть открыто, избегая закона о клевете, купил кандидата в президенты, по тем же причинам неназываемого. Этот… так, я не могу использовать слово «фонд», все слишком прозрачно… давайте так: это общество с ограниченной ответственностью всеми силами добивалось принятия одного закона, так как метод улучшения уровня жизни индивидуумов до статуса «безлимитное число лет жизни» подразумевает насильственный отъем жизни у несовершеннолетних, подобранных из неблагополучных слоев общества. Предположим, вышеозначенный неназываемый Сэр Сенатор из Иллинойса не знал, в чем суть и что там у кого отнимут. Вы еще не потеряли мысль, уважаемые телезрители? Разве не чудесно жить в свободной стране, где ты можешь выдвигать любые гипотезы, если позаботишься о том, чтобы ничто и никогда не называть своим именем? Особенно когда все знают, какие реальные слова стоят за многочисленными эвфемизмами…

Джек остановился и посмотрел на лицо Говардса, превратившееся в вялую маску. Богач, казалось, даже не слушал его, потому что теперь точно знал – все кончено.

– Двигаемся дальше. Неназываемый сенатор узнает, в чем суть да дело. Предположим, его такое знание повергло в ужас. Предположим, он немедленно позвонил неназываемому руководителю неназываемого общества с ограниченной ответственностью и высказал ему все, что думает о его неназываемых методах. Допустим, сенатор заявил, что не будет теперь поддерживать неназываемый закон, к чьему созданию он сам приложил неназываемую руку – и пригрозил даже раскрыть неназываемую суть неназываемого метода, разработанного неназываемым обществом, перед всем Сенатом. Почти наверняка это приведет к громким судебным разбирательствам… огласке… само собой, напрашивается решение проблемы: взять этого неназываемого сенатора и отправить на неназываемое кладбище кормить червей – к счастью, называемых. А теперь, мистер Говардс, представьте себя на месте этого нашего гипотетического главы гипотетического общества, поставленного в трудное положение. Если бы длинный язык неназываемого сенатора служил бы вам билетом на электрический стул… как бы вы поступили?

– …СУДЕБНЫЙ ИСК! – проорал Говардс, когда Винс поменял местами изображения и вернул ему звук. – Я, КЛЯНУСЬ, ЗАСУЖУ ТЕБЯ, Я ТЕБЯ УГРОБЛЮ, БАРРОН, Я ТЕБЯ САМОГО ОТПРАВЛЮ НА ЭЛЕКТРИЧЕСКИЙ СТУ-У-У-У…

Геларди отодвинул его обратно в левый нижний квадрант, и Баррон выдержал паузу. «Пришло время перейти к делу, – подумал он. – Теперь его осталось лишь подтолкнуть, а дальше он сам посыплется. Вполне возможно, этот контракт, подписанный мной и Сарой, – это наш билет на электрический стул… наш… мой. Сара! Сара-Сара-Сара… тебя больше нет со мной». Прислушавшись к течению темной лимфы, перекачиваемой помещенными в него кусочками мертвых детей, Джек осознал – во вспышке чистой, благой, фанатичной ярости, – что против Бенни, хоть здесь, хоть в суде, он будет стоять один, всегда один.

И все сразу стало ему не страшно.

– А теперь – факты, – сообщил он резко. – Факт номер один, сенатор Теодор Хеннеринг погиб, когда его самолет взорвался в воздухе. Взрыв, разумеется, уничтожил доказательства возможного убийства, пусть даже и гипотетического. Факт номер два. Несколько недель спустя вдова Хеннеринга, Мардж, погибла под колесами арендованного грузовика. Что вы об этом думаете, мистер Говардс?

Смена позиций.

– Что я думаю? Совпадение! – последовал на удивление связный ответ.

Обратная смена позиций.

«Теперь самое сложное, – подумал Джек. – Если я смогу заставить его признать кое-что – по крайней мере, мне не грозит судебный иск».

– И еще один факт, о котором никто еще не знает. Мардж Хеннеринг связалась со мной незадолго до своей кончины и рассказала мне, что Бенедикт Говардс угрожал ее супругу физической расправой – незадолго до того, как сенатор погиб, – потому что Тед Хеннеринг раскопал в делах Фонда что-то настолько ужасное, что усомнился в своей лояльности этой организации. И это тоже не клевета, друзья, – солгал Баррон, – я могу это доказать. У меня есть запись этого звонка.

– Это ложь! – крикнул Говардс, когда Винс вернул ему звук и в мгновение ока забрал. – Ложь! Ложь проклятого теневого круга! Ложь!..

– Осторожнее с заявлениями, мистер Говардс, – сказал Баррон, заставляя свой образ на экране криво улыбнуться. – Называя меня лжецом, вы клевещете, так как я могу подкрепить свои слова доказательствами.

Баррон сделал паузу, зная, каким будет следующее звено в цепи: «Я должен обвинить его в убийстве Хеннеринга, а это клевета, как ни крути, без малейших веских доказательств, если только он сам не предоставит их мне… И Бенни не выдаст их мне, пока я не заставлю его. Ну что ж, пора переходить к делу, браться за скальпель… Вперед! Ни пуха ни пера!»

– На прошлой неделе я прилетел в Миссисипи, чтобы поговорить с человеком, который утверждал… вы все видели его в моей программе, друзья… что кто-то купил его дочь за пятьсот тысяч долларов, – сказал Баррон. – Если бы гипотетическому обществу с какой-то там ответственностью для осуществления такого-то улучшения человеческого здоровья понадобился бы вдруг материал для трансплантации… жертвенные лабораторные крыски – вы понимаете, к чему я клоню, друзья, да? Итак, три – только три! – человека знали о том, что я буду в Миссисипи: губернатор Лукас Грин, мой старый друг, Сара Вестерфельд, моя спутница жизни, и… мистер Бенедикт Говардс. Так вот, кто-то застрелил гостя моего шоу, с которым я пожелал переговорить, и чуть было не убил меня. Профессионал своего дела, очевидный наемный убийца. Итак, кто-то из трех человек, знавших, что я буду гостить в Миссисипи, пытался меня убить. Как думаете, кто это был – мой старый друг, моя жена… или?..

Баррон снова сделал паузу: наполовину для эффекта, наполовину потому, что колебался на краю Рубикона, зная, какую смертельную опасность принесут его следующие слова. Лик Говардса на экране монитора был пепельным, но странно спокойным: он знал, что должно было произойти, он знал, что не сможет спасти себя, но понимал, что последний удар будет смертелен для них обоих. «А, к черту тебя, Бенни! Банзай, во славу Императора – да будет прославлен он в веках! В веках… в вечности».

– …Или Бенедикт Говардс, купивший дочь того бедняка, чтобы сделать из нее живой материал для вивисекции в своих лабораториях в Колорадо? Бенедикт Говардс, в чьем теле находится биоматериал убитого ребенка, делающий его бессмертным? Бенедикт Говардс, убивший Теодора Хеннеринга, его жену, Генри Джорджа Франклина и бог знает сколько еще людей… и пытавшийся убить меня? Посмотреть на вас, мистер Говардс, – так впору решить, что оптом заказывать убийства дешевле. Ну а чего мелочиться? На электрический стул ведь только один раз сажают.

Джек дал знак Винсу включить аудио Говардса и предоставить ему весь экран.

«Вот он, момент истины, – подумал он, когда лицо богача раздулось на экране, словно волдырь. – Теперь иска о клевете никак не избежать – если только Говардс не выплюнет кость». Он позволил молчанию оппонента «съесть» три-четыре секунды эфирного времени. По глазам Говардса он мог прочесть, как тот разрывается между слепым параноидальным гневом и остатками хитрости и аморальной холодности, позволившей этому Иуде создать Фонд, сделаться бессмертным, поставить убийства детей на конвейер – и при этом сетовать на затраты. «У медали должна быть обратная сторона, – молился про себя Джек. – Говардс холоден и расчетлив, он готов везде подстелить соломку. Любую опасность он пресекает в корне. Но если угроза маячит перед его лицом, подходит вплотную, нарушает его личное пространство… о, тогда он должен взорваться вулканом. Излиться во всех направлениях – и так, что не заткнешь. Господи, если ты есть, помоги мне подтолкнуть его к этой черте!

– Каково это, Говардс? – мягко, почти участливо спросил Джек у богача. – Каково это, поведайте нам – носить в себе эти маленькие откалиброванные опухоли… лимфатические узлы какого-то убитого ребенка из бедной семьи? Мне кажется, можно почувствовать, как из них сочится лимфа… темная лимфа… вы ее чувствуете? Течет и течет, такая липкая и холодная, как…

– Хватит! Хватит! – завопил Говардс. Его лицо раздулось во весь экран, побагровело и набухло – пузырь, переполненный ужасом. Глаза богача безумно вращались, нижняя губа отвисла, с нее закапала слюна, как у застигнутого ступором кататоника. – Эй, вы, там! Не дайте ему убить меня! Теневой круг полон выпотрошенных негров! Трубки у меня в носу! Ком слизи в горле – душит, душит! Не дайте всему этому убить меня! Нельзя, нельзя убить Бенедикта Говардса! Я куплю их всех, завладею всеми, убью всех: сенаторов, президента, круг теней… Я просто не хочу умирать! Пожалуйста! Пожалуйста! Не дайте всему этому…

Щелк.

В самый ответственный момент у Винса сдали нервы. Лицо Говардса пропало с экрана. Звук выключился. Почти весь экран занял Джек – алая сумятица лица Говардса уползла в уголок. Джек едва не чертыхнулся вслух – ну да, самое время блюсти приличия… И вдруг, благодаря озарению, едва не вытряхнувшему его из кресла, Джек понял: Бенни наконец-то слетел с тормозов, он не знает, что говорит! Возможно, есть шанс не просто заставить его признаться в убийстве Хеннеринга. Можно заставить его признаться, что он загнал Джека в ловушку, пользуясь его неведением! Выделить этот факт – неведение… Может, Говардс настолько вне себя, что можно вытянуть из него правду? «Мне придется пойти ва-банк, – прикидывал Джек. – Отобрать даже его главное оружие против меня. Бросить всей стране в лицо все… свою жизнь… все. Эх, что ни говори, а эфир сегодня выдался прекрасный…»

– Скажите зрителям, Говардс, – продолжил он. – Скажите на всю страну, что вы делаете в Колорадо. Расскажите, что стало с Тедом Хеннерингом. Расскажите, что за технологию бессмертия открыли ваши врачи. Расскажите, каково это – быть убийцей. – Он умолк, разок нажал на левую педаль… и ничего не произошло. За стеклом диспетчерской Винс Геларди покачал головой, отказываясь повиноваться. Баррон с силой вдавил педаль снова. Геларди схватился за волосы… и капитулировал. Лицо Говардса заполнило три четверти экрана.

– Или вы говорите, или я сам им скажу, – припечатал Баррон, дважды нажав на правую педаль, прося рекламу через две минуты. Он с трудом сдержал улыбку, увидев, как Винс сложил руки в благодарном, хоть и полном сарказма, молельном жесте.

– Баррон, послушай меня, еще не поздно, Баррон, – простонал Говардс, и гнев исчез с его лица, сменившись животным страхом. – Еще не поздно остановить большой круг теней, который сжимается и сжимается… Я не скажу этого, клянусь, я не скажу. Мы можем жить вечно, Баррон, ты и я, и нам никогда не придется умирать, молодым и сильным, мы сможем вдыхать запахи каждого утра, еще не поздно, клянусь – ты, я и твоя жена тоже…

Баррон подал сигнал разделить экран пополам. Джек Баррон произнес мягко, уверенно, позволяя чему-то более тяжелому, чем сожаление, и более холодному, чем гнев, проявиться в глазах его двойника:

– Моя жена? Моя жена умерла сегодня, Говардс. Сара спрыгнула с двадцать третьего этажа… с двадцать третьего. Самоубийство… но не по моим меркам. По моим меркам ты ее убил – с тем же успехом мог бы и сам столкнуть. Видишь, к чему это все привело?

Невероятно, но полный ужас, исказивший лицо Говардса, совершил квантовый скачок. Теперь это был не просто испуг – разверзлась бездна параноидального отчаяния. С видом идиота Говардс стал повторять, как застрявшая на одной дорожке пластинка:

– Нет, нет, нет, погоди, нет, нет, нет…

«90 CЕКУНД» – напомнил телесуфлер. Джек посигналил Винсу – и получил весь экран. Звук тоже принадлежал в этот момент только ему.

– Давайте поговорим о том, почему умерла моя жена, – сказал он. Его голос и выражение лица лучились намеренно-искусно-плохо скрываемым эрзац-спокойствием – гораздо более мучительным и требующим куда больше сил, чем любое притворство, чем претендующая на «Оскар» актерская игра.

– Моя жена умерла, потому что Бенедикт Говардс сделал ее бессмертной, – сказал он. – Он сделал ее бессмертной, и это убило ее, ну разве не кошмар? Она не смогла жить в мире с собой после того, как узнала правду. Бедная Сара была не единственной, кого погубило бессмертие. Был еще один человек, которого она никогда не видела. Он умер, чтобы она могла стать бессмертной, – бедный ребенок, чье тело живодеры-ученые из Фонда облучали до тех пор, пока оно не превратилось в одну живую раковую опухоль. Так они получают необходимые им трансплантаты. Так они получили их – и, получив, пересадили моей жене. С ними она могла жить вечно. Но она не будет жить вечно – она мертва. Покончила с собой, так как не смогла жить, зная, что с ней сделали. Я любил эту женщину, так что могу сказать наверняка – ею не двигало чувство вины. Она рассказала мне, почему выбирает смерть, – по видеофону, как раз перед тем, как прыгнуть. Она знала, что Говардсу все сойдет с рук, он будет жить вечно, будет убивать вечно, купит или прикончит любого, кто встанет у него на пути, если только… если только кто-то не окажется достаточно отчаянным, или достаточно глупым, или достаточно равнодушным к жизни, чтобы вывести его на чистую воду. Сара Вестерфельд умерла, чтобы заставить меня сделать то, что я делаю сейчас. Она умерла ради этого! Как вам это нравится, дорогие телезрители?

Баррон почувствовал, что его окутывает кристальный туман легенды: студия, монитор, фигуры за стеклом диспетчерской – все это просто не могло существовать. То, что сказал он, никогда не говорилось публично, перед сотней миллионов человек. То, что он делал, ни разу не делалось перед телекамерами. Включай телевизор хоть на целые сутки, не отходи ни на минутку – и все равно ничего подобного не увидишь.

Но он сделал невозможное возможным. Оказалось, это до смешного просто. «Я творю гребаную историю, – думал Джек. – И это тоже – часть шоу-бизнеса. Тасуй картинки и транслируй их в эфир – из них люди сами соберут великолепный миф…»

Он подал знак рукой и вернул Говардса на четверть экрана, включив звук. Но Бенни был неподвижен и нем, как фотография.

– Давай, Говардс, – призвал он, – раз теперь у тебя есть шанс, расскажи им остальное. Расскажи им, почему ты сделал Сару Вестерфельд бессмертной, расскажи им, кого еще ты сделал бессмертным. Давай, время нанести ответный удар, не так ли?

Говардс молчал, казалось, даже не слышал. «30 CЕКУНД» – мигало табло телесуфлера. Пустые глаза богача были обращены куда-то вовнутрь. Джек знал, что довел его до белого каления – накрутил как следует, и после рекламы он взорвется окончательно.

– Ладно, – бросил Джек с нотками раздражения в голосе, – я сам им скажу! – Он сунул руку в карман – и вытащил еще несколько сложенных листков. – Видите это, дорогие мои телезрители? Это контракт на гибернацию, заключенный с Фондом, – совершенно особый, не типовой. Он дает клиенту право на то, чтобы Фонд бессмертия человечества сделал его… бессмертным. – Взяв паузу, Джек сунул листки в камеру, будто Туринскую плащаницу. – Вот он, мой контракт с дьяволом, – сообщил он.

И суфлер сообщил: РЕКЛАМНАЯ ПАУЗА.

Баррон повернулся к окну диспетчерской. Винс, будто постаревший на десять лет, весь сгорбился, ослабил ворот рубашки, наклонился к интеркому и сказал:

– Джек, это сущая мясорубка.

– Но ты все еще держишь меня в эфире, – заметил ведущий шоу.

– Да, но что, черт возьми, происходит? Ты хоть чувствуешь, что тут устроил?

«Чувствую ли я? Винс, я никогда еще так не чувствовал!»

– Держи меня в эфире, Винс, – сказал Джек. – Как быть с Говардсом – ты сам знаешь.

Геларди колебался. Боль исказила его лицо, когда он ответил:

– Руководство студии в шоке. Им грозит астрономический иск о клевете. Мне приказали не возвращать тебя в эфир. Мне очень жаль, Джек, но…

– Это моя трансляция, Винс, – крикнул Баррон. – И ты можешь послать этих ублюдков к черту! А еще передай им, что все, что я сказал, правда, слово в слово, и единственный способ избежать судебного процесса – держать меня в эфире и дать мне шанс доказать все!

– Это грязный ход, – сказал Геларди, в то время как на светящейся вывеске замигала надпись «60 CЕКУНД».

– Это грязный мир, Винс, – изрек Джек и выключил интерком. «Наркотик власти шибает крепко, – подумалось ему. – Бенедикт Говардс рвет и мечет, потому что я раскатал его по своим законам – то есть так, как он обычно делает. Я могу поменять эти законы в любой момент – совсем как он привык делать сам. Бен Говардс – в каждой демократической бочке затычка… Черт, я ведь могу сделать больше, чем просто спасти себя, – сейчас это не сложно. Я могу разбомбить всю правящую этой страной клику; могу настолько спутать карты для следующих выборов, что шанс на победу будет у каждого; и я могу сделать это прямо здесь и сейчас – в цвете, в эфире, смотря в камеру! Утопия, конечно… мечта Джека и Сары эпохи Беркли… вот он я, стою в центре сцены, срубаю головы Гидре – по сотне зараз… Мечта стала реальностью. Передо мной – монстр, знающий, где зарыты все трупы, хоть лично он их и не закапывал. Он у меня здесь, у меня в руках, и я могу душить его вечно… О, Сара – Сара – Сара! Видела бы ты это шоу, детка! Жук Джек Баррон в смертельном пике – до последнего столкновения считаные секунды, а потом прогремит взрыв. Сара, Сара… это – мой плач по тебе».

Он следил за ничтожной рекламой на мониторе, пока мигала светящаяся надпись «30 CЕКУНД», и знал: через полминуты его образ, реальность куда более реальная, чем жизнь, зажжет сто миллионов пар глаз, словно их обладатели в одной с ним студии. Нет, они все будут затянуты даже глубже – они будут в его голове, за его глазами, и они будут видеть и слышать только то, что он позволит им видеть и слышать, не больше и не меньше!

Со странным сдвигом в перспективе он внезапно увидел, что если они были частью его, то Имидж Джека тоже был частью их. Он всегда избегал этой правды, и все равно правда сделалась самоочевидной: Жук Джек Баррон, нравилось ему это или нет, являлся силой, ужасной, неисчислимой силой, и она принесла с собой великий вопрос к совести, который мучил каждого охочего до власти торчка с начала времен: следует ли использовать власть, чтобы вырасти за пределы себя и стать больше, чем герой-одиночка, или лучше оторваться от корней и обмануть миллионы, добросовестно внесшие и свою крохотную лепту в эту самую власть? Когда на телесуфлере появилось сообщение «В ЭФИРЕ», Джек понял, что может играть лишь в одной манере. «По-всякому меня, бывало, называли, – подумал он, – но вот смиренным – никогда».

На экране изображение пачки «Акапулько Голдс» потускнело и сменилось лицом – увеличенным изображением с дисплея видеофона, серым, зернистым, слегка не в фокусе. В глазах человека на экране есть что-то нечеловеческое. Они слишком пустые, такие пустые, что он кажется невыносимо пугающим уродом, хоть объективно таковым не является. И эта пустота залегла глубоко, в самой сердцевине сути этого существа с мелко дрожащими, обкусанными, обслюнявленными губами.

За этим предельно крупным планом Бенедикта Говардса сдержанный, напряженный голос произнес с оттенком подавленной боли, наделяющим его абсолютной искренностью. Это голос Джека:

– Ну что ж, дорогие телезрители… мы снова в эфире. Для тех, кто присоединился к нам только сейчас, напоминаю: человек на ваших экранах – Бенедикт Говардс. Он думает, что может купить в этой стране кого угодно, включая меня. И, раз уже на то пошло, он прав.

Черно-белое лицо на экране, кажется, отвечает, но звука не слышно, и внезапно оно исчезает, и лицо Джека Баррона крупным планом заполняет экран. Его песочные волосы спутаны, как будто важность момента не позволила ему быстро их причесать; глаза – как глубокие ямы, зияющие в экран. Каким-то образом Джек выглядит одновременно старше и моложе.

– А вы, друзья, думаете, вас невозможно было бы купить? – спрашивает он горько, но с дружелюбной иронией, ослабляющей их обвинительный потенциал. – Вы в этом абсолютно уверены? И я был уверен, друзья… я тоже был уверен. Но если покупатель – сам Бенедикт Говардс, а цена, которую он готов заплатить, – вечная жизнь? Вы все еще уверены, что он бы вас не купил? Точно-точно? А теперь вспомните о том, что значит быть мертвым. Вы не можете себе даже представить, каково это, я прав? Конечно, не можете, потому что, когда вы мертвы – вас нет. Планета продолжает крутиться без вас. Что-то происходит там и сям, новые люди появляются и исчезают… выходят новые книги, снимают новые фильмы, кто-то влюбляется, кто-то созидает, кто-то разрушает… но вас в этом потоке больше нет. С тем же успехом вас могло никогда не быть. Смерть – это ничто, абсолютное всепобеждающее ничто. Смерть – это отсутствие жизни. И вот приходит Бенедикт Говардс, решивший, что у него есть веская причина сделать вас бессмертным. Он озвучивает цену… и я согласился на нее. Я долго думал, но все равно согласился. Мне нечем оправдаться, друзья, я просто не хотел умирать. А вы бы захотели? Что ж, теперь я бессмертен – в мой организм помещены фрагменты организма умершего ребенка. Не правда ли, скверный случай… Вы ненавидите меня сейчас? Волнуетесь за сохранность моей души? Или, может, просто завидуете…

На левую сторону экрана вплыло лицо Бенедикта Говардса, серого безумного призрака. Джек пронзает его требовательным взглядом и призывает:

– Давайте, мистер Говардс… расскажите людям все остальное.

– Остальное? – Бенедикт Говардс заикается, как потерянный мальчик. – Что это еще за «остальное»? Нет покоя, только круг теней… выпотрошенные помойные негры сосут жизнь через трубки… это смерть, Баррон, это смерть в сходящемся над головой круге теней… нет воздуха, дышать тяжело! Остальное… а что – остальное?.. – Мрачный и осуждающий Джек Баррон с растрепанными волосами и тяжелым, угрюмым взглядом кажется сущим оазисом человечности рядом с этим серым безумцем, чей вид и сверхъестественная ахинея, летящая с губ, заставляют вспомнить Адольфа Гитлера, запечатленного в старой кинохронике.

– Ты ничего не забыл, Бенни? Помнишь, что ты сказал мне в Колорадо? Ты сказал, что мне никогда не хватит смелости сделать то, что я делаю сейчас. Помнишь о контракте и небольшом специальном пункте, предусмотренном для такого случая? Ты забыл, что сказал мне тогда?

Лицо Говарда раздувается, как серый воздушный шар, заполняя весь экран, и исторгает поток слов – голосом, становящимся все более высоким и надломленным:

– Я завладею твоей шкурой, Баррон, я отомщу тебе как убийце на службе удушающего меня теневого круга, ты убил меня, Баррон, я буду иметь тебя, я убью тебя, как ты убиваешь меня (Образ Джека в цвете проявляется в левом нижнем квадранте – фрагмент хрупкого человечества, которому угрожает окутавший его серый монстр, но при этом фрагмент этот куда сильнее зажавшего его в угол целого). В контракте с твоей подписью сказано черным по белому! – взвизгнул Говардс. – В любом суде страны это признание! Соучастие, да… ты соучастник убийства! Эй, там, я могу это доказать, у меня в контракте указано его имя, он принимает юридические последствия действий Фонда, если я пойду на электрический стул, он пойдет со мной. Ты тоже убийца, Джек Баррон!

Речи серого монстра – бредовые, путано-фантасмагоричные; и наступает своего рода облегчение, когда изображения меняются и лицо Баррона заполняет три четверти экрана, отодвигая газетную фотографию Бенедикта Говардса в левый угол, как будто восстанавливая естественный порядок вещей.

– Я тоже? Я тоже убийца? – спрашивает Баррон, и каждый слог передает полную его убежденность. Будто человек произнес слова, а не образ.

– Да, ты тоже! Ты это прекрасно знаешь, и я могу это доказать! Ты тоже убийца, Джек!

Баррон отворачивается от своего презренного обвинителя, и в его глазах, в этом простом человеческом взоре, обращенном к зрителям, в мир за пределами студии, можно счесть подкрепленный неизбывной печалью гнев.

– Я тоже убийца, – повторил он. – Вы все это слышали, я еще и убийца. Я признаюсь в том, что продался Говардсу, перед вами, дорогие телезрители. Его врачи сделали из меня бессмертного, но он сначала заставил меня подписать контракт, в котором я признаю, что беру на себя всю юридическую ответственность за действия Фонда, в том числе и убийства. Да, убийства – Фонд покупает детей, чтобы убивать их и пересаживать их железы, и во мне есть частицы одного из этих несчастных детей. Значит, я тоже убийца.

Образ Бенедикта Говардса тускнеет, и на экране появляется лицо Джека Баррона. В этот момент в этом лице с острыми чертами словно происходит трансформация. Оно смягчается, обретая почти уязвимую нежность, и его большие светлые глаза затуманиваются чувством вины и самоотречения – такое лицо вызывает желание утешить израненную душу внутри. Полное боли, оно несет на себе отпечаток безошибочной и трогательной откровенности.

И когда Баррон говорит – его голос взвешен, спокоен, напрочь лишен искусственности:

– Сейчас я спрошу тебя, мой зритель, о том, о чем никогда и ни у кого не спрашивал. Политика телекомпании запрещает мне это, но я попрошу тебя поверить мне на слово. Я не знал. Я не знал, что бессмертие для меня означает смерть ребенка, покуда не проснулся на больничной койке, – только тогда Бенедикт Говардс рассказал мне. Я далеко не святой, все это знают. Я признаю, что хотел жить вечно, – и ради этого был готов продаться Бенедикту Говардсу. Ты, мой зритель, имеешь полное право презирать меня за это. Но убийство детей – это то, что я не приму и не потерплю, какие бы блага мне ни сулили взамен. Только в это я и прошу вас поверить. Доказательства? На стороне Говардса их будет уйма. Он поклялся купить лучших присяжных, самых убедительных свидетелей, каких только можно привлечь деньгами, – чтобы они в один голос клялись: «Он знал, на что идет!»… Моим же первым и единственным доказательством добросовестности является то, что я стою перед вами в этот момент. Я отдаю свою жизнь в ваши руки, и я говорю вам правду, всю правду, потому что за правду стоит умереть, да и мне, в любом случае, теперь уже все равно, что со мной будет. Только вам решать… и каков бы ни был вердикт, я просто прошу вас мне поверить.

Тишина… целых три секунды убийственной тишины, длящейся будто бы вечность. И взгляд Джека Баррона заполняет экран, словно зияющая рана, окно, отверстое прямо к нему в душу. Это уязвленный и странно смиренный взгляд – в нем есть определенная искорка неповиновения судьбе, но он честный, прямой, не имеющий никакой другой поддержки, помимо правды. И все же в этом открыто-беззащитном неповиновении сияет уверенность в правоте. Невыносимый образ человечности застывает на миг, переданный конфигурацией люминофорных точек на двухмерном экране. Но вот этот миг проходит, и лицо Баррона обретает своего рода твердость (становящуюся пронзительной из-за мягкости, которую все могут интуитивно почувствовать за ним), и его взгляд снова становится решительным.

– Мне осталось сказать вам одно, друзья мои, чтобы вы узнали всю страшную правду. Я рассказал, что Бенни сделал для меня. Теперь вопрос: что я должен был сделать для него?

Газетно-серое лицо Бенедикта Говардса появляется в левом нижнем квадранте, и Баррон – уже не жертва, а инквизитор, – опускает на него взгляд.

– Что скажешь, Говардс? Ты им выложишь или я? Расскажешь им, что ты занимаешься скупкой не только лишь детей? Сколько конгрессменов нанизано на твои толстые пальцы? Что планируешь делать на следующем съезде Демократической партии? Расскажи им всем, зачем я тебе понадобился и как ты хотел мной воспользоваться.

Лицо Говардса распухло, занимая три четверти экрана, и маленький Жук Джек Баррон обвинительно уставился на серого титана из правого верхнего угла.

– Нет! Нет! – выплевывает Говардс. – Вы неправильно понимаете, вы не понимаете, нет никого, кто понимает, – нам всем надо раздвинуть, раздвинуть тускнеющий теневой круг… Я хочу жизни, я на стороне жизни, я против смерти! Сенаторы, конгрессмены, президент – все они должны голосовать за жизнь, а не за тускнеющий теневой круг, замыкающийся на выпотрошенных негритятах, разящий клювами стервятников, пихающий трубки в горло, в нос, отсасывающий трубками жизнь, каплю за каплей, разливающий ее по пробиркам, по пластиковым баночкам…

Говардс снова втискивается в левый угол экрана, беззвучно крича, в то время как Джек Баррон игнорирует его и говорит, глядя прямо перед собой:

– Вот и все, дорогие зрители; все, что я должен был сделать, – солгать вам. Наговорить вам достаточно лжи, чтобы законопроект о гибернации был принят, а затем помочь Бенни привести к власти своего марионеточного президента… Угадайте, какую партию он купил? От меня может разить Фондом за милю… но половина демократов в Конгрессе пахнет хуже, чем я. Я не могу назвать имена, но, возможно, теперь у кого-то из них хватит смелости, как у бедного Теда Хеннеринга, подняться и высказаться открыто. А если они не сделают этого – ну, пусть! Просто прочитайте список конгрессменов, поддержавших законопроект. Едва ли открытую документацию Конгресса можно будет обвинить в клевете!

Теперь весь экран снова принадлежал лицу Говардса, чьи глаза дико вращались, а капли слюны слетали с дрожащих губ. И поверх этой картинки голос Джека изрек почти напевно:

– На этом – все для тебя, Говардс. Ты играл по-крупному, ты играл отчаянно… но всякой игре приходит конец. Считай, ты мертв. Это конец, Бенни. Это конец.

– НЕТ! – рыкнул Говардс. – Я… я тебя УНИЧТОЖУ! Я УБЬЮ ВАС ВСЕХ… Я КУПЛЮ ВАС ВСЕХ… Я РАЗОРВУ ЭТОТ ПРОКЛЯТЫЙ ВЕЛИКИЙ КРУГ ТЕНЕЙ! НИКОМУ НЕ ДАНО УБИТЬ БЕНЕДИКТА ГОВАРДСА! СЕНАТОРЫ… ГУБЕРНАТОРЫ… УБИТЬ ИХ ВСЕХ, КУПИТЬ ИХ ВСЕХ… НИКТО… НИКОМУ ИЗ ВАС НИКОГДА НЕ БЫВАТЬ ВЕЧНО МОЛОДЫМ, ВЕЧНО СИЛЬНЫМ, ВЕЧНО…

Сумасшедшие глаза Говардса отрываются от экрана, а его крики становятся хриплыми, надрывными, дикими.

– Баррон! Баррон! Я убью тебя, Баррон! Я убью тебя! Я убью тебя!!!

Возникнув будто из ниоткуда, огромный серый кулак внезапно заполняет весь экран… и экран гаснет. Остается мерцающее серое поле помех с белыми «чаинками» – шипящее, как электрическая змея.

Так проходит пара мгновений, после чего серое поле электрических импульсов уходит в верхний правый угол. Джек Баррон заполняет остальную часть экрана – в кадре голова и плечи – и указывает на кадр с шипящим небытием (с могильным небытием) глазами.

– Все, кто сейчас меня слушает! – выкрикнул Джек. – Посмотрите на дело рук своих! Мы создали Бенедикта Говардса и создадим еще одного такого же когда-нибудь – может, уже завтра… потому что всегда найдутся люди, знающие великую тайну: нас всех можно купить. Кто хочет умереть? Кто хочет быть в мышеловке? Кто хочет есть сор с пола? Они это знают и этим пользуются… политики! Наркоманы власти, дающие вам ровно столько, чтобы купить социальную помощь, медицинскую помощь, помощь чернокожим и другую прекрасную ложь: крошки, упавшие с их стола, вот и все! Ровно столько, чтобы вы были счастливы, и ни на крошку больше. Встаньте и хоть раз внимательно осмотритесь вокруг… у нас есть тысяча маленьких Бенедиктов Говардсов – губернаторов, сенаторов, президентов и прочих, и прочих… И единственная разница между ними и Говардсом в том, что они ему не ровня, они – любители! Чем планируете заняться? Сидеть и греть диван задницей, как и всегда? Или, может, кто-то даже захотел урвать кусок? Любой бедняк с ребенком, уже давно ставшим для него обузой в череде жизненных обуз, может заработать немного деньжат, продав его. Платят уже не тридцать сребреников – инфляция за прошедшие века взвинтила ставку! Ну что, безучастные, с вас довольно? Или вы позволите этому беспределу длиться вечно, до вашей смерти? Что ж, помните… за порог жизни вы шагнете в одиночестве.

Жук Джек Баррон делает паузу, почти смеясь про себя, и произносит следующие слова – легонько пожимая плечами с видом всем хорошо знакомого телевизионного плохиша:

– У вас еще есть время для того, чтобы определиться с выбором. Потому что дальше у нас – рекламная пауза.