Конвой с оружием, ведущий его через белый коридор… зеленые горы, нависающие над пахнущими эфиром простынями… потолок лимонного цвета… нежные блики солнца вдруг сменяет голубоватое флуоресцентное освещение операционной… тело – теплое и слабое, голова на мягкой подушке… охранники убирают пистолеты, кладут его на носилки… укол тиопентала натрия, волна сонного безразличия… носилки катятся вперед, колесики знай себе подскакивают на неровном полу, горы – все ближе и ближе, прохладные пики так и нависают над ним… холодные белые халаты холодных белых врачей… медсестры возятся с аппаратурой… безликая сталь скальпелей синеет в резком свете люминесцентных ламп… он – как ватный тампон, в теплой удобной постели, горы бросают тень на потолок… запах больницы смешивается с ароматом хвои… катетер, вливающий беспамятство ему в кровь, красуется на сгибе локтя… позади себя он чувствовал вибрацию второй каталки, которую везли в операционную (Сара?), балансируя у кромки океана бессознательного, неспособный или не желающий встать… белые халаты… острый скальпель… аппаратура в операционной становится белизной простыней, а потом – лимонно-желтым потолком, и даже зеленью гор… наркоз, эйфория, уверенный рывок навстречу пробуждению… запах эфира и хвои, и все эти доктора лимонного цвета…

Затем (вот только когда?) весь этот хаос вмиг обернулся воспоминанием о конкретном моменте в прошлом, и Джек Баррон проснулся, ретроспективно осознавая бесконечное пребывание на границе бодрствования и сна. Образы дооперационного прошлого все как один размылись в послеоперационном настоящем, как будто неуловимый момент перехода из одного состояния в другое был продлен на десять тысяч лет. Но теперь Джек полностью осознавал, что лежит на больничной койке, положив голову на мягкую подушку, его глаза смотрят на расплывчатый потолок лимонного цвета, слева от него – протяженный эркер с видом на Скалистые горы, и запах сосен просачивается сквозь дрожащий тепловой экран, защищавший от холодного горного бриза.

«Черт, – подумал он, – какой сегодня день? Как долго я пробыл без сознания?» В палате с голыми белыми стенами не висело календаря – в ней ничего не было, кроме кровати да маленькой больничной тумбочки, и даже часов не наблюдалось.

Смутные воспоминания обрели четкость. «Пара дуболомов с пушками отвели меня в операционную… Нет, погодите-ка, они меня отвели в эту палату, здесь уложили на каталку, сделали укол, и я уже был на полпути в страну грез, когда меня повезли в операционную, а потом, уже после меня, привезли еще Сару… это последнее, что я помню. Получается, Сара теперь тоже бессмертна».

И я, выходит? И я… бессмертен?..

Он не чувствовал в себе ничего нового.

Настроившись на свое тело, вняв ему, Баррон почувствовал легкое напряжение мышц живота и еле-еле ощутимое покалывание в спине, а еще – приятную слабость, сонливость; ощущения сродни тем, какие он испытывал поутру, пробуждаясь в смятой постели после бурной ночи.

«Ничего особенного, правда. Я – это все еще я. А должна ли быть разница?»

Баррон напрягал свой разум, чтобы точно вспомнить, как его тело всегда чувствовало себя, каким оно ощущалось, когда, скажем, перетруждалось или хворало.

«Это мое воображение – или я все же чувствую себя слегка иначе? Трудно сказать. Мне не плохо – да, слабость есть, что-то со мной сделали… но никаких суперспособностей я за собой не ощущаю. Никакого рентгеновского зрения, как у Супермена, – это точно! Я слаб, это странная слабость, она почти приятна, и мне кажется, что, встав, я вполне смогу хоть целый километр пробежать… Может, это просто самовнушение. Упование на бессмертие. Черт, а как я вообще пойму, что бессмертен, покуда не проживу хотя бы пару столетий? Нет причин внезапно чувствовать себя по-другому. Более того, вся фишка бессмертия как раз и должна заключаться в том, что ты должен застрять всеми ощущениями в том состоянии, в котором тебя обессмертили. В сорок, в пятьдесят, в шестьдесят, в семьдесят, в сто с гаком ты будешь чувствовать себя так, как сейчас, – ну, логично. А может, нет никакой технологии бессмертия, и мне просто удалили аппендикс? Может, это все – развод. Остается верить на слово Бенни Говардсу. Может, это такая уловка, чтобы заткнуть мне рот. Я не могу узнать наверняка – и я никогда не смогу доверять Бенни, это факт. Да какая разница, получил я от этого хоть что-нибудь? Сказочке почти конец. Я вернусь в Нью-Йорк – и в следующем же эфире проедусь по Говардсу и Фонду экскаватором. Размноженная запись нашей беседы – железный гарант того, что я покину это местечко живым и невредимым. А уж бессмертным ли… потом разберемся. Итак, как мне уничтожить Говардса? Выкликать через видеосвязь в эфир – и потом включить запись? Что он предпримет в ответ? Подаст на меня в суд за клевету? Да на пленке ведь его голос! Нет, все же лучше сначала проконсультироваться с адвокатами… Запись голоса можно и подделать. Хлипкое доказательство в суде. Значит, придется найти другой способ разоблачить его ублюдочную натуру. Авось он и сам в эфире брякнет лишку… вид у него сейчас как у бешеной собаки – кажется, совсем ум за разум зашел. Да, может, у меня и получится его окончательно развальцевать. Хорошая цель, но чертовски опасная. Лучше все заранее продумать… спросить совета у пары-тройки умных юристов… может быть, у спецов из Республиканской партии…»

Дверь открылась. Высокий мужчина в белом халате – видимо, врач – просунул голову внутрь, потом высунулся наружу и крикнул:

– Мистер Говардс! Он проснулся.

Врач вошел, и Бенни величественным пароходом вплыл следом.

– Спасибо, Пальяччи, – сказал он. – Проведи тесты. Вдруг не прижилось.

– В этом нет необходимости, мистер Говардс, – заверил доктор. – Если он сейчас жив и не спит, значит, дело сделано. Единственный риск был в том, что иммунодепрессанты не подействуют и в его организме возникнет аллергическая реакция на имплантаты. Бывает, согласитесь, – примерно в двух случаях из ста. Но если бы такое случилось с ним, у него сейчас была бы высокая температура и, вероятно, он впал бы в кому… да что там – он бы к настоящему моменту уже наверняка скончался. Раз жив – значит, операция прошла успешно. Он обессмерчен – как и та женщина, что пришла с ним.

– Сара! – воскликнул Джек, привставая в кровати. – Она в порядке?

– В полнейшем, – бросил Говардс, окидывая Джека все тем же полубезумным взглядом. Совсем как при их встрече в кабинете… сколько дней назад? – Она теперь бессмертная. Как ты. Как я. Ну, как ощущения, Баррон? Каково это – проснуться бессмертным, чувствовать запах хвои, разлитый в воздухе, и знать, что тебе никогда не придется умирать? Ты теперь не умрешь, сынок… если будешь меня слушаться, конечно.

– Я не чувствую вообще никакой разницы, Бенни. Откуда мне знать, что у тебя в кармане нет жирной фиги? Ты мог велеть своим мясникам вспороть и заштопать меня просто так, или уложить в медикаментозный сон дней этак на… какой сегодня день, кстати?..

– Понедельник, – услужливо сообщил доктор Пальяччи. – Вы пробыли здесь…

Бенедикт Говардс поднял руку, призывая специалиста к молчанию.

– Теперь моя очередь говорить, – сказал он. – Когда он сможет встать, Пальяччи? Нужно кое-что показать мистеру Баррону. Пришло время ему раз и навсегда зарубить на своем прекрасном носу, кто тут босс.

– Учитывая сорок часов выздоровления в глубоком сне, он может встать хоть сейчас. По хирургическим меркам операция совершенно несложная, малоинвазивная.

– Хорошо, тогда принеси ему одежду, – велел Говардс. – А пока нам с мистером Джеком Барроном нужно обсудить кое-какие личные дела.

Когда доктор Пальяччи ушел, Джек сел и прислонился к спинке кровати. Он чувствовал себя на диво сильным – и гораздо лучше контролировал ситуацию, чем ожидал от себя.

– Ладно, Говардс, – сказал он, – докажи мне, что я бессмертен. Признаюсь, я понятия не имею, что мне следует чувствовать, но мне кажется, что у меня есть только твое слово – а за твое слово и тридцать центов сверху я могу только один раз прокатиться на метро. Не забывай, у меня есть запись того нашего разговора. Хочешь сохранить позиции – гладь меня строго по шерстке.

– Конечно, господин умник, эти твои чертовы шпионские штучки… – Говардс позволил себе многозначительный смешок. – Когда вернешься в Нью-Йорк, пришли мне копии, и мы сложим из них красивый костерок.

Баррон улыбнулся. «Да, дорогой брат Бенни реально тронулся умом», – подумал он.

– С какой луны ты свалился, Говардс? Докажи мне, что ты выполнил свою часть сделки, и, возможно, я оставлю тебя в покое. Я говорю «возможно», ибо все будет зависеть от моего настроения в данный момент. Но одно можно сказать наверняка: эти записи принадлежат мне, и я буду бережно хранить их, чтобы держать тебя, уж извини за прямоту, в уздечке. Кара за убийство важной государственной шишки – электрический стул, лучше не забывай об этом.

– Уж постараюсь запомнить, Баррон, – ответил Говардс, и его безумный взгляд смеялся. Смеялся! – Да и ты не забывай. Ты взаправду бессмертен – я докажу. Я все покажу тебе… устрою подробную экскурсию по лабораториям. Ты узнаешь, как стал бессмертным, и это определенно докажет тебе, что я сдержал свое слово.

– Не мели белиберды, Говардс. Как эту хрень можно доказать?

Говардс засмеялся – и холодная уверенность, укоренившаяся в его шальном взоре, не на шутку испугала Джека. Бенедикт Говардс определенно верил, свято верил, что песенка Строптивого Бунтаря Джека отныне спета.

– Всему свое время, – сказал богач. – Ты все увидишь. Ты сразу поймешь, почему в моих интересах было обессмертить тебя. Пускай моя жизнь зависит от твоих записей… я насадил тебя на гораздо более крепкий крючок, поверь. Теперь я твой хозяин, и ты – мой подставной человек, и ты никогда не сменишь это амплуа. Скорее бы уже Пальяччи притащил шмотье твое… ох, как же не терпится все тебе показать!..

* * *

– Понимаешь, Баррон, мне доктора сказали, что все дело в наших лимфоузлах, – сказал Говардс, когда лифт наконец остановился – должно быть, где-то в подвале клиники.

«Я не удивлюсь, если увижу монстра Франкенштейна, плетущегося по сырому темному коридору», – подумал Джек. Но когда дверь лифта отъехала в сторону, показался самый обычный коридор с белыми стенами и без окон, ярко освещенный светодиодными лампами.

– Эндокринный баланс, вот как доктора это называют… эндокринный баланс, – бубнил Говардс, пока двое охранников с пистолетами в кобурах вели их вперед. Судя по всему, этим молодчикам уже были заранее отданы какие-то распоряжения – Говардс не сказал им ни слова с тех пор, как Джека вывели из палаты; знай себе продолжал распинаться о каких-то там лимфоузлах и балансах. Баррон почти не слушал его. Остекленевшие глаза и дикая дерганая манера поворачивать голову прямо-таки кричали о безумии бизнесмена. «Он же даже не врач, – сказал себе Джек, – он сам ни хрена не смыслит в этом птичьем языке». Но вдруг Джека осенило – так в том-то и суть! Будь технология бессмертия пустым звуком, Говардс не знал бы всего этого. Не мог же он выучить наизусть целую тираду единственно для того, чтобы пустить пыль в глаза? Мог, конечно… но с выученной речью на устах он вел бы себя гораздо спокойнее. Уж кем-кем, а искусным актером Бенни не был. Выходит…

Выходит, все – правда. Правда хотя бы отчасти.

«Может, я и впрямь теперь бессмертный, – размышлял Джек, – и Говардс не водит меня за нос. Я не чувствую себя другим, но почему я должен чувствовать себя другим? Я ведь еще относительно молод, здоров… если Бенни не врет, таким я и останусь. Именно так я и буду себя чувствовать через сто, двести, триста лет».

Бенни определенно изменился в последнее время – становился все большим параноиком с каждой минутой с тех пор, как вся эта каша заварилась. Но что, если вся схема создания Фонда – дело рук закоренелого параноика? Чем больше денег у Бенни, тем дольше он может прожить – и тем дольше сможет пачкать портки в страхе снова все потерять. «Это мне даже на руку, – думал Джек, – ибо жизнь в таком режиме рано или поздно сломит даже Бенни. Уже ломает, по сути, – прямо у меня на глазах. Но тогда почему он так чертовски уверен, что я наконец-то у него в кармане?»

И тут новое прозрение опалило Джека холодным огнем:

«Говардс с самого начала очень хотел сделать меня бессмертным. Что ж, вот он добился этого… что далее? Суть технологии избавления от смерти… он пугался каждый раз, когда я пытался разузнать ее, – и вот теперь он сам мне все выкладывает, а я даже не вслушиваюсь. Что бы за методику ни разработали его костоправы – уверен, они опробовали ее на мне. Так что слушай, дурак! Ради всего святого – слушай Говардса! Разве же не настал он сейчас – столь желанный тобой момент истины?»

– Человек стар настолько, насколько стары его лимфоузлы и железы, от щитовидной до половых, – говорил Говардс. – Если бы можно было сохранять показатели гормонального баланса такими же, как в нашем детстве, мы бы не взрослели. Уверен, по части теории я тут где-то даю маху, но примем это за факт для простоты. Итак, возраст человека – это возраст его желез. До определенного момента железы защищают ребенка от старения и помогают ему расти. Анаболизм перевешивает катаболизм – так мне это объяснили. Однако в тот момент, когда этот баланс нарушается, ребенок начинает стареть, умирать, чахнуть… Мне доктора объяснили, что человек либо растет, либо стареет – золотой середины никогда не бывает, потому что железы работают так, как работают. Ты преодолеваешь порог, скажем, тридцатилетия… и за ним начинается медленная смерть. Несправедливо, правда же? Чтобы оставаться бессмертным, нужно как-то умудриться намертво встать на этом тонком Рубиконе. Представь себе стрелку часов, что прочно застыла на отметке полуночи…

– Стрелку часов? – бездумным эхом повторил Джек. – Бенни, боже… какая еще, на хрен, стрелка? Какие, мать твою, часы? Рубикон, шрубикон… выражайся яснее, пожалуйста!

– Ты реально не вникаешь? Если во вторник, ровно в полночь, ты остановишь ход часов незадолго до того, как наступит среда, для тебя и вторник не кончится, и среда не настанет. Пальяччи называет это «установлением гомеостатического эндокринного равновесия». Часы желез встают меж двух насечек – и баланс между ростом и старением становится идеален. Так и должно работать бессмертие. Вот что мы искали: способ сохранить гомеостатический баланс ваших желез и лимфатических узлов навсегда! И мы его нашли!

«В этом есть какой-то сумасшедший смысл, – признал Баррон, вспоминая два экзамена по биологии, сданных им в Беркли. – Обмен веществ и энергии, метаболизм, в организме человека – совокупность взаимосвязанных, но разнонаправленных процессов: анаболизма и катаболизма. Такая вот нехитрая формула. Итак, что Бенни хочет сказать? Давайте вместе разбираться. Обмен веществ – это своего рода регистр биологического учета: анаболизм – рост, катаболизм – распад… или наоборот? Однако же, когда ты ребенок, рост перекрывает упадок – и жизнь продолжается. У взрослого все наоборот: никакого перекрытия – только перерасход, от перерасхода – старение, от старения – умирание. Но если каким-то образом достигнуть безубыточности и утвердить ее как метаболическую константу – пресловутая «смерть от естественных причин» станет пустым звуком, тут Говардс прав. Значит, вот в чем секрет бессмертия – в настройке желез, в их техобслуживании? Как они это делают?»

– Да, кажется, я тебя понял, Бенни, – сказал Джек. – И что твои ученые придумали? Как они обеспечивают этот твой баланс?

– Путем радиационного облучения, – и бровью не моргнув, ответил Говардс. – Нужно всего лишь облучать железы и лимфоузлы критическими дозами радиации, примерно двое суток кряду.

Джек на секунду впал в ступор, и богач, рассмеявшись, хлопнул его по плечу:

– Боже, расслабься! Взгляни на меня – я же не подыхаю от лучевой болезни? Мы оба прошли одну и ту же процедуру, напоминаю. Мои башковитые парни методом ошибок и проб вышли на особенный режим радиационного облучения… в больших, смертоносных дозах она способна стабилизировать систему желез и лимфоузлов, если те взяты у молодых особей, закрепляя их в столь желанной точке гомеостатического баланса…

– Но вся эта радиация… какое влияние она оказывает на организм человека?

Говардс поморщился, и его взгляд стал стеклянным, будто он проецировал порнофильм на какой-то экран в своей голове. Он пробормотал несколько бессвязных слов о каких-то «черных отродьях» и вышел из оцепенения только тогда, когда его вооруженный конвой встал у неприметной стальной двери.

– Своими глазами я, конечно, ничего не видел… но последствия кошмарные, – произнес он. – Плоть гниет и сползает с костей… все тело становится домом для миллиона раковых опухолей… но дрянные железы остаются нетронутыми, если врачи хорошо просчитывают дозу. И это поистине чуде…

– Сумасшедший ублюдок! – взревел Баррон и чуть не прыгнул на Говардса, но замер, когда руки охранников красноречиво потянулись к кобурам.

– Полегче, Джек, дружище… никто же не говорил, что тебя самого облучили, – сказал Говардс, нервно похлопывая по ручке стальной двери и неприятно посмеиваясь. – Давай я сейчас докажу тебе, что с нами двумя все в порядке. У тебя теперь есть стабилизированные, откалиброванные при помощи радиации железы, способные сохранить тебя молодым на веки вечные… – Глаза Говардса наполнились первобытной чернотой, когда он повернул дверную ручку. – Но разве я говорил, что это твои железы?

Дверь распахнулась.

С первого взгляда могло показаться, что за ней обыкновенная больничная палата, узкая длинная комната с центральным проходом меж двух рядов кроватей, придвинутых к стенам изголовьями; палата на две дюжины койко-мест. В дальнем конце этого помещения перед небольшим столом выстроился ряд устройств. За столом сидел человек в белом халате – он, очевидно, управлял этими устройствами. Справа от стола виднелась еще одна дверь.

И все бы хорошо… вот только «пациенты» на этих кроватях превращали комнату в ад.

При их виде Джека Баррона обуял тошнотворный, недоверчивый страх.

Два десятка кроватей, и на каждой – по ребенку. Всем на вид от шести до десяти лет, причем больше половины детей – чернокожие. Всех их кормили внутривенно, но трубки, питающие иглы, пристроенные в подмышечных катетерах, уводили не к персональным емкостям, а к большой распределительной трубе, шедшей вдоль обеих стен и утопавшей в огромном автоматизированном пневморезервуаре в задней части комнаты. У каждого ребенка ко лбу и груди крепились электроды – провода сходились в пучок, толстый витой кабель, также ведущий к единому терминалу с системой обратной связи. Когда Говардс, Джек и охранники вошли в палату, никто не издал ни звука, не повернул даже головы, ни один мускул не дрогнул. Все дети были погружены в глубокую кому.

«Их возраст… и то, что почти все – чернокожие… Иисус на велике! Должно быть, это дети, купленные Фондом!» – осознал Джек, и его прошиб холодный пот.

– Неплохо мы тут обустроили все, правда же? – справился о мнении Баррона Говардс. – По-людски. Будь я живодер какой, это был бы засранный барак с примотанными к койкам цепями скулящими малолетками. И следили бы за ними не первоклассные доктора, гении своего дела, а полуграмотные санитары. Разработка такой вот централизованной системы обошлась мне дорого – но, если подумать, обеспечена колоссальная экономия на еде и на сиделках… никаких лишних хлопот. В долгосрочной перспективе выгода неоспорима…

– Что ты сделал со всеми этими бедными детьми? – полушепотом спросил Джек. – Что с ними? Почему они все без сознания?

– Я ничего с ними не делал, – нейтральным тоном изрек Говард, но в его глазах полыхала ужасная мания. – С ними все в порядке. С точки зрения физиологии – совершенные особи. Стал бы я тратить деньги на второй сорт, а? По сути, это наш питомник, и процедура для детей совершенно безболезненная. От начала и до конца они ничего не чувствуют. Ты что, думаешь, я садист? Мы держим их в покое и сне и кормим глюкозой, пока они не дозреют. Подобная система экономит время, нервы и деньги… Достаточно и одного техника, чтобы все нормально работало.

«Это не может быть правдой», – сказал себе Баррон, пока Говардс вел его и охранников по проходу. Но Джек чертовски хорошо понимал сейчас, что это правда. Смрад подлинного безумия, настолько густой, что его можно было вспороть ножом, окутывал фигуру Бенни, когда они проходили между двумя рядами бездвижных детей, подключенных к трубкам и проводам, соединенным в чудовищную цепь… «Это же какой-то проклятый сборочный конвейер, – думал Джек. – Но куда, в таком случае, ведет сборочная линия, Бенни? Боже, ты чокнутый сукин сын. Только появись в моем шоу – и я пройдусь по тебе самой тяжелой артиллерией: раз, еще раз, и еще много-много раз. Бенни, ты чертов опасный псих!»

И все же Джек обнаружил, что слушает, ошеломленный и зачарованный, неспособный думать дальше слов Говардса, – слушает, как Бенни болтает, точно какой-нибудь проклятый менеджер, приведший важного посетителя на экскурсию по фабрике холодильников.

– Конечно, это всего-навсего пилотная установка… Если бы мы могли решить проблему безопасного оживления находящихся в гибернаторах, не понадобилась бы вся эта ерунда… мы бы просто облучали их по мере получения, помещали в морозильные камеры, а потом, по мере надобности, размораживали бы. Вот это уже пахло бы реальной экономией средств. Мы работаем над этим, но ученые мне говорят, что это займет еще несколько лет, – так что довольствуемся тем, что есть. Труднее всего сохранить в них жизнь после радиационного облучения. Ни один из них не протягивает больше пары недель – острая лучевая болезнь, самый разнообразный рак… Так что, как видишь, проблема во времени: нужно всегда иметь наготове дюжину детишек. Черт, если бы умники мои скумекали, как сохранять железы в морозильных камерах и добиваться успешной разморозки, нам бы даже эти гребаные ясли больше не понадобились…

Когда они подошли к двери в конце прохода, мужчина, сидевший за столом, на секунду-другую отвернулся от экрана терминала. Говардс сказал:

– Не отвлекайся, Тим. Я тут показываю нашему первому клиенту производство. – Он снова повернулся к Баррону, с прежним безумным выражением лица, и добавил: – Ну вот, сам видишь. Неплохо мы тут все обустроили, да? А это ведь только начало…

Баррон почувствовал, как поток невыносимых сенсорных данных наконец достиг его глубинной сущности. «Геноцид, – думал он, – гребаный геноцид американских детей. Он ведь их убивает! Убивает медленно… господи, Бенни, видать, совсем сумасшедший, раз без зазрения совести посвящает меня в этот кошмар. За кого он меня принимает? Да я размажу этого гада по стене при первой удобной возможности – и окажу большую услугу обществу».

– Что, черт возьми, все это значит? – крикнул Баррон. Увидев прямо перед собой дверь, облепленную желтыми предупреждающими значками, смахивающую на гермозаслон на подводной лодке с маленьким круглым окошком из мутного стекла, он двинулся прямо к ней. – А там у тебя что?

Перемещаясь плавно и быстро, как леопард, Говардс мигом вклинился между Джеком и странной дверью, сделав страшные глаза.

– А вот туда лучше не заглядывай! – выпалил он пронзительно и неистово. – Во-первых, без спецкостюма соваться нельзя – схлопочешь много лишних рентгенов. Во-вторых, поверь-ка лучше на слово… тебе такое видеть не захочется! Это плата для тех, кто уже прошел через облучение… там живой рак… гниющая, черная плоть… тела, разваливающиеся на части… ужасное зрелище, так мне говорят доктора. Я никогда там не был, не хочу видеть такое. Врачи-то к таким вещам попривычнее моего будут… но нам с тобой в том проклятом отстойнике делать нечего…

– Говардс, что ты несешь? Что ты, мать твою, здесь творишь?!

– Боже, Баррон, ты все еще не понял? При правильно подобранном режиме облучения железы этих детей можно сохранить в состоянии гомеостатического эндокринного баланса. Это практическое бессмертие: но с двумя большими недостатками. Первый: метод работает только с детьми до двенадцати лет, а это значит, никакой вечной жизни для нас, взрослых дядек. Второй: это все равно бесполезная затея, потому что доза облучения, необходимая для балансировки желез – сверхубойная. Хреново, правда? Мы нашли способ сделать этих детей бессмертными, но он их убивает. Как там, в том анекдоте: «Вскрытие показало, что пациент умер от вскрытия». Но их железы, их лимфоузлы – они не умирают, Баррон. После облучения они по-прежнему пригодны к использованию, сбалансированы таким образом, что позволяют человеку жить сколь угодно долго. Радиация не убивает этот биоматериал – пройдя специальную обработку, он может быть трансплантирован в новое, здоровое тело… поддерживать в нем жизнь… сохранять его живым, здоровым и молодым всегда. Операция простая, современный опыт микрохирургии гарантирует почти стопроцентный успех. Черт, тебе даже не потребуются все эти железы, достаточно удостовериться, что прижилась пара-тройка – и все, дело сделано, дальше организм осуществит перенастройку сам. Теперь-то хоть понял, что я имел в виду? В наших телах – уникальные ростки вечной жизни. Пусть они и не родные – они все еще служат нам добрую службу…

Чувствуя, как земля ускользает из-под ног, а перед глазами зловеще раскручивается психоделическая адская карусель, Баррон ощутил острое, безрассудное, гневное желание голыми руками вспороть собственное тело и вырвать с корнем «уникальные ростки вечной жизни», эту гнилую радиоактивную плоть, перегонявшую по его телу отобранный у кого-то другого, незаконно присвоенный ресурс вечной жизни. Страшные образы колыхались у него перед глазами: лица погруженных в кому детей, грязные пригороды Эверса, голова Генри Франклина, простреленная навылет, злая стальная оса, свистнувшая над ухом, бачок с мусором – тоже простреленный, но вместо положенных отбросов извергающий кровь и дымные нечистоты с тяжелым запахом; густые, как грязь, в которой Джек тонул, – черная, как переплетение тел обнищавших ниггеров грязь, гуталиновая жижа, экскременты бытия, чертившие неизгладимую борозду угольно-черного отчаяния в трепещущем комке плоти, именуемом «мозг Джека»…

– Говардс, ты сущий гребаный доктор Менгеле! – крикнул Джек, срываясь на тонкий визг, истеричный, несолидный. – Чудовищный выродок! Ты не имеешь права жить! Я тебя с землей сровняю, клянусь – не одним способом, так другим! Помни про запись разговора… черт, я убью тебя, даже если ты пристрелишь меня сейчас на месте! Давай, прикажи своим гориллам грохнуть меня! Так только лучше! Давай, пусть застрелят меня! Давай! Ну! Я все равно уволоку тебя за собой в могилу… ублюдок… грязный ублюдок, душегуб…

Со звериным рычанием он бросился на Говардса, почувствовал, как кончики его пальцев коснулись сухой, чешуйчатой кожи на шее богача… и тут охранники схватили его, оба – за обе руки, удерживая в непреодолимом двойном захвате.

– Душегуб? – взревел Говардс. – И чьи же души я загубил? И что есть «душа», как не затхлый миф церковников! Мы с тобой живы, двое детей бедняков – мертвы. Сколько бы эти дети прожили? При большом везении и солидном округлении – лет сто. Потом, как ты ни изворачивайся, эти детишки, не нужные даже собственным родителям, потрепанные и побитые жизнью, очутились бы в одном и том же месте – в могиле; хорошо, если это будет не безымянная могила! Ну да, мистер Чистоплюй, как видишь, за два миллиона лет жизни нужно заплатить двумя обычными жизнями. Но счет – сто к одному, к одному гребаному миллиону лет в нашу пользу! Ну да, жизнь несправедлива, Джек. Никакого равенства, как ты уже наверняка догадался, не существует. Так кто из всех нас толковее – неприкаянные личинки черномазых или мы с тобой? Только отказываясь от бессмертия для лучших из лучших, мы и становимся душегубами – добровольно бросаемся в черные воды забвения, позволяем кругу теней сомкнуться… трубки в носу и в глотке, стервятник, рвущий клювом печень великодушного Прометея – вот где истинное душегубство…

Пока Говардс толкал пламенную речь, брызжа слюной и закатывая глаза, напоминая сейчас как никогда бешеную собаку, клонясь к нему вплотную – лицо к лицу, жар ярости к жару ярости, – Джек чувствовал, как холодеет внутри, удаляется на световые года от себя и от кинестетического ужаса перед биоматериалом, трансплантированным в него. Белки глаз Говардса превратились в два маленьких черепа – символы смерти! – на экранчике его стремительно удалявшегося во внутренний космос разума. Джек искал опору – и обрел ее в разветвленной спутниковой сети, образовавшейся между его сознанием и диким огнем безумия в глазах Бенедикта Говардса.

«Сохраняй хладнокровие, – напомнил он себе. – Ты – офигенный Жук Джек Баррон, и еще ты жив». Заручившись этим знанием, Джек успокоился и вернулся в реальность, в этот симулякр видеофона-телеэкрана, чьи волны-помехи усмирили и охладили его получше всякого холодного душа.

«Я должен остановить Говардса, – рассуждал он. – Убить, прикончить, вот и все. У меня есть средства избавить мир от него. Есть запись разговора, где этот гад цинично сознается в убийстве Хеннеринга. У меня есть выход в эфир… к ста миллионам американцев… и за меня впрягутся республиканцы… Грег Моррис гарантировал мне защиту; мне – а значит, и этим мерзким вкраплениям чужой плоти во мне, омытым в крови убиенных детей… Боже, Боже…»

Он увидел, что Говардс также вернулся на более управляемый уровень реальности.

– Ну хоть теперь понимаешь, почему ты в моей власти, Джек? Убийства детей… ну да, конечно, с юридической точки зрения это все еще убийства! И мне придется долго, упорно работать, прежде чем я смогу переписать закон… прежде чем мы перепишем закон, так как ты со мной в одной упряжке, Баррон, ты вляпался в эту грязь. Могу поспорить, ты даже не прочел мелкий шрифт договора. А ведь там имеется славный пунктик, оговаривающий, что ты принимаешь на себя все юридические последствия своего бессмертия. Или ты подумал, это такая «заглушка», чтобы никто не прикопался, если вдруг ты реально скопытишься от старости на сто двадцать каком-нибудь году жизни? Хрена с два, Баррон. Этот договор для меня составляли лучшие американские юристы – за астрономические гонорары. Поверь-ка лучше на слово – это железный контракт, законное и подписанное согласие на соучастие в убийстве. Сойдет за жирную улику в любом суде этой страны. Это что-то вроде признания, чистосердечного признания. Если начнешь отнекиваться, я куплю два десятка свидетелей… и те поклянутся: «Джек Баррон был ознакомлен со всеми нюансами, когда расписывался в той сраной бумажке». Мы в одной упряжке, Баррон. Хочешь сохранить вечную жизнь? Ну, что ж, будь добр подчиняться моим приказам!

Слепая фанатичная вспышка пронзила мозг Джека: изувеченные тела, мягкие слизистые железы-мокрицы, истекающие вечной вампирской эссенцией, наполняющие вены кровью уничтоженных детей; крокодиловая пасть безумия Говардса, охотно и широко раззявленная в предвкушении подачки в виде свежей раковой плоти; Говардс – неприступный за всеми слоями умно выстроенной защиты: пятьсот миллиардов долларов из карманов лежащих в морозной спячке трупов, купленный президент (на чьи шиши купленный?), Конгресс, всегда выступающий на его стороне… Бессмертное чудовище, вампир, имело все шансы и дальше спокойно продолжать свое гнусное существование.

– Тебе хватает наглости думать, что это тебя спасет, Говардс? – взвыл он. – Думаешь, этим ты спасешься? Учитывая, что пересадил в меня… в меня… – Джек скорчился, как от удара невидимого хлыста, – … эти дьявольские штуки… ты вот прямо так сильно уверен, что мне захочется с этим жить? Я угроблю тебя, Говардс, это решенный вопрос. Угроблю тебя, даже если это будет стоить мне жизни.

– Не только твоя жизнь на кону, – молвил Говардс. – Тебе не нравится мое бессмертие? Я не особо удивлен. Ты ведь всегда был сумасшедшим идеалистом. Да ради бога! Хочешь подыхать – это твое дело. Но если правда так покорежила тебя, что же она сделает с твоей боевой подружкой?

– Ох… Сара…

– Да, Баррон, Сара. Ну и короткая же у тебя память! Сара подписала такой же контракт. Она – такая же соучастница убийства, как и мы двое. Будет суд – будет трое обвиняемых. Ты втянул ее в это; не будешь послушным мальчиком – погубишь и ее жизнь. Так что давай-ка впредь без этих твоих «угроблю, угроблю». Тебе придется готовить сразу три гроба, мой дорогой брат Джек.

– Ты… ты рассказал ей… рассказал Саре?

– Неужели я действительно кажусь тебе таким идиотом? – Бенедикт Говардс покачал головой. – Ты – фанатик с принципами; и кто знает, что ты можешь сделать, даже если твоя жизнь находится на волоске. Но Сара… мы же оба знаем, какая она особенная девочка, не так ли? Дитя цветов не на словах, а на деле. Я, конечно, не сказал мисс Саре Вестерфельд, ну или миссис Сарре Баррон – называй как пожелаешь, – ничего. Зачем мне это? Она – моя главная страховка. И ничего я ей не скажу – пока ты, Баррон, играешь в мою игру. А я знаю, ты будешь в нее играть. Я тебя прибрал с потрохами, правда же? Давай же, признай это. Я хочу услышать это от тебя.

«Черт, – опустошенно думал Джек, – он меня и впрямь прибрал. Он это знает, и я это знаю, и он знает, что я знаю… Я в ловушке! Я не могу сказать Саре. Ее это поразит в самое сердце. Не знаю, сможет ли она быть со мной после такого… господи, да она ведь попросту с ума сойдет. Я должен… должен… что я должен? Что, черт возьми, я могу сделать?»

– Ладно, Говардс, – вздохнул он. – На данный момент твоя взяла.

– «На данный момент»! А ты шутник, Джек, ты тот еще весельчак. «На данный момент», ага. На следующий миллион лет – вот как правильно говорить! И знаешь, что? В глубине души ты все еще хочешь никогда не стареть и ничего не можешь с этим поделать, верно? Бессмертие… еще лет пятьдесят или около того, и ты поймешь, что бессмертие стоит всего, всего… распотрошенных негритянских детишек… хоть целого детского сада… и ты еще скажешь мне спасибо, Баррон. Отныне ты неподвластен времени. Ты – больше, чем просто человек, и одна твоя жизнь стоит миллионов жизней простых отбросов… Пускай пройдет лет тридцать, пятьдесят… пускай. Там, в будущем, ты научишься получать от положения, в которое я тебя поставил, удовольствие… даю тебе слово.

И Джек Баррон испугался правды в безжалостных словах Говардса, в его сумасшедших холодных глазах. Раньше он никогда правды не боялся, а теперь вот испытывал сильный, до боли сильный страх перед тем, что проклятый богач окажется прав. Через пятьдесят, или сто, или тысячу лет его душа вполне может сгнить, в отличие от тела – и останется только ничего не стоящая оболочка, несчастная, движущаяся куда-то по инерции… Джек боялся, что в один прекрасный день посмотрит в эти параноидальные, беспощадные глаза – и узрит отвратительное зрелище: самого себя.