– Что ж, поведайте нам в кратких и ясных терминах, чем вы занимались все это время, мисс Вестерфельд, – сказал Джек Баррон, снимая пиджак и рубашку, сбрасывая с уставших пят туфли. Он нажал кнопку на ближайшей консоли, и стеклянные двери патио открылись. Холодный нью-йоркский утренний воздух, ясный и чистый на высоте двадцать третьего этажа (по крайней мере, в этот час), потихоньку выводил его из перелетной летаргии. Джек вышел без рубашки во внутренний дворик, а Сара последовала за ним. На ней был только халатик – она накинула его сразу после резкого пробуждения.

– Мне просто интересно, что случилось в Эверсе, – бросила она обиженным тоном, и Джек прекрасно понимал, что этот тон вполне обоснован. Он пожал плечами, поморщился и обнял ее – согревая разом себя и ее.

– Вся эта история потребует экстренного трехчасового выпуска новостей. Но я, так и быть, предоставлю тебе краткую сводку. Я приземлился в аэропорту. Люк устроил в мою честь какой-то помпезный маскарад – позвал прессу, ряженых, разве что слон из Гамбурга по телефону заказан не был. Я ускользнул, как мог, поговорил с этим парнем Франклином, узнал, что кто-то на самом деле купил его дочь, нашел имена еще четырех других детей, которых, вероятно, купил тот же «кто-то», сложил два и два и получил Бенни Говардса. Ну а потом я вернулся в плантаторский дом Люка Грина, куда он позвал Грега Морриса, Вуди Каплана и Дика Мастертона… мы посидели в прокуренной комнатушке, поцапались ради порядка… я немного попудрил им мозги, а потом запрыгнул в другой самолет – и вот он, я, целый-невредимый.

– Ты что-то не договариваешь, – убежденно сказала Сара. – Ты выглядишь так… так, будто произошло что-то ужасное. Как будто… о, ради всего святого, Джек – скажи правду!

Джек посмотрел на горизонт Бруклина, бросил взгляд за пасторальный, хоть сейчас на открытках печатай, пролив Ист-Ривер. В этот час воздух был еще прозрачен, чист, но каких-то два часа – и эта идиллия задохнется. Чарующие виды заволокут облака отборного смога. Вода в проливе начнет вонять, как грязная клоака, и миллионы труб изрыгнут к небу дым. «Интересно, что производят там, на всех этих чертовых фабриках? – задумался Джек. – Сто пудов, какое-нибудь дерьмо. Один мудрый гуру – не помню, кто именно, – однажды сказал: «Дерьмо – все равно что сахар для слепней. Когда слепни не могут пить вашу кровушку, они едят ваше дерьмо, лишь бы выжить. Вы фабрикуете слишком много людей, живущих беззаботно и легко – не видящих и не знающих реальности. Те, кто бросался лозунгами типа “убей свиней – разрушь систему”, играли всего лишь роль пугала для центров управления этой системой, и они теперь оказались переодетыми в вашу униформу, пересажены в ваши суды и в ваши комитеты, но страх опутывает ваше сознание и не дает вам это признать». Значит, нужно не дать страху опутать сознание, верно? Нужно все рассказать Саре. Все, как оно есть, – ибо в следующий раз она сама, очень может статься, окажется на линии огня. Предупрежден – значит, вооружен…

– Бенедикт Говардс пытался меня убить, – сказал Джек очень тихо и почувствовал, как хватка Сары окрепла на его плечах. Она прижалась щекой к ободранной коже на его груди. – Пуля прошла сильно в стороне, – приврал он. – Не знаю, может, он просто хотел так меня припугнуть… уличной перестрелкой в духе чикагских разборок тридцатых годов… но вот бедного старину Франклина он срезал наповал. Заставил замолчать навсегда, как и хотел.

– Но зачем ему это? – спросила Сара. – После всего, что он сделал, чтобы перетянуть тебя на свою сторону?

– Это последний вопрос викторины. Думаю, я понимаю – по крайней мере, частично. Говардс приказал убить Хеннеринга, потому что тот обнаружил в технологии бессмертия что-то, что напугало его до чертиков и заставило выйти из игры. Говардс убил Франклина, так как боялся, что я узнаю, как Фонд занимается скупкой детей бедняков. Он попытался убить – ну или напугать как следует, – меня, чтобы я, не дай бог, не выпустил эту сенсацию в эфир. Отсюда следует только одно: приспешники Говардса использовали этих бедных малюток в качестве подопытных кроликов для разработки метода избавления от смерти. Я думаю, многие – а может, и все, – умерли в лабораториях Говардса. Бенни пошел на мокруху, рискуя предстать перед судом по делу об убийстве, по очень веской причине: так он хотел скрыть другие убийства. А в тех замалчиваемых им убийствах есть что-то ритуальное… это все жертвы на алтарь науки. На алтарь его мечты о вечной жизни.

– И как нам теперь быть? – спросила Сара. В глубине ее ясных глаз словно раскрылись непостижимые туннели – уводящие прямиком в его, Джека, гневное прошлое, в пору чистой ненависти к власть имущим. Пуля, жужжащая у него над ухом… Франклин, валяющийся в луже крови… путь от чердака в Беркли до улочки Кинг-Стрит в городишке Эверс, штат Миссисипи, до прокуренной комнаты в плантаторском доме, где четверо (нет, пятеро, если считать тебя) поганых приспособленцев делились амбициозными планами, поигрывали силушкой… «Никто так не ведет себя с Бенедиктом Говардсом!» – бац! – холодный ствол винтовки киллера, пристроенной на крышку мусорного бака, посылает снаряд прямиком в цель; искры и ошметки летят Джеку в лицо, подобно кускам раздробленного черепа торчка, и только посвист в ушах намекает язвительно, как нельзя вести себя в этой стране с ненавистными власть имущими…

Давай, белый негритос, соберись! Ты прекрасно знаешь, что делать!

Джек разудало улыбнулся Саре, почти слово в слово зная, каким будет ее ответ, но все же желая услышать, как его старое, знакомое «я» говорит устами Сары, и спросил:

– Как быть?.. А ты как думаешь?

– Тебе что, мало всего уже случившегося? Говардс – головорез, и даже если ты это не докажешь, можно крепко прижучить его, вызвав в эфир родителей тех купленных детей. Да к чему тебе мои советы! Ты лучше меня знаешь, как уничтожить Фонд – тебе это уже почти удалось дважды. Подумаешь, будем вести себя чуть осторожнее на улицах… Я Говардса не боюсь.

– Интересно, думала ли в таком же ключе Мардж Хеннеринг, – сказал Баррон, зная, что попусту растрачивает слова. Бенни Говардс, как ни крути, загнан в угол. Что он может им сделать? Если Моррис и воротилы-республиканцы вступятся за Джека, он не сможет даже отобрать у него право телевещания. А что до его наемных убийц – Сара права: если знать, что они где-то рядом, не составит труда спастись от них. «Сукин сын покушался на твою жизнь, – напомнил себе Джек, – не оставишь же ты его без ответной меры? Пусть узнает, что Жук Джек Баррон – это не Тед Хеннеринг. Ты права, Сара, нельзя дать этому поганцу уйти от возмездия. Не почивать ему на куче трупов, не тешиться монополией на следующий миллион лет! Мне все еще под силу похоронить его законопроект – закопать так глубоко, что этот ублюдок сразу обрушится в самый низ рейтинга, и даже Эдди-Самозванец на его фоне будет смотреться молодцом».

Вот только…

«Вот только, – развил мысль Джек, – ставки могут оказаться чересчур высокими. Может быть, я не могу позволить себе эту вендетту».

На дальней стороне Ист-Ривер облака густого дыма начали закрывать голубое небо, простираясь высоко – очень высоко, к серому небытию, окаймленному самой вечностью. Даже этот задымленный кусок неба – и тот не объять… «Даже и не знаю, какому герою под силу решать такие проблемы, – думал Джек. – Тут и сам Иисус, первейший и главнейший из хиппи (выкуси, Вуди Каплан), подумал бы дважды. Да, он умер, чтобы спасти нас всех, но за ним сохранился маленький уголок вечности («а если ты черный – когда ты уйдешь, то уйдешь с концами, и никаких тебе больше надежд»). Насколько великим был бы этот мини-большевик, если бы знал, что там, на этом Кресте, утратит все, и вечную жизнь тоже?»

– На словах все кажется таким правильным, – горько заметил Джек. – Даже на какое-то время забываешь, что предложил нам Бенни. Если я его свалю – прощай, бессмертие. Как думаешь, Сара, – оно того стоит?

И на этот раз в ее глазах был только вопрос: ответа не было, никто не мог дать ответ.

«Но наши документы, эти вшивые бумажки, – напомнил себе Джек, – все еще в силе».

– Сара, – сказал он. – Готова ли ты сыграть в большую игру на весь наш капитал, прямо сейчас и без отлагательств?

– Ты о чем?

– Давай я сейчас позвоню Бенни. Скажу ему, что мы мчим в Колорадо и проходим у него этот курс обретения бессмертия. Забираем то, что он так хочет всучить нам, – и все, нам ничего не страшно! Когда Говардс лишится единственного преимущества, мы возьмем его горяченьким. Ты готова, Сара? Готова заполучить бессмертие прямо сейчас?

– Но… но откуда тебе знать, что он нас просто не убьет?

– Чудеса современной науки плюс капелька коварства, – ответил Баррон. – Я принесу с собой минифон и аккуратненько заболтаю его… так, чтобы он проболтался сам. Уж я-то его выведу на чистую воду. Я почти заставил его проболтаться в эфире, Сара! В личной беседе со мной, уверенный, что я уже у него в кармане, этот мешок дерьма непременно утратит над языком контроль.

– Гм… Что такое «минифон»?

– Новый портативный девайс от «Белл Лабс». Персональный наладонный видеофон. Он еще официально не поступил в продажу – только серьезные парни вроде меня сейчас могут его пощупать. Передает сигнал напрямую по телефонной сети через спутник. Можешь его использовать где угодно, хоть на улице – по функционалу он ровно такой же, как обычный стационарный видеофон. Все, что мне нужно сделать, – это настроить многоканальную сеть с несколькими видеостанциями здесь и в студии, настроить минифон на частоту сети и подключить магнитофоны, чтобы записывать все, что говорит мне Бенни за тысячу миль. Ну и оставить Винсу кое-какие инструкции, чтобы отправить копии записи Люку, ФБР, Моррису и, возможно, даже в «Ассошиэйтед Пресс», если со мной что-нибудь случится. Все, что мне нужно сделать, это сделать так, чтобы Бенни обмочился, когда подумает, что мы одни, и тогда он не сможет ничего против нас сделать.

– Где ты его раздобыл? – наморщила лоб Сара.

– В Миссисипи одного только черта лысого раздобыть нельзя… да и то, это надо просто получше поискать. – Баррон самодовольно ухмыльнулся.

– Бог мой, Джек. Ты уверен, что он сработает?

– Я попросил парня, продавшего эту штучку мне, продемонстрировать ее в действии. Может, я и не инженер по образованию, но вижу, когда мне пытаются втюхать негодный товар. Да и тебе ли не знать, что в Миссисипи люди попроще… даже дельцы на гребаных черных рынках. Если хотят тебя надуть, то сразу же об этом сообщают – особенно если ты легендарный Белый Негритос. Не чета нашим жидам-жлобам с Юнион-сквер и Флэт-Айрон – уж этим-то христопродавцам что черный, что белый, что зеленый в мелкую чешуйку…

– Джек, просто скажи мне – ты настроен серьезно? – вопросила Сара. – Хотя, не говори – я и так слышу. Узнаю этот голос… голос настоящего Джека из прошлого. – И тут же, как по волшебству, ее глаза наполнились этим столь дорогим его сердцу обожанием – тайным огнем, согревавшим кровь не только в ее, но и в его венах. «О да, – подумал Джек, – в те достославные времена мы чувствовали себя способными на все, верили в прогресс и, как наивные дети, боролись со всякой неправедностью мира. Это была не рутина, а чистый и честный порыв. А потом мы стали старше, перевалили за грустные тридцать пять – и, сами того не осознавая, начали проводить политику “ты – мне, я – тебе”. Те, кто поддерживал нас, позволяли жажде власти одолеть себя – взять того же Люка. Он не хотел позволять над собой доминировать, но не понимал, что игра во власть рано или поздно утянет вниз тех, кто в ней участвует, нравится им это или нет. Я-то вовремя это понял и вышел из игры. Не я вляпался в тухлую лужу приспособленчества, а Люк и прочие славные ребята – ну, ладно, по крайней мере, они зарекомендовали себя точно такими же приспособленцами; с той лишь разницей между нами, что я неожиданно обнаружил, что только вотчина нехитрых телевизионных развлечений способна избавить меня от жажды власти, а они так дальше и цеплялись за свой ненаглядный realpolitik. Да, все рано или поздно продают друг друга, и мне посчастливилось открыть для себя шоу-бизнес, иначе я бы тоже предавал и продавал. Позволить Бенни уйти от наказания – значит, навсегда продать всех хороших людей, что попадались мне на жизненной дороге. Дать этому подонку проход – величайшее в мелкой личной истории Джека Баррона дезертирство».

– Я настроен серьезно, – произнес Джек Баррон без тени присущей Жуку подспудной иронии. – Иначе и быть не может.

И тогда слот-машина ее сердца, игровой автомат души с механизмом, резво вращающим барабанчики, вывела на табло ее глаз выигрышную комбинацию символов – три клубнички в ряд; старый, восхитительно знакомый условный рефлекс возгорелся в ее глазах, бросая в стороны искры обожания, – и губы Сары скользнули по его груди, оставляя засосы и легкие, любящие укусы; влажный узор петлял по его коже, пока она расстегивала и спускала его брюки с присущей ей странно-мужской ловкостью. Сара упала на колени, ее распущенные волосы развевались, ее руки скользили по его телу, ее рот скользил по нему, а затем и вокруг него плавными извилистыми движениями, ее кружащийся неуловимый язычок и теплые губки дразнили и распаляли…

Она остановилась на полпути, подняла на него широко раскрытые глаза – бледная кожа его живота сияла, точно мрамор, и Джек вновь, как тогда, с Кэрри, ощутил себя изваянием героя, но куда более достойным, возможно даже, неподдельно-героическим. Не смущая его более, Сара смежила веки, впилась ногтями в изгибы его ягодиц, заглотила его член, будто дольку сладкого арбуза. Тихонько постанывая, она задала темп – медленно-быстро, быстро-медленно, медленно-медленно, но потом – все быстрее-быстрее-быстрее-быстрее… И Джек подался вперед, почти безвольно нависая над ней, пока волны удовольствия внутри него росли и вздымались как гребни и валы, гребни и валы, гребни и валы, гребни и валы, гребни и валы, гребни и валы, гребни и валы, гребни и валы, гребни и валы, гребни и валы, гребни и валы, гребни и валы… во взрывной, стремительной ритмической последовательности… покуда не опали – и не слились воедино, в одной непрерывной вневременной вспышке… и он исторг громкий стон, выбросил воздух из легких, весь мир померк и снизошел от ярких красок в затемненный негатив, но только чтобы в следующую секунду вновь расцвести и разрастись, раскрыться ему навстречу. И тогда Джек склонился к Саре, взял ее лицо в свои руки и нежно поцеловал ее во влажные, запятнанные любовью уста.

И дул ветерок с реки, теплый и уютный, наполняя его спокойствием, столь же широким, сколь и глубоким. Ах! Грозный ураган перестает быть реальным, когда человек оказывается в его центре. И любой человек оказывается в его центре, если находится на достаточной высоте, чтобы иметь возможность смотреть на мир с верной точки зрения. Единственное преимущество великих политических деятелей – это высота, на которую они воспарили; та высота, что якобы опасна для обычного гражданина. Оттуда эти лживые божки, кумиры, о чьем сотворении никто не просил, вольны указывать другим, как быть и что делать. Джек остро понимал теперь, что его телепрограмма – тоже высота, но позволяющая достигать великих целей без бремени власти, никого не предавая в процессе. Политика… мудрость и высокая мораль как основы государственности Америки… надувательство! Чтобы войти в эту игру, только и нужно, что немного силы – и много, много, очень много наглости…

Полное отсутствие угрызений совести…

И непрошибаемо черствое нутро.

* * *

«Нет-нет, слишком хорошо, чтобы быть правдой, – подумал Бенедикт Говардс. – Какая-то чересчур легкая победа над силами стяжающего круга теней, над слугой смерти Джеком Барроном, над проникающими в нос и горло пластиковыми трубками…»

Говардс вертелся на своем вращающемся стуле, как спастическая марионетка, и, словно кинодекорация, перед его взором мелькали горы, возвышающиеся перед северо-западным квадрантом административного здания Комплекса Гибернации – панорама, не омраченная жилыми зданиями. Но это был не просто фон, а четыре тысячи гектаров непроходимых и необитаемых Скалистых гор. «На следующей неделе, – прикидывал Говардс, – как только будут подписаны все документы, подтверждающие право собственности, все те немногие ведущие сюда трассы будут перекрыты… и я буду в полнейшей безопасности в секретной частной резиденции – в поместье, куда можно добраться только на вертолете, да и то, если я разрешу. Там я могу отсиживаться ближайший миллион лет. Цена вопроса – смешные двадцать миллионов долларов. Недалекий Джон Ярборо думает, что я сошел с ума, платя двадцать миллионов за четыре тысячи гектаров в Богом забытой глуши. Какой же он все-таки дебил! Наивный смертный! С учетом амортизации в течение миллиона лет – это каких-то двадцать долларов в год. Дешевое страхование жизни, когда у тебя в руках – все время этого мира. Все предстает в ином свете, когда впереди миллион лет. Пятьдесят миллионов долларов на то, чтобы провести законопроект через Конгресс, сто миллионов на покупку президента каждые четыре года и, если мы не сможем его купить, – десять миллионов на то, чтобы нанять профессионала, который убьет кого угодно. Хоть Тедди Хеннеринга, хоть самого Эдди-Самозванца. А что такого? Если вдруг возникнет необходимость, Эдди будет преспокойно лежать в земле и кормить червей! Можно осуществить практически любой каприз с оборотным капиталом и амортизацией, разнесенными на целый миллион лет. Даже на так называемых финансовых консультантов тратиться не надо – в топку этих жидов! Гораздо выгоднее купить сам закон, когда у тебя есть все необходимое, чтобы он прослужил миллион лет. Так что не надейся, Джек Баррон, что бы ни привело тебя сюда, на поблажки – я гонялся за тобой целый месяц и даже нанял рукожопого придурка, умудрившегося по тебе промазать… Не важно, во что ты веришь, большевистский выродок, – важно то, что ты здесь, на моей территории. Сам прибыл, господин Всезнайка, и сучку свою приволок – и это прекрасно, это мне более чем на руку. Пока я не захочу тебя отпустить, ты отсюда не уйдешь. А я не отпущу тебя, пока хирурги не поковыряются в тебе – и тогда ты окажешься в такой глубокой заднице, в какой сроду не бывал. На кон встанет нечто большее, чем твоя простая жизнь, – на кону будет следующий миллион лет твоего жалкого существования, Жучок…»

Бенедикт Говардс никак не мог положиться на Джека Баррона, живущего от силы лет семьдесят. Но бессмертный Джек Баррон будет у него в стальной хватке. В мертвой хватке, чего уж там – мертвой, как изобильная падаль, прикопанная на шесть футов под землю на радость червям, неотвратной, как клюв стервятника, что десять тысяч лет подряд будет к тебе прилетать и выклевывать печень, которая у тебя, бессмертного, за ночь отрастет вновь; в хватке суровой – как суровы трубки в носу и в горле, отводящие сок жизни в пластиковые емкости, и все эти жеманные медсестры, что ставят их тебе; в хватке безумной – как безумны выпотрошенные черные отродья, пускающие кровавые слюни, ссущие кровью в вонючие утки, дико закатывающие глаза с полопавшимися сосудами, белые глаза на черных лицах, изуродованных раковыми опухолями…

– Мистер Баррон прибыл, – донес до Говардса интерком обезличенный голос секретаря.

Говардс крутанулся в кресле в последний раз, моргнул и пришел в себя. «Будь начеку, – велел он себе. – Через пару дней все будет кончено, Баррон будет закабален, и больше не придется глядеть в черные лица выпотрошенных отродий, безумно закатывающих глаза…»

Дверь открылась, и вошел Джек Баррон. Не сводя глаз с Говардса ни на секунду, он сел в кресло рядом со столом, закурил одну из этих проклятых сигарет с травкой «Акапулько Голдс» и сообщил:

– Давай закончим с преамбулами и перейдем сразу к делу. Я знаю все, Бенни. Я загнал тебя в угол, и у меня есть отличная причина уничтожить тебя. Лучшая причина в мире – и мы оба знаем, какая она.

«Он знает! – возопила паника пронзительным голосом в мозгу Говардса. – Он выведал все, этот чертов жук! Круг теней подступает… вот-вот сомкнется…»

«Не может он ничего знать, – тут же мысленно одернул себя Говардс. – Это просто еще одна его бравада, очередная. Не первая – но, может статься, последняя!»

– Я не знаю, в какую игру ты сейчас играешь, Баррон, – сказал он, – но, так или иначе, твой блеф не пройдет. Теперь ты в моем царстве. И это – последний раз, когда у тебя хватит духу забыть, кому ты принадлежишь.

– Это ведь не новая угроза расправой, надеюсь? – спросил Джек, полный фальшивой, лукавой невинности. – Не надо больше угроз. Ты еще не понял, что угрозы меня бесят? Ой, зря, зря… Ты думал, со мной можно обращаться так же, как с Хеннерингом? Хрена с два.

«Итак, – лихорадочно размышлял богач, – Джек разворошил инцидент с этим трусом Хеннерингом, и он знает, что это я заплатил тому идиоту-киллеру в Миссисипи – мир его праху на дне Ист-Ривер, ибо нет ничего тяжелее запятнанной репутации и пары цементных ботинок на ногах! – и Джек думает, что сможет этим воспользоваться? Так, спокойнее! Без резких маневров! Не мог этот говнюк разнюхать абсолютно все! Да даже если и разнюхал – все равно притопал ко мне как миленький». Говардс взял себя в руки, но просто так, для порядка, коснулся кнопки вызова охраны, спрятанной под краем стола.

– Ну и зачем ты явился? – спросил он.

– Разве я не сказал тебе по телефону? Сара ждет в холле. Мы оба хотим получить твое дармовое бессмертие. Реализуем нашу законную возможность по контракту – и хотим, чтобы услуга была предоставлена нам прямо сейчас. Есть возражения?

Говардс с трудом не расхохотался в голос. «Этот идиот прибыл, чтобы заставить меня сделать именно то, что я хочу… после твердого отказа дать мне это сделать? Что за бред».

– Нет возражений, – сказал Говардс с долей неуверенности. – Когда ведешь бизнес с Бенедиктом Говардсом, сделка есть сделка.

– Очень хорошо. Теперь и я не возражаю – потому что я знаю великую тайну технологии бессмертия. Открыл ее в Миссисипи, знаешь ли. Пятеро детей, выкупленных у родителей-ниггеров за чертой бедности за баснословные деньги… гребаный белый наемный убийца, чуть не отправивший меня на тот свет и устранивший полезного черного свидетеля… Эх, Бенни, я ведь не такой пустоголовый дурак, каким кажусь. Мне иногда удается, знаешь ли, подружиться с логикой и сделать выводы. Ты – единственный человек, знавший, что я в те края собираюсь, и готовый прихлопнуть меня. У тебя даже имелся неплохой запас времени, чтобы организовать атаку.

«Знает! Все знает! Кто-то допустил утечку! Пальяччи? Кто-то из докторов? Ярборо, или Брюс, или Хеннеринг? (Да нет же… Хеннеринг мертв.) Какой-то сукин сын проболтался – продал себя кругу теней – кругу червей – кругу выпотрошенных черных уродов и клике медсестер, пихающих людям трубки в нос, в глотку, в уретру… Какой-то сукин сын удумал поступиться вечной жизнью – а ради чего?.. Или это блеф? Еще один блеф Джека? Как бы узнать…»

– Конечно, ты не такой уж и глупый, Баррон. Ты сам говоришь, что знаешь – это я убил Хеннеринга (Давай взглянем правде в глаза; давай бросим это ему в лицо и посмотрим, как он отреагирует… Нет! Нет! Улыбка спокойная… ни один мускул на лице не дернулся… он уже знает это наверняка, в этом нет сомнений.) Так зачем ты сюда пришел? Раз уж у меня получилось убить Хеннеринга – сенатора, на минуточку, – смысл мне так долго цацкаться с тобой? Зачем мне делать тебя бессмертным в таком случае? Убить тебя гораздо проще и безопаснее, чем Хеннеринга, и к тому же дешевле!

Под столом палец Говардса мелко дрожал на кнопке вызова охраны.

Баррон полез в карман пиджака («Пистолет?!» – подумал Говардс в момент чистейшей паники) и положил на стол нечто, похожее на крошечный транзисторный радиоприемник с двумя решетками динамиков. «А, один из этих военных минифонов от “Белл”», – выдохнул про себя богач.

– Вот зачем я пришел, – изрек Джек Баррон. – Знакомая штучка, а? Новейшая фиговина – минифон, подключенный напрямую к телефонной сети через спутник. Каждое сказанное нами слово сейчас передается через эту коробочку на три разных видеофонных устройства с функцией записи в Нью-Йорке. Только мизинчиком погрози в мою сторону – и пять копий записи будут отправлены через пять разных почтовых служб Люку Грину, Грегу Моррису, ФБР, «Ассошиэйтед Пресс»… ну и в полицию, до кучи. Если я не вернусь в Нью-Йорк ко вторнику, ничто не остановит этот процесс. Ты только что признал за собой убийство высокопоставленного правительственного чиновника, Говардс. Все это записано на пленку. Если со мной что-то случится… или даже если мне не понравятся твои манеры… эта запись будет на ошалелой громкости транслироваться с крыш всех нью-йоркских высоток, ты уж мне поверь.

Бенедикт Говардс выдохнул с облегчением. «Ты загнал себя в ловушку, – подумал он, – если думаешь, что после того, как пройдешь курс, что-то еще будет иметь значение. Надо же, убийство высокопоставленного хрена с горы! Смех, да и только. Вера в правосудие – вот что загонит тебя в гроб и глубже, Баррон! Ты много выведал, но самое главное – так и не узнал. Завтра я обзаведусь таким же оружием – угрозой смертного приговора, нависшей над бессмертным Джеком Барроном, подонком, посмевшим перейти мне дорогу. Убийство! Зря надеешься, Баррон… если ты думаешь, что припер меня к стенке, теневой круг смерти – круг выпотрошенных черных отродий, – поймает и тебя в ловушку… и привяжет ко мне… и мы оба станем бессмертными убийцами с багажом в миллион лет жизни. Капкан почти сомкнулся, а твои каверзы меня порядком достали… так что – довольно! К ноге!»

– Игра окончена, Говардс, – сказал Джек. – Мне нужны все подробности технологии бессмертия. Не бойся говорить о лабораторных методах, использованных при разработке, – я уже понял, в чем их суть.

Говардс улыбнулся, нажимая кнопку. «Ах вот оно что! Рыцарствующий Джек решил, будто я использую детей черной швали (недостойной жизни! недостойной иметь детей!) в качестве роскошных подопытных кроликов? Нет нужды говорить ему, как он ошибается. Лучше дождаться окончания операции – пусть сам все почувствует, проснувшись новым бессмертным. Тогда мне не придется говорить ему, кто здесь босс, – он скажет это сам».

– Не волнуйся, Баррон. Вскоре ты получишь ответ на все свои вопросы. Но не раньше, чем сможешь понять, каковы ставки.

– Еще раз повторяю, Говардс, – я хочу знать все немедленно, иначе…

В этот момент в кабинет ворвались двое охранников в форме, с оружием в руках.

Баррон встал, повернулся и побледнел, когда увидел направленные на него пистолеты. Но к тому времени, когда он снова обратился к Говардсу, на его лице снова сияла чертова ироничная улыбка; тут впору было подумать, что ему взаправду на все плевать!

– Твой блеф не работает, Бенни. Давай, пусть твои бритые обезьяны убьют меня, если посмеют, – и вся твоя лавочка прогорит, и сам ты покатишься псу под хвост.

– Убить тебя, Баррон? – Бенедикт Говардс торжествующе улыбнулся. – Но зачем мне это? Ты слишком дорог мне, живой и бессмертный. Эти господа просто сопроводят тебя и твою милую Сару в операционную – не хотелось бы, чтобы вы заблудились по дороге. Вам сделают операцию в одно и то же время, и во вторник вы оба будете в Нью-Йорке, как и планировали, но с одним очень небольшим изменением: вы будете более охотно, чем когда-либо, выполнять мои приказы.

– Ты сумасшедший, – припечатал Джек, качая головой. – Но кого это волнует? Что бы ты там ни думал, ты у меня под колпаком. Ну давай, ради разнообразия поиграем по твоим правилам… пока не выберемся отсюда. Почему бы и нет? Мне нечего терять, и я могу все у тебя выиграть. Но оружием-то бряцать зачем? Прикажи своим дуболомам убрать пушки – они не понадобятся.

– Это просто мера предосторожности, – пояснил Говардс. – Когда ты – хранитель тайны вечной жизни, протоколы безопасности должны неукоснительно соблюдаться. Не волнуйся – когда ты проснешься бессмертным, то поймешь, о чем я толкую.

«Узнай же, что значит просыпаться каждое утро, дышать воздухом и осознавать, что это навсегда, навечно, покуда у тебя есть тысяча квадратных миль полной безопасности, плюс конгрессмены, президенты и монопольный законопроект в кармане, и ты всеми силами сдерживаешь поганый черный круг… неприступный – за непроницаемыми стенами власти, в вечной сохранности в прохладной спальне в недоступных горах… ты узнаешь, каковы ставки, когда станешь бессмертным… узнаешь, чего лишишься – и чего лишусь я, – если ты не подыграешь мне… О да, смерд, почувствуй, каково это – перейти в услужение ко мне, Бенедикту Говардсу, хранителю жизни и смерти. Мое слово – закон; одно мое слово – и ты мертвец; одно твое слово – и я мертвец… но жариться на электрических стульях мы будем вместе, неразлучные, как яички в мошонке. Двойная прожарка! Вскоре мы, хочешь ты того или нет, станем лучшими партнерами на миллион долгих лет! Удерживающий нас вместе сужающийся черный круг – он все еще здесь, но его оттесняют четыре тысячи гектаров непроходимых гор, Конгресс, Президент, тишина и покой… и он не ждет нас со своими пластиковыми трубками, с ямами в земле, кишащими червями, с соками жизни, капля за каплей покидающими тело…»

«Мы с тобой связаны на ближайший миллион лет. Даже так, даже при таком раскладе, ты никогда не поставишь меня в угол, никогда не припрешь, не сдавишь пальцы на горле моем так, чтобы я захрипел. Ты никогда не будешь достаточно силен, Джек, чтобы отобрать то, что у меня есть, – никогда, никогда, никогда… Никогда! НИКОГДА! Ведь это я, а не ты, – властелин круга теней, атлант, сдерживающий его, чтобы он на нас не сомкнулся! О, да! Никогда! Никогда ни ты, ни кто-либо еще не отнимет у меня вечность!..»

Говардс увидел, как Баррон смотрит на него в изумлении, и за этим изумлением явно скрывались еще и замешательство, страх и отвращение. «Господи, как я сейчас выгляжу? – всполошился Говардс. – Нужно предельно контролировать себя – хранить спокойствие, блюсти предусмотрительность; эта сдержанность еще окупит себя – через миллион лет! Да-да, держи себя в руках – никакой черный круг раковых тварей, затваренных мразей, всех этих казней и смертей не грозит тебе, никаких электрических стульев, никто не сможет у меня отнять вечность…»

Но последний приказ Говардс отдал голосом, прозвучавшим чуждо для его собственных ушей:

– Ведите его в клинику! Да поскорее, поскорее! Вон!..

Никогда! Никогда! Доктора никогда не дадут мне умереть! Разомкнись, черный круг… всегда проигрыш, никогда – выигрыш… О, смерть! Аве, смерть! Вон, смерть! Я никогда тебе не достанусь! Я никогда не умру!!!