«Вот что значит – современные технологии, – думал Джек, выезжая на арендованной машине на развязку автострады Эверса. Когда автомобиль набрал скорость, он взглянул на желтый бумажный конверт, покоившийся на сиденье рядом с ним. – Берем все школьные реестры и свидетельства о рождении за последние пятнадцать лет, пишем их данные на перфокарты и ждем, пока старый-добрый компьютер выдавит из своих электронных кишок контакты всех детей, по каким-то причинам уже давно прогуливающих уроки. Получится стопка карточек – их скармливаем компьютеру еще раз, чтобы теперь он мог сравнить их с данными из свидетельств о смерти и эмиграции, попутно учтя казусы перерегистрации, за означенные пятнадцать лет. И вот у нас уже сформирована база данных приблизительно на две тысячи детей – не посещающих школу, но живых и проживающих в штате Миссисипи не менее месяца. Стоит только сопоставить все это с базами данных больниц и психушек, сделать скидку на случаи побега и отмести всех, кто находится не в радиусе восьмидесяти километров вокруг Эверса… и остаются всего четыре карточки, четверо чернокожих детей от семи до десяти лет, от родителей весьма скромного социального статуса».

Четверо пропавших детей.

Четыре посещения четырех ветхих деревянных лачуг. Четыре совершенно новых тачки в негритянских трущобах, от «Бьюика» до гребаного «Роллс-Ройса». Четыре абсолютно безумные отговорки: еще один «социологический эксперимент», «не ваше, мать его, дело», «мой мальчик укатил на полгода к родственникам» и «моего сына усыновил король черного государства в Африке (и плевать, что его нет ни на одной карте), и он теперь не абы кто, а наследник короля» (наивность на грани идиотизма).

Четыре чемодана, полных денег, чье происхождение не вышло отследить, оставленных четырьмя разными хорошо одетыми белыми людьми.

«Не приходится сомневаться, – думал Баррон, выруливая в левый ряд, – что у того, кто проворачивает эту схему, денег куры не клюют. Он очень богат и очень умен. Пять выходов “в народ” – пять успешных сделок. Продающая сторона выбрана тщательно – чтобы никто не подкопался, чтобы власти не обратили внимания на инциденты. Это означает, что кто-то имеет доступ к довольно мощному частному компьютеру, кто-то может позволить себе эксперта, знающего систему хранения документов Государственного архива Миссисипи, или даже подкупить кого-то, занимающего довольно высокое положение в этой системе. По пятьсот тысяч долларов за ребенка, плюс стоимость компьютера, плюс подкуп пятерых посредников, не говоря уже о веере взяток за доступ к государственным архивам… более миллиона долларов – только за то, чтобы заполучить пятерых детей. Кто, черт возьми, стал бы проворачивать такую схему, кроме сумасшедшего богатого ублюдка Говардса?

Но почему Говардс убил Хеннеринга? Обнаружил ли последний что-нибудь, связанное с этими детьми? Миллионы долларов и компрометирующие убийства лишь для того, чтобы хладнокровно сцапать пять детишек… Нет, дело явно не в аберрациях отцовского инстинкта – только одно могло заставить Бенни поступить таким бессмысленным образом. На карту должна была быть поставлена его шкура, его драгоценная бессмертная жизнь. Но разве он не рисковал ею, прибегая к столь грязным методам?..

– Вот дерьмо, – громко простонал Джек. Конечно, может быть только одно объяснение. Бенни пошел бы на риск смертной казни только для того, чтобы скрыть все предыдущие убийства, и единственное, что может заставить его прибегнуть к убийству, – его проклятое бессмертие. Джек готов был биться об заклад, что купленных детей использовали в качестве подопытных кроликов для разработки технологии вечной жизни. Стоит только спросить, а в чем, собственно, заключается эта технология, как Говардс темнит, юлит и встает на дыбы.

Это единственное, что могло оправдать три убийства, – сохранение статуса секретности!

Сколько себя помнил, Джек никогда доселе не испытывал такого сильного приступа интуитивного, непреднамеренного гнева, как тот, что накатил на него сейчас. Цена за всю эту сомнительную, гнилую роскошь бессмертия – детские жизни! А в довесок – еще и жизни Хеннеринга, его жены и Генри Франклина, ненужных свидетелей! Подкуп члена Конгресса, метящего в президенты, – и полная безнаказанность; вот как Говардс забрался этой стране прямо на хребет – по куче трупов! И все ради того, чтобы осуществить эгоцентричную и параноидальную грезу о миллионах лет жизни. Как будто всех этих грехов мало – так нет же, Говардсу подавай еще и Жука Джека Баррона на тарелочке, чтобы Жук Джек Баррон оболванил сто миллионов человек и смирил их с мыслью, что где-то работает лаборатория безумных ученых, способная обессмертить горстку богатеев-счастливчиков… но не вас, дорогие рядовые граждане Америки, милые мои ширнармассы!..

Зажмешь меня в углу, Баррон, – и, кем бы ты там ни был, тебя скормят рыбам.

Джек в порыве ярости вдавил педаль газа в пол и удерживал ее, пока машина мчалась по шоссе с диким воем, как ошпаренная кошка.

«У каждого есть своя цена, и бессмертие может купить каждый, а, Бенни? – подумал он. – Думаешь, ты умнее других? Нет, Говардс, ты – какашка, обычная какашка, стопроцентное дерьмо с головы до пят. Неужто тебе невдомек, что есть люди, на тебя не похожие? Люди, способные стать опасными, если слишком сильно на них надавить? Что ж, меня ты нехило так передавил – и вскоре ты на своем опыте прочувствуешь, что бывает, когда кто-то давит на Джека Баррона, не ведая меры. Бессмертие, эх… конечно, что сделано, то сделано – я не могу вернуть этих детей к жизни, отказавшись от него. Но отныне моя приоритетная цель – твой холодный труп, Бенни. Наверное, ты подумал, что не сможешь сделать из меня еще одного мокрушника вроде тебя самого, бесконечно давя? Нет, дружок, у тебя все прекрасно получилось. Теперь я тот еще душегуб – и сгублю я именно твою жалкую душонку!»

Держась руками за руль, ощущая малейшие неровности дороги, когда машина мчалась по шоссе, Баррон внимал знакомому волнению Джека-и-Сары-времен-Беркли – как никогда остро осознавая, что именно ненависть лила водицу на мельницы мини-большевиков. Ведь так оно и было – он со товарищи люто ненавидел все, что казалось ему неправильным, не таким, как хотелось бы видеть. «Наша сила и наша слабость – мы знали, как реагировать на что угодно, – припоминал Джек, – но только согласно дихотомии “черное/белое”: все, что не являлось абсолютно хорошим, обязательно выставлялось плохим и ненавистным. И так как мы, Помазанники Божьи, выступали на стороне ангелов – всякий, кто шел против нас, ратовал за дьявола. Мы запросто, с кондачка, лепили обидные ярлыки – «предатель», «продавшийся»… по нехитрой формуле: никогда не доверяй никому старше тридцати лет, ибо когда подросток становится взрослым, он перестает видеть грань между черным и белым, любимым и ненавистным. По такой логике выходило, что любой, кто задерживался в общественных активистах подолгу – никчемный оппортунист, гребаный чинуша… в общем, Лукас Грин в муках жажды власти».

Вот и определение политики назрело: детская игра для взрослых людей, выстроенная на ненависти, где цель – те простые эмоции, какие Джек получал от «Жука». Быть в центре внимания огромного числа людей, будоражить умы – голое самолюбование, и только. «Но настоящая разница между телевидением и политикой – не что иное, как ненависть, – думал Джек. – Сможешь ли ты это уяснить, Люк? Это ведь ты – предатель и приспособленец. Ты, а не я, ворошишь активы ненависти в своей политической игре – в позабытой забаве времен Беркли, уже даже больше не вдохновляющей тебя».

Конечно, ненависть, как и власть, дурманит почище любого наркотика. При должном размышлении становится понятно, что проку от ненависти – ноль, но как же иногда приятно ощущать этот древний, грязный порыв! Ненависть подчас – это островок комфорта; вокруг нее можно многое выстроить… она дает силы добиваться того, чего душа желает, – чувствуя это на уровне нутра. Чистое счастье – повесить голову Бенедикта Говардса на пику…

Ведя машину на сумасшедшей скорости, требовавшей всей его концентрации и массы физических усилий, чувствуя вибрацию руля под руками и периодический мимолетный отрыв от полотна дороги, Джек Баррон наслаждался опьяняющим ощущением того, что и жизнь, и смерть были сейчас вверены его рефлексам. Его сознание не было сжато в точку за глазами – оно приятно рассеивалось, обреталось в его руках, выражало себя еще и через металлические протезы в корпусе и колесах автомобиля. Сквозь завихрения электрической цепи он предвкушал параллельное блаженство полной тотальной приверженности, текущее по видеофонной сети, через телевидение и спутники связи, к нему – от сотен миллионов зрителей от побережья до побережья, от Люка и Морриса, от всех борцов за социальную справедливость и республиканцев. Все эти импульсы внимания, чутко улавливаемые его дополненным и расширенным сложными сетями телекоммуникации существом, наполняли Джека Баррона силой – разжучивали его встать лицом к лицу Смерти, пройдясь навстречу ей по Говардсу как по ковровой дорожке. Никаких полумер. Если приверженность делу – то абсолютная. Если месть – то неотвратимая. Если ставка в игре – то только бессмертие, высшая из всех ставок.

«Я устрою для тебя шоу, Говардс, – клялся про себя Джек, – да такое, что ты ошалеешь. Я сокрушу тебя, но сам останусь живым и бессмертным, а ты, осужденный миллионами, крупицами жженого праха слетишь с электрического стула. Такая участь будет уготована и тебе, убийца, и всем твоим подведомственным докторам-Франкенштейнам. Трепещи!»

Джек переключил передачу, почувствовав, как жар момента покинул его, оставив после себя волну постадреналинового тепла. «Ты сумасшедший, и ты это знаешь, да, чувак? Так ненавидят только сумасшедшие и сицилийцы…»

«Да, конечно, – истинно так», – подумал он, тщательно сохраняя воспоминания об этом чувстве богоподобной силы. Чтобы оно оправдалось, ему потребуется холодная голова на плечах.

* * *

Очередной вояж по окраинам и трущобам, но на сей раз это совсем другие трущобы, куда более цивилизованные. Впрочем, с какой стороны посмотреть. Это странная рубежная зона – в одинаковой степени не принадлежащая и грязному гетто, забитому проститутками, торчками и барами, и сиятельному плантаторско-правительственному квартальчику Люка Грина. Пейзаж этого загадочного анклава – лучше эту местность и не назовешь, – слагают ряды невысоких домов-автофургонов и утлых киосков, склепанных из металлокассет. Куда ни брось взгляд – все тут украшено граффити и странными символами, будто излучающими некую потустороннюю энергию; все здесь – шифр для «своих». Воздух насыщен запахом припоя и жженных проводов, гудение электричества пронизывает воздух, глуша слишком далекий шум автострады. Провода туго натянуты поверх узких переходных зон, дробящих царство фургонов на сектора, отбрасывая на песчанистую землю под ногами паутину причудливых теней. За стенами фургонов, в пыльном кондиционируемом полумраке, жужжат и издают звуковые сигналы странные устройства; по выпуклым экранам подключенных к машинам терминалов ползут строки неразборчивых программных команд. Обитатели анклава Эверса – разношерстная команда вольных компьютерщиков, безумных изобретателей, решивших, что платить аренду в других штатах слишком невыгодно, ремесленников, занимающихся перепродажей и ремонтом любой сложной техники, и амбициозных художников, адептов транзисторно-электронного искусства. Всех этих маргиналов объединяло и держало здесь одно – общая одержимость технологиями и чем-то эзотерическим, неизведанным. Конечно же, Люк Грин знал об их существовании – и не видел в анклаве ничего зазорного или, боже упаси, опасного. В этом местечке бравая черная полиция практически не появлялась – ибо поводов попросту не водилось, – да и оно хорошо вписывалось в эстетику задержавшегося в Эверсе надолго филиала Всемирной выставки; зачем портить такую красоту?

Мнимое запустение этого места не скрывало от Джека разлитое в воздухе ощущение неистовой энергии – энергии будущего, которую он, будучи гуманитарием до мозга костей, не вполне понимал, но уважал. Впору было поверить, что в этом странном и извращенном мире завтрашнего дня возможно все. Анклав был местом, где рождались пока еще никем не воспетые мечты и покамест непознанные кошмары. Грань между человеком и технологией здесь старательно стиралась; привычная реальность искажалась неожиданным образом.

«Интересно было бы осмотреть это местечко в более темное время, – подумал Джек. – Уверен, когда солнце садится и загораются здешние неоновые вывески, бросая жутковатый отблеск на сюрреалистический ландшафт, проще простого поверить, что это место зависло где-то на границе времени и пространства… проход в будущее, где пока еще ничто не ясно для простого американского бедолаги Джо; в мир, где все не то, чем кажется».

Пробираясь между фургонами и киосками, Джек не мог не испытывать волнения, куда более приятного, чем у дверей бара «Сайгон». Чуть пообщавшись с технарями-аналитиками из Государственного архива Миссисипи, он подцепил слух о подпольном магазинчике, где можно было разжиться кое-какими техническими примочками еще до того, как товар шел на рынок. Он был полон решимости заполучить одно из них; товар определенно мог влететь в нехилые суммы, но, черт побери, если какой-то говнюк Говардс позволяет себе скупать детей у бедняков, что плохого в том, что он, Джек, потратится на безобидную электронную игрушку? Пусть даже и очень продвинутую.

Нужный Джеку фургон казался самым неприметным из всех – ни одного граффити, не было даже какой-либо вывески. У входа в него на корточках сидела девушка-подросток в джинсовых шортах поверх темных сетчатых колготок, в наброшенной на плечи армейской куртке цвета хаки и белой майке с короткими рукавами. Уже не хиппушка времен Беркли – представительница какого-то нового веяния, Джеку неизвестного, молоденькая валькирия завтрашнего дня с маленькой крепкой грудью; темно-рыжая копна волос ниспадала ей на плечи, резко контрастируя с мучнистой, немножко нездоровой бледностью округлого лица. Ее пронзительные серые глаза остановились на Джеке, когда он приблизился.

– Называй пароль, сын белой матери, – бросила она, не сумев сохранить серьезную мину при этих словах. С юношеским задором она скрестила руки на груди и стала нетерпеливо притопывать ногой. Как и лишенцы из делегации, встретившей Джека в аэропорту, девушка носила черные очки – правда, поднятые на лоб. Один из вездесущих значков красовался на отвороте ее темно-зеленой армейской куртки.

Джек одарил ее очаровательной улыбкой телезвезды и, склонившись ближе, отчеканил тихой скороговоркой:

– Яростно спящий белый негритос.

Выражение лица девушки слегка смягчилось, когда в ее глазах промелькнуло узнавание. Она кивнула и отступила в сторону, пропуская Джека в тускло освещенный магазин.

– Добро пожаловать, мистер Баррон, – пробормотала она нарочито суровым тоном.

Толкая скрипучую деревянную дверь и проходя внутрь, Джек не мог не восхититься бравадой девушки перед лицом власти. Несмотря на свою юную внешность, она излучала уверенность и силу. Такой типаж (Сара! Славные деньки Беркли!) всегда его впечатлял. А еще она была довольно-таки беззаботной для белой молодой девчонки в краю черных. Это тоже накидывало ей очков.

Жужжание невидимых сервоприводов резануло по ушам; ноздри ожгла вездесущая вонь плавящегося припоя.

– Проходите, проходите, – позвал голос из сгущенного полумрака. Джек прищурился, пытаясь разглядеть приближающегося к нему человека. Это был высокий, очень жилистый чернокожий мужчина с озорным блеском в глазах, сокрытых за стеклами очков – обычных, не черных; уже за это Джек был этому типу благодарен.

– Вы – тот самый Джек Баррон? Известный телеведущий? Глазам не верю! – Мужчина протянул руку вперед, и они обменялись крепким рукопожатием.

– Тот самый, – подтвердил Джек. – Надеюсь, у вас для меня найдется та портативная штуковинка, о которой мне ваши коллеги из Государственного архива Миссисипи все уши прожужжали, мистер Солтонстолл?

– Для вас просто Сол, но лучше – Шкипер, – ответил хозяин лавки. – Валери разве не предупредила вас, что никто здесь не пользуется реальными именами? А, хотя, она бывает довольно-таки неразговорчива с незнакомцами. Щепетильность юности… – Сол-Шкипер покивал, будто отвлекшись на какие-то свои мысли, а потом указал Джеку на низкий стол с крышкой из мутного исцарапанного стекла. Широким жестом сдвинув рассыпанные по столешнице разнокалиберные транзисторы, он кивнул на небольшое изящное устройство.

– Вот, – с гордостью бросил хозяин. – С пылу с жару – из горнила коммуникационных технологий дня грядущего. Его еще даже нет на рынке.

Глаза Джека расширились, когда он взял предмет и повертел его в руках.

– Как он попал к вам в руки? – спросил он, искренне заинтригованный.

Кофейно-темное лицо мужчины прорезала добродушная белозубая усмешка.

– Скажем так, у меня имеется подход… Это может быть военная разработка. А может и не быть, – добавил он, подмигнув.

Они несколько минут торговались о цене, прежде чем, наконец, пришли к соглашению. После пары тестовых запусков Джек отдал Шкиперу наличные, снятые заблаговременно в главном банковском отделении Эверса – по взглядам служащих он заподозрил, что это могли быть все наличные, хранившиеся в том филиале, – и хозяин передал ему товар, упаковав в простую картонную коробочку безо всяких опознавательных знаков и лейблов.

Возвращаясь к своей машине, Джек не мог сдержать радостного возбуждения. Он всегда гордился тем, что опережал события, – и теперь в его распоряжении оказался уникальный артефакт, вполне способный помочь ему поставить этот зарвавшийся бурдюк с дерьмом, что звался в миру Бенни Говардсом, на место. Не удержавшись, он достал приспособление и включил его еще раз, уже как полноправный хозяин, а не приценивающийся клиент. На экране появилось четкое изображение; Джеку, исполненному мальчишеского азарта, уже не терпелось изучить все функции этой штучки. Он пока не знал, но чувствовал – она станет не просто ценным приобретением или «выгодным вложением», как говорят скопидомы, но инструментом, который изменит его жизнь так, как он и представить себе пока не может.

Вот что значит – современные технологии.

* * *

«Мама, конечно, предупреждала меня, что в иных конференц-залах так накурено, что впору пассивно заработать себе рак легких… но к такому я не был готов», – думал Лукас Грин. Уровень задымленности помещения еще повысился, стоило Вуди Каплану раскурить новую ментоловую сигарету с фильтром из пачки с лейблом «Кул Суприм» («Поднимают настрой – сохраняют уверенность»). Дик Мастертон тем временем затягивался табачной «Булл Дархэм» («В какой глуши, интересно, эту марку еще производят?» – гадал Грин), а кубинская толстая сигара Морриса влажно чадила из поставленной перед республиканцем хрустальной пепельницы.

«Символично, – заметил Грин. – Великая Старая Партия сейчас как никогда смахивает на раздавленную, размазанную и обслюнявленную сигару… да и сам Грег Моррис не лучше смотрится. Что ж, по крайней мере, этот мастодонт на моей стороне».

– Думаю, вам интересно узнать, зачем я вас всех здесь сегодня собрал? – осведомился Грин голосом Дракулы в исполнении Белы Лугоши. Моррис скорчил пуританскую гримасу, но Люк не обратил на него внимания. В тот вечер он вознамерился обработать по полной программе Каплана и Мастертона. Брюзгливое личико старика Вуди расплылось в крайне фальшивой улыбке, но Дик как был невозмутимым Сфинксом, смуглым и курносым, так оным и остался.

– Прекрати, Люк, – бросил Мастертон своим резким голосом. – Ты притащил нас сюда, чтобы продать нам кандидатуру Джека Баррона, и мы все это знаем. Но где, черт возьми, сейчас этот твой так называемый Белый Негритос?

– Джек прибудет с минуты на минуту, – заверил Грин. – Но ты понял все наоборот, Дик. Проблема не в том, чтобы презентовать тебе Джека. Проблема – уговорить Джека принять наши условия и стать кандидатом. Учти это, когда будешь общаться с ним.

– Чего-чего? Еще что-то там «учитывать»? – переспросил Каплан с плохо скрываемой ревностью в голосе. – Представлять Джека кандидатом в президенты – это уже безумие, а тут еще ты предлагаешь заключить альянс с… – Рукой с чадящей «Кул Суприм» Вуди очень небрежно махнул в сторону Морриса и неприкрыто скривился, но Грег играючи унизил Каплана наилучшим из доступных способов унижения Каплана – проигнорировал выпад целиком и полностью. – Уж точно не проси нас вести себя с прожженным шоуменом как с какой-то трусливой девственницей!

– Давайте сразу перейдем к делу, – сказал Грин, – чтобы не заканчивать стирку грязного белья в присутствии Джека. Безотносительно вопроса его выдвижения – у тебя и у Дика есть веская причина играть в мою игру. И имя этой причине, как губернатор Грег Моррис уже знает…

– Рассел Дикон, – изрек Мастертон таким тоном, будто эти два слова слагали какое-то на редкость скверное, табуированное ругательство.

Каплан поморщился снова, и Грин подумал: «Конечно, бедный старый Рассел – заранее запланированная жертва. Он и Дик пытались изничтожить друг друга с тех пор, как собачились в Конгрессе, проясняя вопросы: должен ли президент, выдвигаемый от Борцов за социальную справедливость, быть черным или белым… выкормышем Дика или подсосом Рассела… истым гарлемцем или парнем из Виллиджа… и далее по списку. И до сих пор, учитывая то, что все деньги белых нью-йоркских богачей образовали нехилую горку за спиной Раса, у Дика не имелось и тени шанса одержать над Диконом верх – и он прекрасно это знал.

– Правильно, наш дорогой брат, конгрессмен Рассел Дикон, – сказал Грин. – Вы хорошо знаете, что я лично ничего не имею против Раса, но я хочу, чтобы Баррон стал президентом, и вы двое сможете продвинуть необходимое количество голосов в Национальном совете. Потому, если ради этих голосов вы затребуете голову Дикона на серебряном блюдечке… что ж, я готов на такие жертвы.

– Допустим, это интересное предложение, – заметил Каплан. – Но как ты собираешься вывести Дикона из игры?

– Сам я этого сделать не смогу, – заметил Грин. – Я – нет, а вот Джек Баррон сможет. Ты, Вуди, держишь Стрип-Сити – то есть, за исключением нескольких районов на окраине Сан-Франциско, всех Борцов западного побережья. Дикон контролирует Виллидж – то есть, на данный момент, все нью-йоркское крыло Борцов. Вы пока на равных. Но ежели Дикон выбудет – ты станешь главным хипповским гуру, как всегда и мечтал. В твои руки перейдут восточное побережье и Калифорния.

– К чему ты клонишь, Грин? – спросил Мастертон. – К чему такая откровенность, когда сам губернатор штата Калифорния сидит рядом с нами, а?

Грин улыбнулся, увидев гримасу презрения, проступившую на лице Морриса.

– Все просто, – сказал он. – Каждый из нас хочет чего-то своего. Единственный способ получить это – пройти часть пути вместе. Что касается тебя, Дик, то, если Вуди вытеснит Дикона из Виллиджа, ты будешь контролировать нью-йоркское крыло – Вуди сосредоточит все силы в Стрип-Сити, в четырех с половиной тысячах миль от твоей зоны влияния. Все, что интересует Вуди в Нью-Йорке, – это тамошние общины хиппи, а их там не так чтобы много к сему моменту осталось. Если ты, Дик, возьмешь под контроль черное нью-йоркское крыло Борцов, позиции Малкольма Шабаза уже не будут казаться такими уж прочными. Он и его африканские бандиты потеряют очки доверия – хотя бы в силу того, что ты, Дик, на фоне Шабаза кажешься очень милым и интеллигентным малым. Уверен, Вуди согласится с таким раскладом – ему-то достаточно лавров единоличного Генерала Американских Хиппи. А что до моих интересов… ну, вы же сами знаете, какая у нас с Джеком связь. Если Баррон победит, я буду представлять Черную Силу, незримо орудующую за сияющим престолом Дома Белых.

Моррис усмехнулся при этих словах. «Ну и славно, – подумал Люк, – пускай веселится, если ему так приятнее».

– Итак, – подытожил он, – приблизительно такой у нас расклад по интересам. А теперь, друзья мои, скажите – чье имя в Виллидже звучит более весомо, чем имя Рассела Дикона?

– Джек Баррон, – медленно, по слогам произнес Каплан. – Этот хитрожопый трепач.

– О да – и у тебя сейчас перед глазами, уверен, лишь половина его хитрой жопы, – изрек Грин с довольной улыбкой. – Джеку наплевать на партийную политику, он предпочитает не забивать себе голову нашими распрями. А нашему другу губернатору Моррису плевать на подковерные делишки Борцов. Так что будет очень легко использовать Джека, чтобы выгнать Дикона, как только он станет действующим лидером коалиции. Я ясно излагаю?

Мастертон улыбнулся.

– Вполне, – сказал он. – Ну, допустим, я на твоей стороне – если Баррон убедит меня, что согласится подыграть.

– Я тоже присоединюсь, – подал голос Каплан. – Но ты же не веришь всерьез, что Джек сможет победить на президентских выборах?..

Грин не стал спешить с ответом. «Тут надо быть осторожнее на поворотах, – прикинул он. – Дик и Вуди оба понимают, кто возглавит партию, если Джека действительно изберут. Так что впору изобразить невинность. Пускай думают, будто я – просто тупой террорист-смертник, флюгер, легко поворачиваемый по нужному им ветру».

– Кто знает? – загадочно протянул он. – Определенно стоит попробовать – у нас ведь в команде теперь еще и республиканцы. Конечно, нам пока очень сложно добиться успеха, но в любом случае это лучший шанс из всех возможных. По моему мнению, постараться стоит. А вы что скажете, мистер Моррис?

– Ты прекрасно знаешь, что я думаю о тебе и тебе подобных, Грин, – сказал Моррис. – И ты также знаешь, как сильно я люблю Джека Баррона. Но выбор стоит между Барроном и подставным лицом от Демократической партии, избранным Говардсом. Поскольку Фонду не нравится Эдди-Самозванец, у Эдди нет никаких шансов на официальное выдвижение от Демпартии. Давайте объявим перемирие, господа, пока мы не выдавим демократов. А уж потом… потом, я полагаю, победит сильнейший.

– Отлично сказано. – Грин просиял. – Вот почему нам так необходим Баррон. Все, что ему нужно сделать, – засветиться на политической арене, приободрить всех немножко… и не важно, выиграет он или проиграет. По крайней мере, он сможет ликвидировать демократическую клику, стоящую за Фондом. Но прошу вас особо отметить – Джек не очень-то настроен на политическую волну. Может, нас ждет отказ, а это нежелательно. Так что будьте предельно тактичны и осторожны в беседе с ним. Помните – именно мы должны его убедить.

«И теперь, – сказал он себе, – остается только ждать. Все готово для возвращения мамы-птицы в гнездо… в гнездо Беркли, где все началось».

В наступившей тяжелой тишине Люк испытывал два весьма отчетливых чувства: горечь и надежду. Что бы ни случилось сейчас, это станет венцом всей его карьеры, моментом истины. В иерархии Борцов за социальную справедливость он забрался так высоко, как только смог. «Выше черный и метить не может, – напомнил он себе. – Я сотворил себе аватар – Большого Белого Друга всех обиженных черных. Если каким-то чудом Джек победит, я стану президентом по доверенности. Джек давно потерял вкус к политике. Чистый и белый президентский имидж – вот кто станет моим кандидатом; вот на что я могу надеяться, вот и все. Мне даже не нужно будет его уговаривать – он не хочет пачкать руки… белая лилия! Но все же он на нашей стороне; он – отец-основатель. Если Джек победит, он будет только рад насладиться славой – и позволить мне тихонько делать всю грязную работу. Президент по доверенности, черная власть за лилейно-белым троном… Решайся, бедный ниггер, – это твой потолок, дальше никак. Будет неплохо даже и просто прокатиться на большой белой спине нашего слоняры. Но питать иллюзий не стоит… даже ты никогда не узнаешь, что там на самом деле творится в голове Джека Баррона».

* * *

«Добро пожаловать, снова», – подумал Джек, войдя в конференц-зал и узнав троих мужчин, сидевших с Люком за столом; вспомнив, кто они, что у них за виды и чего им от него нужно. Как бы он ни был раздражен Люком, инстинкт подсказывал ему успокоиться и подыграть. Безумная затея с кандидатурой в президенты сделалась потенциальным звеном в электрической цепи противостояния сил бессмертия и мощностей смерти – наравне с той же мощью одобрения аудитории, исчисляемой сотней миллионов душ. Здесь Джек вполне мог заручиться еще одним – небывало мощным! – оружием против Бенедикта Говардса; и ведь проще простого – использовать людей, свято верящих, что это они используют тебя!

Прежде чем Люк смог начать свою вступительную речь, Баррон пересек комнату тремя большими шагами, сунув в рот сигарету «Акапулько Голдс». Приземлившись на краешек стула, поставленного рядом с местом Люка, он улыбнулся своей лучшей озорной ухмылкой, затянулся и выпустил сладкое облачко дурмана в сторону Грегори Морриса. Республиканец поморщился и ладонью отогнал дым – и тогда Джек с тяжелым понимающим цинизмом в голосе выдал:

– Эге, друзья – вечеринка-сюрприз для вашего покорного слуги? Я и забыл, что у меня день рождения. Хотя на самом деле вы все выглядите самую малость как… дайте подумать, коллегия выборщиков – не находишь, Люк?..

Грин принял удар, ничего не сказав, Мастертон весь напрягся, а старый психопат Вуди Каплан чуть не рассмеялся, наблюдая, как его заклятый враг Грегори Моррис закатил глаза, как бы говоря: «Ох уж этот Джек Баррон», и Джек понял – он только что вырвал коврик из-под ног Люка. Теперь именно он занимает верхнюю часть экрана в этом реалити-шоу. Его оппоненты – не более чем зрители, пусть и присутствуют прямо перед ним, без каких-либо технологий-посредников.

– Давайте оставим традиционную чепуху, господа, и перейдем сразу к делу, – призвал Джек Баррон. – Вы здесь для того, чтоб убедить меня выдвинуть кандидатуру в президенты – на единой платформе Борцов и республиканцев. Я это знаю, вы это знаете… так что спешу услышать ваши аргументы. И поскорее, пожалуйста, – у меня был очень тяжелый день.

– Может, хотя бы скажешь, почему опоздал, где запропал? Так, приличия ради, – бросил Люк Грин, выразительно щурясь.

– Закупался игрушками, – неопределенно бросил в ответ Джек, думая: «Бедный старина Люк! Отчаянно пытается удержать марку при всех – и, главное, при друге». Он посмотрел на губернатора Калифорнии Морриса, на мэра Стрип-Сити Вуди Каплана, на конгрессмена Дика Мастертона. Так называемые важные лица были застигнуты его запоздалым визитом врасплох и явно еще не подозревали, что должно вот-вот произойти. В приступе желчного веселья Джек понял, что весь этот треп о Больших Шишках – всего-навсего пустой прогон. Ну-ну, четверо крутых ребят в задымленной комнате – и Джек надирает им всем задницу с половины пинка? У них ведь есть реальная власть, средства выдвинуть Джека кандидатом в президенты страны. Они говорят, что им это выгодно, но Бенни Говардс способен купить любого из них с потрохами на сдачу с мороженого. Но Бенни не идиот, чтобы тратиться по пустякам, – он бизнесмен, в конце-то концов, – и его бабки направлены в нужное русло; с таким человеком интересно играть, пусть он и волен в любой момент выкрутить руку за спину своему сопернику! «Политика» этих “важных шишек” – это же шоу, не что иное, как шоу, просто без рейтинга; а эти очень влиятельные шишки – такие же люди, как Жук Джек Баррон, только чуть менее ушлые. «Я обхожу их в этой игре, – думал Джек, – и, хотя у меня нет их влияния, у них нет шансов на победу. Потому что они настроены серьезно, а вот я играю разве что для галочки».

Каплан, возможно, из-за своей давней-давней зависти, первым пришел в себя.

– Ты совсем не изменился, Джек? Довольно паясничать. Здесь наши угодья – и с нами тебе лучше вести себя как следует.

– Да, ваши угодья, ваша выгода… – Баррон отмахнулся, показушно сморщившись. – Я не против. Более того, прошу вас поверить мне – вы напрасно тратите ваше время, думая, что я собираюсь перед вами выслуживаться, откалывать коленца, прыгать через обруч… и далее по списку. Я не собираюсь служить ширмой для ваших амбиций, ребята. Вы орудуйте в ваших угодьях; меня устраивают свои. У нас никогда не будет общих угодий, мы ведь не в коммуналке с одной кухней и одним отхожим местом на всех… и это прекрасно, я считаю. Думаю, главный вопрос решен? По остальным можем проконсультироваться позднее.

– Ладно, давай играть по твоим правилам, – сказал Мастертон. – Давай сразу проясним пару вещей. Не знаю, чего ты хочешь, но мне нужно, чтобы некто Рассел Дикон сделался в глазах американского народа недостойным доверия посмешищем. Вуди хочет того же. Так что поработай над ним в своем привычном формате – и у тебя будет достаточно голосов в Национальном совете, чтобы поданная тобой заявка прошла и взлетела.

«Вот и объяснение, – подумал Баррон. – Да, тут все ясно. Бедный Рассел смотрелся бы не хуже меня в этой отвратительной игре, но фаворитизм Люка решил иначе. Ох, не власть развращает – а уступки, на которые люди идут, чтобы ее заполучить. Вуди, Дик Мастертон, Моррис, Люк, Говардс – пять таких разных людей, но в конечном итоге все они одинаковы, потому что у них на закорках – одна и та же обезьяна. Властные наркоманы, вот кто они, ни больше ни меньше».

Баррон глубоко затянулся «Акапулько Голдс».

– То есть вы тут хотите, чтобы я поверил, будто на самом деле вы не являетесь группой патриотов, собравшихся на Священном совете, чтобы избрать Моисея, способного вывести детей Израиля из пустыни? Ох, друзья, не разрушайте мои невинные юношеские иллюзии.

– Прежде чем начнешь нести околесицу дальше, – молвил тоном старой мудрой жабы свое первое веское слово Моррис, – лучше помолчи и послушай. Меня ничуть не интересуют интриги в среде Борцов за социальную справедливость. Эта клика обладает непреходящим очарованием и добросердечностью Центрального комитета Компартии Китая. Мне плевать на то, что когда-то ты разделял интересы этого сброда – потому что, сдается мне, уж теперь-то мы друг друга поймем хорошо, Баррон. У нас нет взаимных симпатий. Важно лишь то, что у нас имеются общие враги – такие, как Бенедикт Говардс и, кто знает, может быть, и Эдди-Самозванец в довесок. Пытаясь надуть друг друга, мы просто теряем время. Ответь на определяющий вопрос: ты заинтересован в достижении соглашения или нет?

«Стоит отдать Грегу должное – он свинья, но не пытается казаться лучше, и на чужое мнение ему плевать, – отметил Джек. – Лучше уж Большая Шишка из Большой Старой Партии, рубящий правду-матку, чем эти три гребаных Вождя-Пролетария. Подумать только – это ведь я создал движение Борцов! Если это не самый веский аргумент для оправдания легализации абортов, то я даже вообразить не могу, что может быть убедительнее».

– Конечно, я заинтересован в достижении соглашения, – откликнулся он. – Но что у нас за соглашение, напомни? Какова моя доля, какова твоя?

– А ты и впрямь изменился, Джек, – сказал Люк, силясь вернуть контроль над ситуацией. – Итак, раз уж тебе хочется командовать парадом в этот славный вечер, давай попробуем объясниться ясно. Мы можем уйти отсюда с соглашением, способным сделать тебя первым и единственным бронебойным кандидатом в президенты на общей платформе против Бенни Говардса. Если ты сможешь убедить Дика и Вуди согласиться на это, разумеется. Голоса всех южан и всех, кто прислушивается к мнению Грега Морриса в Национальном совете, – считай, уже у тебя в кармане. Самые влиятельные представители Республиканской партии готовы оказать тебе поддержку – только скажи уже, что готов. Условия Вуди и Мастертона – это разгром Рассела Дикона, и только. Сделай, как они просят, – и смело набрось на счет голоса с их участков. Расклад весьма прост. Сможешь, ловко управляясь с общественным мнением, убрать Дикона с дороги? Пойми уже наконец – если только пожелаешь, ты без шуток можешь стать президентом Соединенных Штатов.

– Но только с тобой – на посту вице-президента, – сказал Джек с внезапным порывом, наблюдая, как Моррис бледнеет при мысли о чернокожем большевистском ублюдке в его драгоценной свите. (Теперь тебе лучше уразуметь, как далеко ты зашел, Моррис.) – Что ты об этом думаешь, Грегори? Все еще жаждешь моего сотрудничества? Если я соглашусь, то только при условии, что Люк будет вице-президентом. Как думаешь, влиятельные люди из числа республиканцев примут такое условие?

– Эй, подожди минуточку… – начал было Люк.

– Примолкни! – резко заткнул его Баррон. – Ты втянул меня в это болото, Люччио, так что я потащу тебя за собой – чего бы мне это ни стоило, хочешь ты того или нет. Итак, что думаешь, Моррис? Игра все еще стоит свеч?

– Если ты поставишь Грина вице-президентом, – сказал Моррис, разминая сигару между пальцами, – значит, за моими людьми останется право выбора секретарей государственных департаментов, министерств обороны, транспорта, торговли и труда. Также я хочу, чтобы большинство членов ФТК, НУПТО и ФКС были респектабельными республиканцами. И еще, чуть не забыл, – как минимум два решающих голоса в Верховном суде, руководитель казначейства, председатель Объединенного комитета начальников штабов и генеральный прокурор. Такие у меня условия. Теперь уместно спросить господ борцов за социальную справедливость, что они думают.

Баррон повернул голову к Люку – и не удивился (но пожалел об этом), когда Грин, даже не помешкав, выпалил:

– Я в деле.

Мастертон и Каплан кивнули следом, в молниеносном расчетливом согласии.

Политика, ничего личного! «В чем тогда разница между мной и Моррисом? – задумался Джек. – Эти завзятые наркоманы продадут даже своих матерей работорговцу из Саудовской Аравии, если помахать у них перед носом новой дозой…»

– А Дикон? – холодно уточнил Мастертон.

– Какое мне дело до Дикона, – бросил Баррон беспечно, но в рыцарском тоне. – Вам так нужна моя кандидатура, верно? Никому не нужен на этом месте завзятый профессионал-политикан – вы уже донесли этот факт до всех профессионалов-политиканов, метящих на должность, и определили их в заведомо проигравших. Хотите видеть меня прикрытием? Ну что ж, давайте – я буду сиять на публике, а вы за моей спиной обстряпывать политику. Что там еще – хотите использовать мое доброе имя против Рассела Дикона? Валяйте, но только не ждите, что я исполню за вас всю грязную работенку.

– Джентльмены, – сказал Люк с широкой улыбкой, – думаю, нам всем уже виден первый проблеск соглашения. Теперь проблема, похоже, в том, чтобы установить, как и когда нам придется объявить о наших…

– Осади коней, друг, – мягко вклинился Баррон. – Теперь, когда мы все согласны с тем, что я могу для вас сделать, первая проблема состоит в том, чтобы определить, что вы сделаете для меня.

– Дружище, опомнись! – воскликнул Люк. – Мы сделаем тебя президентом США!

– Вы уж меня простите, что при таких словах не бьюсь в экстазе, – сухо парировал Джек, – но пока что выходит так, что вы сделаете меня кандидатом в президенты США, и только. И – между нами, мальчиками, я не думаю, что у меня есть хоть один шанс на победу. Я не думаю, что у кого-то в принципе есть шанс, кроме порядочного демократа, назначенного Бенедиктом Говардсом. Может, проканает и Эдди – вспомним, какое впечатление он смог произвести на последнем съезде Демпартии, и почтительно склоним головы. Если Эдди и дальше будет так же сиять – можно смело ставить на всех наших планах жирный крестик. Мы даже не сможем поставить его в пару с Бенедиктом Говардсом, ибо, чтобы победить, Эдди придется сначала переступить через хладный труп Бенни. Но это не самое главное. Я не хочу быть кандидатом и тем более президентом, поймите. Честно говоря, все эти ваши притязания меня раздражают, и только. Хотите верьте, хотите нет, парни, но в настоящий момент я участвую в еще более серьезной игре на ином фронте, и единственная причина, по которой я даже подумываю о том, чтобы баллотироваться, заключается в следующем: мне нужна твоя поддержка в этой игре, Моррис. Она нужна мне, чтобы избавиться от Бенни Говардса. Защита меня от этого ублюдка всеми твоими силами – вот мое условие сделки.

– О какой большей игре ты говоришь? – спросил Моррис, и его глаза выдали его, выдали удовлетворенную уверенность в том, что он сможет контролировать Жука Джека Баррона. Люк и двое других выглядели такими же счастливыми; ну разве не безумие?..

– В данный момент это не ваше, господа, дело, – сказал Джек. – Определенности на тех фронтах у меня пока что нет. Если в конце концов мне не понадобится твоя помощь, Грег, ты не сможешь заставить меня баллотироваться в качестве кандидата, даже если потащишь меня силой, а если ты мне все же понадобишься – не волнуйся, вся страна узнает почему. Все зависит от следующего эфира. Если я попру в открытую на Говардса – желательно, чтобы все республиканские шишки впряглись за мои тылы, ибо Бенни сделает все, чтобы телекомпания разорвала со мной все контракты. Кроме того, придется поставить на дыбы еще и Комиссию связи. Как видите, единственная причина, по которой я готов связаться со всеми вами, господа, – необходимость прикрыть собственный зад, потому что я не думаю, хоть убейте, что смогу победить в президентской гонке, – а это значит, нужно позаботиться о том, чтобы я хотя бы не потерял свое шоу. Мне нужны гарантии, потому что, как ни крути, «Жук Джек Баррон» – мое любимое детище. И я не собираюсь погубить его ни при каких обстоятельствах. Такой вот у меня взгляд на вещи, парни. Таковы правила шоу-бизнеса.

– Ты просто чокнутый, – не сдержался Люк. – На кону – реальная власть над всей этой страной… а ты цепляешься за какую-то паршивую развлекательную передачку! Толкуешь тут о гребаном шоу-бизнесе!

Джек по-волчьи осклабился.

– Будь я сейчас на твоем месте – радовался бы, что переговоры в принципе сдвинулись с мертвой точки, – беззастенчиво заявил он. (С тем же успехом можно было бы выложить все начистоту, изложив суть вопроса чернильно-черным по кипенно-белому – специально для тех, кто в шлеме.) – Давай-ка напомню, Люк, – с какого перепугу ты обратился именно ко мне? Потому что за мной – мощь шоу-бизнеса. Постарайся понять: быть президентом и баллотироваться на пост президента – это две совершенно разные вещи. Многие отменные кандидаты так и застряли навек в своем кандидатстве – история не даст соврать. Думаешь, Моррис захотел бы прикасаться ко мне пусть даже пинцетом, будь оно иначе? Политика – не моя сфера, и у меня нет квалификации, чтобы быть президентом. Посмотрите, как здорово было бы для таких парней, как вы, преуспеть в моем избрании – вам просто нужно будет решить между собой, кто и когда может править штурвалом, мне-то на эту почетную штурманскую должность плевать. Но если мне понадобится мощь Великой Старой Партии, чтобы сберечь воздух, которым я дышу, и сохранить средства к существованию, – клянусь, я сачковать не стану. Я расправлю плечи, выкачу грудь колесом – и сделаюсь лучшим кандидатом на всем белом свете. Борьба за должность номер один в нашей священной Америке – это, по сути, тоже шоу-бизнес. Вспомните Эйзенхауэра, вспомните Рейгана, вспомните Джона Кеннеди. И не клевещите на шоу-бизнес, парни. Хотите – верьте, хотите – нет, но он – ваше лучшее оружие. Ну так что, Моррис? Ты поддержишь мою игру, если я поддержу твою?

«Они даже не пытаются скрыть раздувшее их изнутри удовольствие, – подумал Баррон. – Боже, они все до того посредственны… меня уже не удивляет тот факт, что пройдоха вроде Говардса – а ведь и он далеко не светило, – может ездить на них как заблагорассудится – покупать и продавать их, точно подержанные автомобили. Он не умнее их: просто у него чуть побольше “делового чутья”. Он тоже властный наркоман, но, помимо этого, еще и крупнейший дилер этой дряни в стране. И все торчки знают: когда дилер велит им «голос», лучше подать этот чертов голос. Именно поэтому я могу заставить Бенни в отчаянии лезть на стены. Придурок знает – я единственный человек, не давший дури взять над собой верх; и я не стану притворяться, будто король – не голый».

– Я принимаю твои условия, – наконец ответил Моррис. – По-моему, ты чокнутый. Но ведь и палка раз в год стреляет, верно? Если мы станем тебя продвигать, нам придется, так или иначе, поддерживать твое шоу… а тебе, в свою очередь, придется разнести Говардса в пух и прах. Так что не вижу препон, Баррон. Это взаимовыгодная сделка.

Джек услышал рядом с собой торжествующий вздох Люка. «Как жаль тебя, мой бедный старик», – подумал он, а вслух сказал:

– Если непонятно – я пока еще не дал окончательного согласия. Знайте, господа, что у вас имеются конкуренты… например, тот же Бенедикт Говардс. Теперь, когда ваша позиция в отношении меня ясна, я хочу напоследок взглянуть, что этот тип может мне предложить.

– Он может предложить что-то лучше поста президента? – спросил Моррис, скептично изогнув бровь. – Что-то в принципе может быть лучше?

Баррон рассмеялся.

– Прими как данность, – сказал он, – если б я это назвал, ты бы не поверил. Я и сам пока не знаю, верю ли. Однако включи телевизор в следующую среду – и ты все поймешь. Я гарантирую тебе, Грег, – если я решу сыграть в твою игру, ты это сразу поймешь и узнаешь ответы на все волнующие тебя вопросы. Это будет жаркий вечерок, обещаю. С тех пор как Джек Руби угрохал Ли Освальда, ничто и близко не сотрясало эфир так сильно, как вскоре сотрясет его новый выпуск «Жука Джека Баррона»!