Сара Вестерфельд уронила пустую облатку и села на диван лицом к сумеречным огням Бруклина, ожидая, пока кислота подействует. «Что-то около семи сотен микрограммов, – подумала она. – Эта доза лежит здесь с тех пор, как я переехала к Джеку, но я никогда даже и не подозревала о том, что захочу закинуться снова, пока… пока…»
Ее тело дрожало, хотя стояла июньская жара, влажная жара, словно патока, текущая под ее кожей, словно густые липкие секреты, вырабатываемые где-то в ее теле…
Она встала, подошла к ближайшей настенной консоли, потянула за рычаг, и стеклянные двери на террасу закрылись; выставила термостат на семьдесят градусов по Фаренгейту, задала влажность как «среднесухую», и кондиционер начал нагнетать прохладный воздух через ряд отверстий, расположенных по кругу у основания граненого купола-потолка.
Подойдя к настенной централизованной панели управления практически всей техникой в квартире Джека, Сара поставила кассету с записью шума морских волн на бесконечное воспроизведение; настроила цветомузыку так, чтобы загорались только зеленая и синяя лампочка. Вернувшись к дивану, Сара принялась созерцать сумеречный пейзаж за заливом. Теперь он напоминал ей фреску. Стеклянные двери патио отделяли этот далекий реальный мир от утлой виртуальной реальности Джека, утопающей в шорохе несуществующих волн, аромате мокрого дерева и пляске сине-зеленых всполохов на потолке и стенах.
Она попыталась сконцентрироваться, смешать цвета и звуки в единый водоворот, чтобы ЛСД подействовал. «Лучший способ словить бэд-трип, – подумала она. – Боюсь, ничего другого меня не ждет. Смысл закидываться кислотой в ночь перед ответственным эфиром – когда Говардс, человек-рептилия, безопасно почивает на лаврах в своем выстуженном и белом, как кость, опорном штабе… смысл вообще хоть чем-то закидываться, когда мерзкие трансплантаты, куски мертвых детей внутри меня, вечно будут разгонять по всему телу… как там Джек сказал?.. темную лимфу».
Неприятная дрожь сотрясла ее (кислота начала действовать?), когда она вспомнила, как приняла наркотик, не задумываясь, – тут скорее сам наркотик принял ее, отдал строгий телепатический приказ, минуя ее сознательную волю, требуя высвободить что-то из темных морей ее сознания, поднять со дна старый, оплетенный водорослями галеон и повести хоть куда-нибудь, прочь от этой беспощадной реальности, полной беспощадных монстров. Ей просто требовалось уплыть, и сейчас она доверилась бы даже слепому, выжившему из ума капитану. В нашем городке родном жил да был моряк один, он рассказывал про жизнь в тихом крае субмарин…
«Все-таки шибает помаленьку», – отметила про себя Сара. Интуитивный страх охватил ее, когда ожил злобный внутренний голосок и напомнил: не нужно искать повода принять дурь, сам мир – это что-то, от чего должна помочь дурь; мир очень большой и страшный, это ЗЛОЕ место, Сарочка, и только дурь может помочь тебе сбежать хоть ненадолго от этого беспроглядного, беспросветного ЗЛА.
Зло, зло… Короткое слово имело архаичное, ритуальное звучание. Черные плащи злых служителей культа… темные делишки извращенцев вроде маркиза де Сада и целые главы, посвященные феодальным распрям Европы… Зло – кошмарное змееподобное существо, опасное слово из трех букв (как и, скажем, «нож»), стылое и скользкое, и довольно-таки, если подумать, старомодное… У з-з-зла белые з-з-зубы, как у акулы, или у з-з-змеи, или у Бенедикта Говардса, засевшего в белом храме з-з-за горами… храме силы Бога С-с-смерти. Зло – это мокрые з-з-зеленые твари под мшистыми камнями, в сине-з-з-зеленом с-с-сиянии луны, пирующее на жиз-з-зненных соках трупов… трупов детей, из-з-зломанных, ис-с-стекающих кровью…
Зло, зло, зло! Зелень и синь кружилась под куполообразным потолком. Зеленые и синие пятна – как злые осьминоги. Шум прибоя – это вздох злого морского чудовища, всплывшего со дна бездонного черного океана, и, эй, где же ты, бравый капитан, милый усатый морячок-толстячок, способный спасти меня от этой гадины с сухой кожей, сухой, как воздух в этой комнате-тюрьме, где же твое спасительное судно? Спаси меня, унеси меня вдаль, «вдаль по ветру и волне, и была желтым-желта субмарина в глубине».
ЗЛО! Такое короткое слово – и так много древней, первобытной силы в нем! Вечное и неизбежное ЗЛО! В Бенедикте Говардсе чувствовалась древность – тошнотворная злобная древность, как будто он проживал свою жизнь задом наперед, как будто тень будущего на миллион (лет, а не долларов, хотя в его случае и долларов тоже, ха-ха), пропахшего мощью и безумием, страхом и потом, уже сделала его какой-то нечеловеческой тварью. И не было доселе в истории страны более мертвого человека, ходящего, будто живой… миллионы лет, еще даже им не прожитых, уже сейчас ферментировали душу этого человека, сделали его чахнущим над златом вампиром, кровопийцей, падшим ангелом раковой опухоли, мертвым – но так и не умершим.
Ибо Говардс теперь бессмертен.
«Поцелуй меня, и ты будешь жить вечно. Ты можешь стать жабой, но ты будешь жить вечно». Перед ее глазами пронеслось гротескное видение из зеленого пластика – в одной из съемных квартир эпохи Беркли (ощущается как другая геологическая эпоха) была штука эта, игрушка этакая, комично-ужасающая, косоглазая, облитая зеленой полимерной слизью гигантская пластиковая жаба, сидящая на зеленом пластиковом листе кувшинки посреди этакого мультяшного болота, в окружении жабят, ну или просто жабок поменьше. И все эти более мелкие жабы пытались дотянуться до свитка, который монстр-жабище сжимал у себя в воздетой вверх, словно в нацистском приветствии, лапе. И на свитке том значилось: «Поцелуй меня, и ты будешь жить вечно. Ты можешь стать жабой, но ты будешь жить вечно».
И лицо жабы начало меняться, когда звуки прибоя захлестнули Сару, словно огромная черная волна зла. Комичные прищуренные глазки превратились в холодные и темные очи Бенедикта Говардса, а смешная мультяшная ухмылка превратилась в гримасу, абсолютно безжалостную, хищную, нестерпимо всеведущую. Прыгающие в восхищении фигуры у ног этого монстра были зелеными пластиковыми людьми в огромной толпе, кучей дрожащих живых тел, тянущихся ввысь, к небу, и эти тела изо всех сил стремились попасть в широкую жабью пасть, чтобы быть пережеванными, разделанными на ломтики дымного ароматного человечье-лягушачьего мяса. Бенедикт Говардс, огромный идол жаб, рептилия и амфибия, человек и холодильник, высоко держал свиток, как факел статуи Свободы, монументально возвышаясь на фоне изрезанных, окровавленных небес, и в его отверстые уста стремился влиться огромный людской поток прыгающих к небу – так искорки порой взмывают ввысь от трескучего костра, маленькие, незначительные частички большого огня. «Поцелуй меня, и ты будешь жить вечно, – разил призыв со свитка. – Ты можешь стать ЖАБОЙ, но зато ты будешь ЖИТЬ ВЕЧНО!»
Символ бессмертия.
«В этом, – подумала Сара, – и заключается бессмертие Говардса. Конечно, мы целовали эту жабу. Лобзали прямо во влажные зеленые уста, похожие на пульсирующие железы, что служат неведомой цели в этом примитивном доисторическом организме. Жабьи уста знай себе скользят по нашим телам, как губы грязного старого извращенца. Они одновременно и снаружи, и внутри. Они лижут и сосут. Они истекают слюной, окрашенной кровью детей. Грязно-зеленая бессмертная тварь…»
Сара вздрогнула, пытаясь отогнать это видение, посмотрела через стеклянные двери на темнеющее небо над городом. Звуки прибоя обтекали ее, как вековечный, всезвучащий стон мира. Тоска, острая и постылая, охватывала ее, когда глубокие тени, разбросанные по углам комнаты, налились зеленым – стылый синий же, промелькивая где-то на самых краях поля ее зрения, так и остался оттенком моря. Вдруг разделительная стена между зелено-болотной реальностью зловонного зла, окутавшего ее, и плоской картиной реальности, панорамы города за стеклянными дверями, перевернулась – и Сара поняла, что больше не может себе позволить роскошь смотреть изнутри; надо выйти, попасть любой ценой наружу.
Волнистый сине-зеленый свет дрожал позади нее, как лес щупалец, и рев прибоя был подобен вздоху огромного морского животного, выброшенного на берег и умирающего: и все, казалось, прижимало ее к стеклу, будто за ней вырос пузырь и теснил ее наружу, давя и принуждая, пузырь, полный гнусных трупных газов со дна маслянистого зеленого болота. Сара физически ощущала это давление – будто слепые зеленые монстры, скрывавшиеся до поры в самых непостижимых кавернах ее разума, вырвались из глубин и принялись дружно выталкивать ее сознание из ловушки черепа.
Она застонала, прижалась к стеклу, дико вывернула открывающий механизм, но когда дверь наконец отъехала в сторону, оказалась в ловушке нахлынувшей реальности: ядовито-зеленый туман безумия и грохот прибоя позади нее превратились в нереальный кошмар, и можно было бы полностью списать это на бэд-трип, но влажный ветер города с миллионом огней подхватил ее и понес, как пушинку, в джунгли на побережье океана, в джунгли без конца и края. Реальнее самой реальности казалась ей отверстая впереди бездна, вакуум, более живой, чем она сама, прокол в бесконечность, куда она могла падать и падать, все дальше и дальше, пока, наконец, не сверзится в море самой себя и не исчезнет навсегда. Где-то там, в тех далеких морских просторах, пели сирены, зовя в Великое Ничто, обещая много такого, чего в этой жизни, в этом злом мире, никогда не достичь – и Саре пришлось посмотреть, пришлось подтолкнуть себя к краю окна в бесконечное черное море…
Она вышла на патио, и реальность снова изменилась. Реальность стала напоминать вход в тибетский монастырь, стоящий в аскетическом одиночестве на вершине горы. Отношения между ее личностью и Вселенной в этот момент совершили скачок – как если бы внутри нее дальнозоркий телескоп вдруг сделался еще более дальнозорким, переключился на высшую из доступных степеней приближения. Выйдя наружу, Сара почувствовала, как за ее спиной куполообразный потолок разлетелся, будто грянув о щит Уиппла, и просыпался вниз, в калифорнийский заповедник, острыми осколками – оставив ее голой и беззащитной посреди черных болот, начинавшихся где-то на краю ее существа и далее простиравшихся безгранично и бесконечно.
А далеко под ней – сверкающий ковер уличных фонарей и звуков; наэлектризованный город колышется, будто море раскаленной протоплазмы, коробится, образуя волнистые психоделические узоры, от сияющего на горизонте Бруклина до подножия бетонной горы, на чьей вершине она стояла. Огромный глаз бога воззрился на нее с небес, нежно касаясь ее своими титаническими ресницами-ложноножками, придатками амебы размером с целый континент. Глаз созерцал пеструю необъятность ее души, вселяя трепет и восхищение.
Пока позади нее вздыхал и охал шум прибоя, Сара подошла к парапету, глянула вперед и вниз – и ей показалось, что она находится на границе, на границе между этим живым и человеческим организмом огней и черной глубиной зияющей бесконечности в вышине.
Бессмертие было лужей электрического света, протекшей со звезд, и Сара застыла здесь, на краю, балансируя на острие бритвы, между жизнью и смертью, между эфемерностью и вечностью, человечностью и бессмертностью, ясностью ума и божественным безумием – и оно, безумие это, было сильнее ясного ума, куда более насущнее. Оно и было дорогой туда, где можно было слиться с бесконечностью за пределами времени. Если бы ей хватило здесь и сейчас смелости поднять якорь и отчалить от берегов самой себя и доверить свою судьбу этому морю всепрощения, она бы стала с той бесконечностью за пределами времени навек единым и неделимым целым…
Сара полуобернулась, словно желая оглянуться назад – и сине-зеленая мгла в комнате, где вздыхал прибой, живо, грязно и насмешливо напомнила ей о скользких тварях внутри ее тела, о метастазах, сочившихся темной лимфой. Именно на волнах темной лимфы Сара и приплыла в это место.
Теперь шум прибоя, казалось, доносился снизу, как будто огромное невидимое море разбивало свои волны о край парапета, где она застыла, взывая к ней нечленораздельным голосом вечности, призывая ее броситься в бурлящие волны, способные унести песчинку по имени Сара Вестерфельд очень далеко… в дальние дали… туда, где не будет рептилии по имени Бенедикт Говардс, прочь от его холодных крокодильих глаз, взирающих из недр холодильника – белоснежного храма смерти. Очень далеко от чудовища, напичкавшего ее ни в чем не повинное тело, продукт милосердного творения Всевышнего Бога, нечестивыми кусками плоти убиенных агнцев. Далеко, далеко, далеко…
На каменном постаменте в нескольких метрах от нее стоял видеофон. Пустой серый экран, казалось, бросился на нее голодным зверем. Джек! Джек! Ох, Джек…
ДЖЕК ДЖЕК ДЖЕК… Литеры его имени ярко мерцали перед ее взором, а рука уже сама торопилась набрать частный номер телестудии. ДЖЕК ДЖЕК ДЖЕК… —
– Сара! – Лицо Джека на экране видеофона выглядело как белая фосфоресцирующая маленькая луна. – Что-то случилось? У меня эфир через полчаса!
Несмотря на мизерный размер экрана, растрепанные вьющиеся волосы и бездонный взгляд заставляли тьму вокруг души Сары откликнуться электрическим потрескиванием.
– Что ты будешь делать на сегодняшнем шоу? – спросила Сара. Но Сара, сказавшая это, казалось, существовала немного впереди нее самой во времени – гостья из будущего, – и она поняла, что говорит только тогда, когда слова уже прорвались в мир.
– Да ладно, детка, ты чертовски хорошо знаешь, что мне нужно делать, – сказал Джек. – Бенни Говардс хочет, чтобы сегодня вечером я расхваливал его на все лады.
– Ты не имеешь права его хвалить, – поняла она, что говорит, и снова давление слов как будто придало ее языку, губам и щекам необходимую форму – это не она их говорила, эти слова, это они себя сами сказали. – Останови Говардса. Чего бы это нам ни стоило, ты его должен не хвалить, а завалить.
Лицо Джека исказилось в гримасе.
– Сара, умоляю, хватит! – бросил он. – Не души меня хоть сейчас!
Не души меня… не души… Обвинение как есть. Но Джека можно понять. «Он поступает так, чтобы защитить меня», – осознает Сара.
– Я не позволю тебе сделать это, – услышала она странный гулкий звук собственного голоса. – Ты пытаешься выхлопотать мне жизнь. Но мне эта подачка не нужна. Неправильно это. Я не позволю Бенедикту Говардсу быть твоим хозяином только ради того, чтобы мне оставаться в живых. Я не позволю тебе пасть так низко.
– Вот только не надо мученических речей, ладно? Дела и без того дерьмовые, – сказал он, и Сара почувствовала абсурдную гордость за то, что он обращается к ней таким тоном, будто бы она была какой-то важной фигурой из мира игрищ власти. – Не обманывай себя, Сара. Все сложилось бы точно так же, даже если бы я ввязался в это один. Я не хочу умирать, вот и все. Неужели это так трудно понять?
«Он лжет, – думала она, – лжет ради меня, и я люблю его за это. Но он не должен сдаться. Не должен продаться, стать приспособленцем. Я ведь пошла на сделку с Говардсом в том числе и ради этой цели».
– Ты делаешь это для меня, – говорил ее механический, самоуправляемый голос. – Знаю я это, и все. И лжешь ты тоже ради меня. Спасибо, Джек, мне приятно. И все-таки, будучи сторонницей Борцов и одной из последних истинных хиппи, я не могу позволить тебе то, что ты хочешь сделать.
– Что это еще за разговоры, черт возьми? – сказал он, и его голос казался металлическим и нереальным, но в то же время усиленным и более реальным, чем реальность, благодаря видеофонному соединению. – У тебя прорезалась мания величия? Послушай, детка, не надо этих странных идей… ты знаешь, как я к тебе отношусь, но даже ты не имеешь права так мной помыкать.
– Что не дозволено мне, то вдруг дозволено Бенедикту Говардсу?
Она, может, и не собиралась это говорить – эти слова себя сами изрекали, опять-таки, – но на маленьком экране видеофона лицо Джека горестно скривилось, будто кто-то ударил его наотмашь под дых.
– Не Говардс помыкает мной! – запротестовал он. – Это просто… обстоятельства, вот и все! Дело не в Бенни, дело в мире, в котором мы живем… в самой гребаной реальности. Попробуй как-нибудь и ты пожить в реальном мире, Сара! Очень отрезвляет!
Сара смотрела на живой ковер огней, каким был город, на великое, страдающее тело человечества, чьей незначительной частью являлась и она сама, и на тьму вверху и внизу. Тьма будто звала ее голосом течения вневременного моря: звала, обещая прощение и выход – единственный из возможных выход…
– Неужели ты никогда не думал, – пробормотала она, – что есть вещи лучше реальности, чище нее… где никто не может поразить тебя смертью или детоубийством, коварством или злом…
– Черт, Сара! – прорычал Джек. – Думаешь, я не вижу, что ты закинулась кислотой? Ты думаешь, я не улавливаю, насколько бредово звучат все эти пустые слова? Опомнись же, детка… опомнись! Господи, ну почему ты такая – ну разве сейчас подходящее время быть под кайфом? Ну зачем, зачем ты опять накидалась!.. Вернись в реальный мир!
Глядя на экран с изображением Джека, серым на призрачно-белом фоне, находящемся за миллионы миль и тысячу лет отсюда, Сара сама задавалась вопросом – зачем? Дело ведь не в привычке, не в подсадке, не в каком-то там особом восприятии… просто в желании хоть на время оставить этот обезумевший, беспощадный мир. Что может быть хуже мира, правда, где Бенедикт Говардс вырывает из детей куски плоти и слизывает с них эликсир бессмертия? Что может быть хуже Говардса, живущего в одном с ней мире миллион лет? Даже если она примет все наркотики мира разом – кошмар не ослабнет. Кошмар никуда не денется, он вернется, когда спадет вуаль дурмана, и будет тянуться вечно, тянуться и длить сам себя, и от этого безумия никуда будет не деться… только если… Она подняла видеофон с подставки и поставила его на край парапета, так, чтобы экран был на уровне ее груди, и лицо Джека стало черно-белым призраком, смотрящим на нее слепыми, непонимающими глазами. Нужно заставить его понять… он должен понять.
– Пожалуйста, Джек, послушай, – слова рвались из нее потоком. – Нет спасения в том, что ты зовешь реальным миром. Это ловушка, захватывающая раз и навсегда. Никто из нее не убежит, кроме как через смерть. Уснуть и не видеть снов, потому как сны тоже по-своему реальны – вот каков выход. Реальный мир… да как же ты не понимаешь? Есть вещи куда более величественные… чистые, бесконечные, такие, что могут захватить тебя и смести все неважное… слившись с ними, можно обрести что-то большее, чем все, что есть здесь…
– Избавь меня от этого глупого буддизма! Я слушаю тебя сейчас – нет, пойми, я тебя реально внимательно слушаю, – и мне, черт возьми, страшно, потому что твои слова звучат так, будто у тебя не все в порядке с головой! Успокойся, Сара, и ради всего святого, сделай то, что я тебе говорю. Зайди в дом, сядь на диван, включи веселую музыку и подожди, пока это твое болезненное состояние пройдет. У тебя бэд-трип. Это одурманенность, и только, в тебе говорит. Все будет в порядке, когда кислота пройдет. Что бы ни происходило у тебя в голове, помни – это не будет длиться вечно, ты выкарабкаешься. Помни, что ты…
– Я выкарабкаюсь? – Сара поняла, что кричит. – Я ни за что не выкарабкаюсь! Это не бэд-трип – это я сама! Куски убитых детей во мне – это не трип, Бенедикт Говардс – это не трип, то, как я живу, – это не трип… это я, я сама, и я – это полный отстой!
– Сара, твоей вины нет! Это я, я нас в это впутал! Вини меня, а не себя!
Сара изучала его лицо, и даже в черно-белой нереальности экрана видеофона мужчина по имени Джек (ДЖЕК БАРРОН) выглядел ослепительно; Джек пробивал сумрак и темные напластования реального мира, фосфоресцируя и разя все стороны света. Долго смотрела Сара на говорящее лицо на нереальном видеоэкране, и сущность создания по имени Джек Баррон обрушилась на нее сквозь световые годы фосфоресцирующей реальности: голый беззащитный молодой Джек, чья голова лежала на подушке рядом с ней по утрам, ее Белый Рыцарь на красном, как большевистское знамя, скакуне, ее Белый Негритос, как все они его называли… вкус его языка на ее языке, вес его тела на ее теле, образ за образом Истинного Джека Баррона рвался сквозь черную завесь реальности и танцевал на границе ее сознания – изысканно, слепяще белый… Прыгая, взрываясь, перекрываясь и меняя направление в узоре запутанных пульсаций, сумма образов образовала сущность, подобную огромному валу вздыбленных волн, поднятых рукою Творца, сущность, источающую свет, никогда не гаснущий… сущность и суть Настоящего Джека Баррона.
Но Джек, которого она видела, сморщенный и колеблющийся на крошечном экране видеофона перед ней, казался мучительным отрицанием того великого Джека, сиявшего на экране ее разума. Последний и был настоящим Джеком Барроном, Джеком, не признающим поражений в силу собственной полубожественной природы. Какие бы обманы ни насылал реальный мир, этот Помятый Джек по-прежнему оставался ДЖЕКОМ БАРРОНОМ (чье имя выписано пламенными заглавными литерами). О, сколько раз ей казалось, что Джек не прав, и сколько раз жизнь доказывала ей – прав, прав-таки? ДЖЕК БАРРОН… существо гораздо более важное, чем потрепанная беспорядочной жизнью хиппушка Сара. Разве она не знала эту правду всегда — даже когда сама не знала, что знает, – и разве она не любила его за это? Он важнее ее… важнее, чем кто-либо на белом свете…
«И эта полубожественная природа, это величие – именно то, что я отнимаю у него, – думала Сара. – Потому что он любит меня и не может дозволить того, чтобы меня больше не стало. Я, Сара, забираю у Джека – ДЖЕКА. Мы теряем тебя, Прометей, кричат люди, и великий плач стоит по всему миру эллинов… Если Джек лишится ДЖЕКА, то и я лишусь его, и весь мир… все из-за того, что я люблю его, а он – меня. О, как же несправедливо!»
– Джек… Джек… Я люблю тебя, прости, я ничего не могу с собой поделать, я люблю…
– Я тоже тебя люблю, Сара, – сказал он тихо, и великолепное нежное чувство вскружило ей голову. Она любила его и ненавидела себя за то, что он любит ее, – это его уничтожало.
– Я знаю, что ты любишь меня, и мне жаль… Мне жаль, что ты любишь меня и что я люблю тебя. Именно в этом проблема, Джек, – из-за этого ты совершенно забыл о том, какой ты есть, что сокрыто внутри тебя. Но я не дам тебе зачахнуть и сдаться. Я этого не допущу!
Не допущу, прогремело похоронным набатом во всем ее существе. Не позволю, чтобы так вышло, и все. Я должна спасти Джека… спасти его от человека-рептилии Говардса… от себя и от меня… от себя самой – в первую очередь.
И когда она смотрела на бесконечные огни амебоидного города, простиравшегося под ней, как толпа у подножия Арарата, она понимала, кто на самом деле был на вершине этой горы, на кого все смотрели. Вот кто мог пролить свет – уничтожить Фонд и мир бессмертия, построенный на детских трупах: Белый Негритос, президент Соединенных Штатов, борец за социальную справедливость. Люк не ошибался – это мог быть только Джек. Это всегда был Джек – за его спиной мощь целого народа, а маленькая потрепанная хиппушка Сара Вестерфельд с ее глупым законсервированным идеализмом висит на его шее камнем.
«Только я мешаю ему быть Джеком, тем ДЖЕКОМ БАРРОНОМ, который так нужен всем. Он любит меня, он всегда будет любить меня, он никогда не бросит меня, пока я жива, и я никогда не смогу оставить его, мы слишком вплетены друг в друга. Пока я жива…»
В следующее мгновение Сара обнаружила, что присела на узком бетонном парапете и держит видеофон перед собой, глядя на экран менее чем в метре от ее лица; ветер гудел над пропастью города, пролегшей внизу; ее мышцы напряглись, как у кошки перед прыжком.
– Сара! Не глупи! – крикнул он. Сара видела, как он изо всех сил пытается взять под контроль безумный страх, и поняла: он победит, победит и это – отсутствие меня в своей жизни; он всегда, всегда побеждает всё и всех. – Ты приняла кислоту! – бросил он резким голосом, голосом укора и контроля. – Ты просто одурманена… немедленно отойди от края! Спускайся… медленно, не торопясь, без резких движений… сначала поставь одну ногу, на нее перенеси свой вес, иначе… Сара! Опомнись! Делай, что я говорю!
– Я люблю тебя, Джек, – сказала она крошечному, далекому изображению на экране. – Я люблю тебя и знаю, что ты любишь меня. Вот почему я должна это сделать. Ты должен быть свободен… свободен от меня, чтобы действительно быть Джеком Барроном. Только так ты сможешь понять, кто ты на самом деле. Только так ты будешь волен делать то, что должен делать. Лети на свободу! Пока я жива, ты всегда будешь словно в клетке. Я иду на этот шаг, потому что люблю тебя и потому что ты любишь меня. Прощай, Джек… Помни – это все от моей большой-пребольшой любви к тебе.
Она судорожно выпрямила ноги и застыла, покачиваясь на узком парапете, а видеофон все кричал:
– Не делай этого, Сара, Боже, не делай этого! Ты одурманена! Это никакой не выход! Господи Боже, не прыгай! Молю тебя, только не прыгай!
Но этот голос был слабым и искаженным и шел из совсем другого мира, из нереального черно-белого мирка видеофонной связи. Этот голос терялся в реве ветра и моря, давившего ей на спину зеленой рептильной мглой, криками загубленных детей, бряцанием оружия где-то там, в далеком мире власти. Но парапет был как водораздел, водораздел между зеленым морем мерзости и непотребства – и успокаивающим черным бархатным океаном без берега и края, океаном из мягких черных подушек, зовущих к бесконечному сну без сновидений, чистому и избавленному от боли, угрызений совести, такому славному, зовущему ее…
– САРА! – Крик Джека был предсмертным криком мира, уже покинутого: воспоминания угасали, нереальный чудовищный универсум рептильной зеленой детоубийственной мглы увядал. Идол-Говардс пошатнулся на своем постаменте, дьявольскую скрижаль в его руке охватил огонь; листок кувшинки из зеленого пластика стремительно уходил под воду, таща за собой ложное божество. Тысяча цепей (и все они, эти цепи, – она одна, Сара) приковывали Джека к идолищу, но они рвались, лопались, отлетали во мрак одна за другой.
И вот Джек был наконец-то свободен, и осознание этого распространило сумасшедший, эйфорический, подобный оргазму спазм по мышцам ее ног. (Сара! Сара! Сара! – не уставал кричать где-то вдалеке видеофон, летя вслед за ней.) И Сара тоже была свободна, свободна как птица – воздух свистел у нее в перьях-волосах, сознание выплескивалось из нее в мир мощными волнами, мысли разрывались концентрическими волнами, которые растворялись во тьме, подобно клочкам легкого тумана; и вскоре все, что от нее осталось, – долгий крик, затухающий вдали; самая последняя из цепей (слово-вкус-запах-форма), чей победоносный разрыв окончательно погасил все ее чувства и мысли:
ДЖЕК и в его сетчатке водоворот звезд ДЖЕК и его
лицо искажается ДЖЕК тошнотворное ощущение
свободного падения ДЖЕК вздымается серый океан ДЖЕК
кто-то кричит внизу ДЖЕК кому-то страшно ДЖЕК
это все просто кислотный трип ДЖЕК ради тебя любимый
ДЖЕК страшно ДЖЕК помоги мне ДЖЕК я не хочу
ДЖЕК умирать ДЖЕК навсегда
ДЖЕК нет ДЖЕК нет ДЖЕК
нет ДЖЕК нет ДЖЕК
вспышка боли
такая яркая
ДЖЕК
•