Американские улицы ночью – улицы Гарлема, Уотса, Фултона, Бедфорд-Стайвезанта, Виллиджа, Эверса, – в чем-то они все похожи. Всегда жаркие, многолюдные и наполненные вонью дешевой еды, грязи, нужника, барахла и дешевых духов проституток. Тишина здесь льнет к разогретому солнцем за день гофрированному железу, изукрашенному масляной краской – слишком настораживающая для трущоб, безумная, как любой вечер среды (здесь «вечер среды» – это устоявшееся, непреходящее время; все часы поверяются по «вечеру среды»). Кинг-Стрит – главный отстойник Эверса, и гордое название лишь подчеркивает то, как здесь на самом деле плохо обстоят дела. Улица – как дорога, ведущая из одного гетто в другое, из гетто номер два – в гетто номер один. Вся эта ночь – дорога, пролегшая между идентичными, взаимозаменяемыми частями Черной Америки, массово производящимися, как японский ширпотреб, стереотипными копиями одного и того же уклада: шлюхи-торчки-бары-подвалы, где играют джаз, пьяные сутенеры. Миазмы Кинг-Стрит, Дорога Запустения, череда воспоминаний от побережья до побережья – в этой цепочке Джек Баррон чувствовал себя хищным тигром-альбиносом, крадущимся по черным джунглям-отстойникам. Бремя Белого Человека – быть охотником, быть и жертвой.

«Могу поспорить, здесь нет никаких ”белых негритосов”», – подумал Баррон, затылком ловя тысячу недобрых взглядов. Одинокий белый мужик – на дороге в ночь, на их исконной делянке… эй, беляш, снежок, что ты здесь забыл? На улицах гетто ты – не просто какая-то там белая ворона, ты – движущаяся белая мишень.

«Но разве не на это ты и сделал ставку, Джек, – на свою шею натурально-белого цвета, что так отчетливо выделяется в этом Королевстве Крутых Ниггеров?»

Торчки с фанатичными глазами, женщины, ступающие мягко, как пантеры, мужчины, оттачивающие свой холодный взгляд, как бандиты из Нью-Йорка оттачивают выкидные ножи, – все здесь, казалось, задавало ему один и тот же вопрос: какого черта ты сунулся к нам? Да, все те горлопаны, утверждающие, что в Америке отсутствуют расовые проблемы, – пройдитесь-ка по этой улочке, а затем наберитесь смелости смолоть подобную чушь еще раз, во всеуслышание… Гражданские права, войны, шлюхи и нищета – вот где настоящие проблемы, и у нас здесь никогда не было таких проблем, в дорогих Соединенных Штатах Америки. Может быть, рабство, может быть, линчевания, может быть, беспорядки, может быть, небольшая местная революция, может быть, «я бы не хотел, чтобы моя сестра вышла замуж за чернокожего», может быть, «дети черной коровы», может быть, «отправить бы их всех назад в джунгли», но это все социальные проблемы, а расовых проблем у нас, в Стране Свободных, в Обители Мужества, конечно же, нет.

«Ну да, как же – «отправить их назад в джунгли», – насмешливо подумал Баррон. – Кто-то хочет отправить их обратно? Пройди через Фултон, чувак, пройди через Эверс – хрен с ним, с Гарлемом, там ты еще худо-бедно пройдешь, – и тогда ты перестанешь думать о том, чтобы отправить кого-то там назад в джунгли. Ты будешь слишком напуган мыслью о том, что это джунгли на всех парах спешат назад к тебе, по твою душеньку».

«Конечно, джунглям тоже есть что сказать в свою защиту, – подумал Баррон, глядя на оживленные и отчаянные лица, на движение, наполняющее улицы текучим и мрачным ритмом, на эйфорическое облегчение, написанное на лице наркомана, встретившего на углу проверенного дилера, на то, как расторопно торгуются высокий худощавый тип и вполне себе симпатичная низкорослая девчонка-мулатка, проститутка с умными, но утомленными глазами. – Когда ты ниггер в Стрип-Сити или в Виллидже, джунгли у тебя в крови – более реальные, чем господин президент, – и никто не в обиде, все чин чинарем. Но если ты белый старый пуританин и в тебе нет ни грамма джунглей; если ты никогда не гулял по Макдугал-Стрит в Нью-Йорке в пять утра, никогда не ходил от двери к двери в пуэрто-риканском Ист-Сайде и никогда не чувствовал истинный зной джунглей, никогда не видел черного Сатану, ждущего тебя снаружи, – тогда, дитя мое, когда услышишь вой тамтамов, доносящийся из джунглей племени Эверс-Гарлем-Ист-Виллидж, лучше намешай себе еще один “стингер”, нюхни от нервишек цитронеллы и вгони новую обойму в свой карабин, ибо туземцы нынче ночью беспокойны. Поэтому-то, Джек, ты и идешь именно этой тропой, чтобы встретиться с Франклином посреди этого упадка. Тебе не к лицу разыгрывать Великого Белого Вождя во дворце губернатора, попивая джин-тоник и довольно поглядывая на доверенных аскари, готовых в любой момент прикрыть тебя грудью. Нет, тебе не нравится играть Вождя – тебе больше по душе роль Тарзана, покорителя джунглей. Да, может статься, ты много на себя берешь. Может, придется раскрыть свои внутренние джунгли, чтобы показать, что ты свой, – купить наркотики у дилера на углу, подраться в баре, уклониться от чьей-нибудь заточки, замутить с проституткой. Ничего подобного Великие Вожди никогда не делают… ну разве что – раз в десять лет, или около того… и у них это, как правило, зовется войной».

В конце квартала Джек заприметил фасад бара с непрозрачными окнами. Зеленые ветви пальм были нарисованы на грязных стеклах – джунгли под луной из фольги, плывущей по маслянисто-черным намалеванным небесам. Тускло-зеленая неоновая вывеска с перебоями горела поверх этих окон: БАР «САЙГОН». Снаружи слонялось около двадцати хулиганов, слишком бедных или слишком пьяных, выдворенных взашей. Они бдели у входа почетным караулом. Абориген, мистер Генри Джордж Франклин, назначил встречу именно здесь, за этими дверями.

«Внутри может быть опасно, чувак», – сказал себе Баррон, чувствуя старые инстинкты, заставившие его сгорбиться в своей тонкой черной куртке и собрать вспышки неона в свои закаленные, напряженные орбиты глазниц. Предстояло сыграть на непростом поле. Здесь никаких «белых негритосов» не было – только самые настоящие, черные, как гуталин.

Он почувствовал экран напряжения, отделяющий его от группы чернокожих мужчин, занимавших вход, и решительно пошел вперед, не глядя ни направо, ни налево, чтобы не показаться бросающим вызов взглядам, которые, как он чувствовал, были сосредоточены на его шее и как бы спрашивали: эй, что ты здесь делаешь, сын беложопой матери? Затем, словно пузырь воздуха, поднимающийся на поверхность мутной тропической воды, Джек выбился вперед – и оказался внутри бара.

За лестницей в несколько ступенек простиралась огромная комната с облупившимися стенами (на потолке – длинные отметины там, где, в целях расширения пространства, были снесены перегородки; длительное время «Сайгон», подобно амебе, поглощал прилежащие жилые помещения). От входа и до самой середины зал был уставлен пальмами в кадках – в здешнем флуоресцентном освещении вся эта растительность бросала зеленовато-серую тень на иссиня-черные лица. В конце зала находилась длинная стойка из дешевого дерева, с черной пластиковой столешницей. Никаких тебе барных табуреток – только заиндевевшие пивные краны; за стойкой – ни бутылок, ни бокалов, одна только грубая, дикарская фреска в черных тонах. Воины-язычники, кружком рассевшиеся у племенного костра – такой был у фрески сюжет. Во всем помещении, что интересно, – ни одного зеркала.

Бар чем-то напомнил Джеку нью-йоркскую фондовую биржу. Море столов – но не более трех-четырех стульев за каждым. Людей, стоящих и слоняющихся вокруг, куда больше, чем сидящих. Черные биржевые маклеры с бутылками пива обрабатывали последние новости рынка: завоз наркотиков снизился на три четверти, количество шлюх увеличилось вдвое, уровень пьянства стабилен, отчаяние постоянно растет и вроде как даже дорожает.

Баррон остановился наверху лестницы, пытаясь найти Франклина, прежде чем войти в помещение, зная, что в его интересах поскорее доказать, что у него есть реальная причина находиться здесь. Мрачные взгляды черных завсегдатаев, этих людей – ран на теле общества, сосредотачивались потихоньку на нем – и оценивали. С какой целью этот белый прибыл? Сюда, в край черноты, на родину бабаек? Может, он – из тех торчков, что повредились в уме? Или любитель черных баб? Может, он вообще из этих самых… федеральный агент, в смысле? Да имеет ли этот бледный шлюхин сын вообще право называться мужчиной?.. А у него точно сифилиса нет?..

Баррон чувствовал, как нарастает напряжение; тысячи глаз точили ножи. «Мне нужно что-то предпринять, – осознавал он, – и немедленно».

– Эй, старый добрый Джек Баррон! – крикнул хриплый пьяный голос из-за двухместного столика в дальнем углу, где стойка плотно касалась стены. Баррон увидел Генри Джорджа Франклина, одного с бутылкой и двумя стаканами. Старик смотрел на него сквозь густой синий дым и неуверенно махал рукой. – Эй, старина Джек, сюда!

Баррон почувствовал поистине электрический трепет, когда понял: его имя проносилось сквозь толпу, как бегущая мышь. Никаких криков, никакого ропота, только внезапная серия слогов, постепенно заглушившая всякий шум в комнате, – призрачная волна, налагающая на уста печать. Группы чернокожих мужчин и женщин обращали лица к нему – и следили, как он ступает мимо; и вот уже все головы в баре повернуты в его сторону. Раздалась пара возгласов, и наступил короткий напряженный момент, когда никто не шевелился, который наступил так же быстро, как и прошел. И вдруг высокий, стройный негр с нью-йоркским лицом уличного прощелыги, стоявший прямо перед Джеком, одарил его радушной улыбкой брата-хиппи, вытащил из кармана пиджака черные солнцезащитные очки и надел их.

И мужчина рядом с ним сделал то же самое.

И еще какой-то тип по левую руку от него.

Это напоминало расходящиеся от брошенного в болото камня волны.

Концентрические круги.

Вскоре уже три четверти посетителей «Сайгона» скрыли глаза за черными очками. Эти непроницаемые, слепые линзы в обсидиановых пластиковых оправах обратились к нему, словно ожидая какого-то ответного знака… а момент все тянулся.

«Люк и здесь успел накормить всех пропагандой? – задумался Джек. – Этот парень, что первым надел очки, – его подставная утка? Люк и сюда отправил своих людей приглядывать за мной, или… или они это всерьез?..»

Баррон полез в карман (я специально оставил их там?) и достал солнцезащитные очки, доставшиеся ему от Грина. Поправил их на носу и спустился по ступенькам, ведущим в бар.

И вдруг снова начался гомон, пошли разговоры, и казалось, будто Джека никогда и не было – как будто он стал невидимым или, лучше сказать, черным, как и все. Самый лестный комплимент – но холодный и далекий, как вершина Эвереста. Люк не имел к этому никакого отношения – Джек был уверен в этом. Все было слишком хорошо исполнено, слишком просто, слишком круто, чтобы быть чем-то иным, кроме как спонтанной реакцией.

Жук Джек Баррон – белый негритос.

Он прошел через задымленную комнату, ловя то подмигивание, то улыбку, и сел за стол, где его ждал Франклин. Старик плеснул ему в стаканчик «Джека Дэниелса» из стоящей по правую руку от него откупоренной бутылки. В таком месте, как бар «Сайгон», подобный жест вполне мог сойти за роскошь. Баррон отпил виски, изучая взглядом изборожденное морщинами, опухшее лицо Франклина. Четырехдневная щетина готовилась превратиться в бороду; налитые кровью глаза отдавали печеночной желтизной, в полуоткрытом рту кое-как цеплялись за воспаленные десны гнилые зубы. Дыхание старика пахло брагой. Таким оно было – лицо, стоящее ста миллионов неудач по последнему зрительскому рейтингу, за стеклянной отгородкой из черных очков.

– Ты не обманул, когда сказал, что придешь, белый брат Джек, – пробухтел Франклин почти что обиженно. – Поверить не могу… большая белая телезвезда – и в таком местечке.

– Приходилось и в более паршивых заведениях бухать, – процедил Джек тоном, как бы упрекающим: «А ты думал, я не из народа?» – и одним махом опрокинул виски, ставя на своих словах окончательное подкрепляющее ударение.

Франклин задумчиво изучал его – глазами не менее мутными, чем очки, которые Баррон все еще носил. Затем он наконец нарушил молчание.

– Думаю, ты правду говоришь, – сказал он и подлил им обоим еще виски. – А хорошее пойло – этот «Джек Дэниелс». Никакой больше бормотухи старина Генри Джордж в рот не возьмет. Ну уж нет, сэр! Только самое лучшее пойло – как для меня, так и для моего белого знаменитого друга Джека. Да, старина Джек Баррон, мой нынешний капитал, боюсь, весь разлетится на покупку хорошего виски и плохих женщин… – Старик опрокинул еще стакан.

– Давай как раз потолкуем об этих деньгах, Генри, – сказал Джек, подметив странные враждебные взгляды, обращенные к их столу, – полные неприязни и направленные отнюдь не на Баррона-беложопого, а на Франклина-негритоса. – Человек, давший их тебе, полагаю, хоть как-то да назвался?

– Думаю, да, – пробормотал Франклин, наливая еще стакан. – Память у меня дырявая… да и какая разница, старина? Как я уже тебе сказал, это был роскошный белый мальчик на побегушках у богатого сумасшедшего, поэтому он бы не назвал своего настоящего имени, правда ж? Никто не представляется настоящим именем, когда покупает чужих детей. Ведь это незаконное дело…

– А тебе приходило в голову, Генри, что соглашаться на продажу дочери – точно такое же преступление, как и купить ее? – спросил Баррон с легкой язвинкой.

– Послушай, старина Джек, давай поговорим как мужчина с мужчиной, ладно? – сказал Франклин, погрозив большим пальцем перед носом Баррона. – Есть только два типа людей – может быть, у них много разных прозвищ, но факт остается фактом, есть только два типа людей: те, кому есть что терять, и те, кому терять совершенно нечего. Ты богатый белый мужик, способный сорить деньгами по желанию. Конечно, тебе есть что терять, поэтому ты и беспокоишься о том, что законно, а что не очень. Ты умный, весь белый свет – на твоей стороне, если только ты не отколешь какой-нибудь тупой фортель… такие дела. А бедный грязный негритос, располагающий только ветхой лачугой, несколькими акрами никчемной землицы, даже ему не принадлежащей, и семилетней дочуркой, требующей кормежки и ухода… бедному негритосу терять нечего. Так почему его должно волновать, что законно, а что нет? Закон действует против него со дня его рождения и до самой смерти, потому что он черный, бедный, еще и несколько раз сидел в тюрьме за мелкие кражи на фоне голодухи и драк по пьяной лавочке. Когда ты на мели, тебе приходится рисковать.

– И ты продал собственного ребенка, – подытожил Баррон, – как чертов работорговец. Не понимаю тебя, Генри… и не знаю, хочу ли понимать.

Франклин залпом выпил, налил еще, посмотрел стакан на просвет и сказал:

– Тебя повадились тут называть «белым негритосом», и я, если честно, смеюсь над этим. Ведь белых негритосов не существует. Это все так, красивые слова. Ничего подобного нет, друг. Поставь себя на место черного негритоса – и прикинь, каково это: не иметь вообще ничего в течение сорока трех лет жизни, тянуть лямку на картошке и маргарине и каждый месяц откладывать по чуть-чуть, чтобы в один прекрасный вечер надраться до чертиков и забыть, что ты – ничто, у тебя ничего нет и никогда не будет… твоя дочь съедает половину денег, что ты заработал, и она тоже всю жизнь будет несчастна… и вот к тебе приходит ни с того ни с сего сумасшедший белый парень и начинает с того, что дает тебе бутыль виски, отменного виски… а потом бросает на стол чемодан, полный стодолларовых купюр… ну и говорит, мол, – на, забирай, только взамен отдай мне… отдай… – Тут Франклин зашелся в рыданиях. Трясущимися руками он подлил еще «Дэниелса», снова прикончил в один мах. – Послушайте, мистер Баррон, – продолжил он. – Я рассказал вам все, что знаю. Может, вы правы и я – плохой человек, я такой-сякой. Но я хочу вернуть свою дочь! Я не хочу, чтобы она была с каким-то сумасшедшим белым парнем! Ладно, ладно, я плохо себя повел, ничего не смог с собой поделать, не одернул себя вовремя. Но я хочу, чтобы она вернулась, и прошу у вас помощи. Если надо – на колени встану. Если понадобится эти чертовы деньги вернуть – да что уж там, верну. Но пусть только доченька моя вернется… Я никчемный, дерьмовый человечишка – но я ее отец. Она ничего не стоит, но она – единственное, что у меня есть. Так что прошу – помогите вернуть ее.

– Хорошо, хорошо, – сказал Джек Баррон, дрогнув под взглядом слезящихся, налитых кровью глаз Франклина – глаз человека, совершившего грех и успевшего раскаяться в нем; глаз бедняка, вовлеченного в аферу, основанную, как всегда, на отчаянии, на разнице между белым и черным; глаз, обвиняющих в равной степени и Джека, и самого себя, и его дочь, и покупателя детей, и природу Вселенной – глаз, говорящих: «не моя вина, что я засранец, – это вы все сделали меня таким, и на всех вас лежит частичка вины, преследующей меня с самой колыбели».

«Я на его стороне, – подумал Баррон. – Конечно, когда дело доходит до таких случаев, я должен быть на его стороне, нравится мне это или нет. Я не знаю, что я могу сделать, но что бы это ни было, я сделаю это прямо сейчас, сегодня же вечером».

– Итак, Генри, – объявил он, – я тебя услышал. И я хочу доказать тебе, что Джек Баррон слова на ветер не бросает, когда говорит, что готов помочь. Так что слушай сюда – сейчас мы с тобой поедем прямиком в особняк губернатора, и я прикажу Лукасу Грину взять твое дело на острейший карандаш. Им займутся лучшие в этом идиотском штате детективы, ты уж мне поверь. Пошли, дружище. Здесь нам больше нечего делать.

Генри Джордж Франклин уставился на него ошеломленно и недоверчиво.

– Ты… ты ведь не шутишь, да? Ты серьезно? Старый добрый Джек, ты не шутишь? Отвезешь меня к губернатору, к негру, заведующему всем штатом? И ты скажешь ему, что он должен сделать?

– Еще как скажу, – процедил Баррон. – Этот ублюдок Люк многим мне обязан. Сегодня я мог запросто выставить его дураком в глазах собственного народа, но, как видишь, не стал, не такой я человек. Так что пусть он разнообразия ради раскрутит ленивые шестерни той машинки, которой был поставлен управлять… авось, и от меня со своими амбициями отцепится.

Старый Генри Франклин восхищенно присвистнул:

– Вот это да, Джек… я, конечно, знал, что ты важный тип, но чтоб настолько…

– А то! – Баррон кивнул с преувеличенно серьезным видом. – Когда я вернусь в Нью-Йорк, люди более важные, чем местный губернатор, будут делать ровно то, что я им велю… – Тут ему вспомнилось, что на самом деле его привел в Миссисипи не Франклин, а Бенедикт Говардс. «Впервые за месяц я прожил целый день, не вспоминая об этом ублюдке, – думал Джек. – Но дело все еще завязано на нем. Бенни грозится меня убрать – он чертовски боится, что я могу узнать от этого человека что-то лишнее. Но что? Это же бедный старый дурак, пьющий так много, что уже задницу от локтя не отличает. Что-то тут не сходится. Хотя…»

– Ты хорош, дружище Джек, – сказал Генри Франклин, вставая. – Знаешь, а ты оказался весьма мировецким малым… по меркам белой телезвезды уж точно. Кто знает, возможно, в тебе течет капелька негритянской крови… может, вся эта болтовня про белого негритоса не такая уж и лажа…

За дверьми бара «Сайгон» Кинг-Стрит уже перешла полуночную черту: из заведений выходило больше народу, чем входило, торчки и пьяницы отправились откисать у стен или в лужах рвоты, проститутки цепляли последних клиентов, полицейские фургоны сгребали опавшие человеческие листья. Смог наподобие викторианского лондонского – точно такой же тяжелый, сальный и прогорклый, пропитанный горем, хмелем и нуждой, – окутал дома, переулки и нужники томливой пленкой.

Рядом с Джеком молча шел Генри Джордж Франклин, втянув голову в плечи. За этот вечер бедный алкаш сделал достаточно – и до бледного рассвета вверил свою судьбу в руки богов. «Нужно подробно изложить суть дела Люку, – подумал Джек, – и забыть о нем, как о страшном сне. Это большее, что я могу для старины Генри сделать».

Он посмотрел на улицу в поисках такси – ничего не было видно, кроме автозака, пары грузовиков и двух классных старых машин родом из семидесятых. Повинуясь рефлексам Нью-Йорка, Джек пошел вперед – по какой-то причине никогда не выходит поймать такси в глуши, просто стоя без дела, и, кроме того, на такой улице нужно продолжать двигаться, вот и все. Франклин плелся за ним, как зомби со стеклянными глазами.

Пройдя полквартала вверх по Кинг-Стрит, Баррон увидел вспышку. Что-то было не так, и холодный ветерок подул ему в затылок. Это заставило его замедлить шаг, повернуться и оглянуться назад…

По ушам резанул странный свист, увенчавшийся хлопком – будто шутиха сработала. Над самым ухом пролетела, жужжа, стальная пчела – послышался визг рвущейся жести, и мусорный бак, стоявший между Джеком и стеной ближайшего здания, взорвался, брызнув во все стороны искрами и какими-то гниющими ошметками. Баррон упал на тротуар, лицом вниз, прикрывая голову руками, покатился за припаркованную машину – и как раз вовремя: еще один выстрел разорвал воздух с низким, тошнотворным стоном, и Джек увидел, как Генри Джордж Франклин схватился руками за живот и согнулся пополам. Третья пуля в ту же секунду прошила его голову, швырнув старика на тротуар. Там он и остался лежать – черный нелепый манекен в луже крови.

Через дорогу из соседнего переулка с криками разбегались люди, и Джек увидел парня, спокойно и деловито пристраивающего самозарядную укороченную снайперскую винтовку системы «булл-пап» на ржавую крышку мусорного бака – за баком-то стрелок и укрывался все это время, присев на корточки.

Ствол дохнул дымом – и пуля, без труда прошив стекла припаркованной машины с двух сторон, срикошетила от стены позади Джека и пробила шину у самой его ноги. Дождь из осколков пролился ему за шиворот. Еще один хлопок, и холодный борт машины дважды столкнулся с его щекой, когда пуля, посланная вдогонку, пробила преграду двери с другой стороны – и была остановлена дверью, к которой прислонился Джек.

Дальше по улице двое полицейских выбежали в переулок из автозака. Завыла траурным воем сирена, когда автозак начал неровно двигаться задним ходом по Кинг-Стрит.

Стрелок тут же дал стрекача, для порядка опрокинув в переулок мусорный бак.

Баррон кое-как встал. Его брюки порвались на коленях, кожа под ними поцарапалась и слегка кровоточила. Его трясло. Пять выстрелов – за пять секунд. Первые пять пуль, когда-либо пущенных в него, – что ж, все бывает в первый раз…

В паре метров от него лежал Генри Джордж Франклин. Кровь хлестала из его живота. Разбитое пулей лицо, на счастье, было скрыто бликом аморфного красного цвета от одной из вывесок. Джек растерянно заозирался, чувствуя легкую дурноту от прилива адреналина; увидел, как один из патрульных полицейских перебегает улицу – и до него с запозданием дошло: первая пуля предназначалась ему. Ему, а не Генри.

Канонады, ковбои, индейцы, мчащиеся вверх по холму, битва за Иводзиму, Элиот Несс, пленка Запрудера, марширующие в ногу солдаты, Ли Харви Освальд с длинным бумажным мешком, свежие сводки с полей вьетнамской войны – все эти зловещие образы пронеслись скопом перед внутренним взором Джека. Кровь на тротуаре, разлитая галлонами-квартами, была той же самой, что текла из его собственных порезов от бритья на шее и прямо сейчас – из его свежеободранных коленей. Белеющие осколки черепа Генри Франклина в луже пахнущей медью красной влаги – такая же кость, какую можно найти и внутри него, Джека. Сам Джек, по сути, мало чем отличался от Генри Франклина – точно такой же мешок, под завязку набитый пульсирующими бурдюками органов, жалкий, трепещущий, цепляющийся за жизнь, липко-мягкий…

«Я мог бы быть мертв сейчас, – думал Джек. – Убили бы меня – и лежал бы я сейчас вон там вот, точно так же, как бедолага Генри… вся разница лишь в том, что меня оплакивала бы Сара, ну и еще энное число народу… Тот парень-стрелок не собирался промахиваться – он метил мне в голову. Прикончив Франклина, он снова попытался достать меня. Ублюдок намеревался меня убить – без шуток, хотел прикончить! Какой-то сукин сын хотел моей смерти! Как тебе такая суровая уличная реальность, умник? Псих с оружием, еще один Ли Освальд, Джек Руби, Серхан Серхан, выскочил на тебя – и…»

Образ человека, прислонившего ствол к мусорному баку, промелькнул на экране разума Джека, словно повторно проигранный ролик. Гребаная винтовка «булл-пап», бронебойная скорострельная хреновина со сменным стволом под патроны двадцать второго калибра… такую штуку не выпишешь просто так по почте. Это далеко не средненький освальдовский карабин «Манлихер-Каркано» – это оружие профессионального убийцы.

И вел себя этот тип как профессионал.

«Пять выстрелов – сначала один прямо в голову, если бы я вдруг не сменил темп, затем два прямо во Франклина, а потом еще два в машину, – содрогался про себя Джек. – Да, тут чувствуется рука бывалого наемного убийцы».

– Вы ранены? – Полицейский подошел к нему, бросил быстрый взгляд на искалеченное тело, а затем будто забыл про него, как если бы мертвый Генри Франклин показался ему еще одной горкой мусора из числа разбросанных по улице. Квадратное лицо полицейского было идентично лицам всех остальных полицейских этого мира, и едва ли играло большую роль то, что оно – черное.

– Нет, все пучком… – пробубнил невыразительно Джек, думая о том, как Бенни Говардс сказал ему: забудь про Франклина, иначе я перейду к решительным мерам. Стоило Говардсу всполошиться, как самолет Хеннеринга взорвался в воздухе, а потом еще и вдову переехал грузовик. Стоило Говардсу всполошиться – и Генри Франклин мертв…

Перейду к решительным мерам.

«Только три человека знали, что я приеду сюда; только трое располагали достаточным временем, чтобы спланировать нападение, – подумал Джек в шоке. – Это Сара, Говардс и Люк. Больше никого. И, конечно же, это Говардс, никто другой. Он убил Франклина так же, как и Хеннеринга, и замахнулся еще и на меня. Разумеется, Говардс за этим стоит!»

И именно он купил Тесси Франклин.

Идея, казалось, возникла из ниоткуда, но сразу же показалась логичной. Итак, Бенедикт Говардс – единственный, кто мог поспеть организовать атаку. Говардс грозился убийством Джеку. Франклин был мертв по одной причине: Говардс боялся, что старик заговорит. И единственное, что отличало Франклина от двадцати миллионов других неудачников – это то, что он продал свою дочь неизвестному белому. Отсюда следует: если Бенедикт хотел заткнуть рот Франклину – значит, именно его Фонд купил девочку…

«И если Бенни купил Тесси Франклин, – размышлял Джек, – он чертовски уверен, что у него есть все основания позаботиться о том, чтобы я не узнал об этом. А если бы и узнал, то и заикнуться не посмел бы об этом в эфире «Жука». Возможно, убийца все-таки преуспел в своей миссии: напугать меня. В любом случае Генри Франклин мертв, и мне больше не светит вывести его в эфир…»

– Эге, – сказал полицейский, – а вы, часом, не Джек Баррон? Я смотрю ваше шоу каждую неделю!

– Гм-м-м… – протянул Баррон, теряясь в извилистых хитросплетениях змеиной логики, вспоминая первую пулю, направленную прямо ему в голову, и еще две попытки прикончить его уже после очевидной и неоспоримой смерти Франклина. Нет, тут все ясно – этот мудила Говардс четко оговорил его, Джека, устранение как приоритетную цель. Бедный Генри был не так уж и обязателен – его полагалось убрать в том случае, если Джек ускользнет; хотя бы так старик точно не засветится больше на голубых экранах. И тема, казалось бы, отныне закрыта – если только…

Если только здесь не сыщется других людей, продавших своих детей Фонду.

– Да, я Джек Баррон, – сказал он, изо всех сил пытаясь избавиться от дурных мыслей. – Я гость губернатора Грина. Не могли бы вы подвезти меня до его резиденции? Нам вместе предстоит многое прояснить.

– Вы хоть представляете, кто хотел вас убить, мистер Баррон? – спросил полицейский.

Джек заколебался. «Нет, увольте, – подумал он, – дело касается только нас с Бенни. Слишком много всего запутано, слишком много намешано – бессмертие, три убийства и мое имя в документах убийцы, мое шоу, национальная политика и бог знает что еще… Все это сплелось в узелок почище того, что завязал Гордий, царь фригийский, и довериться рядовому местному копу-дуболому – слишком большой риск. Кроме того… стоит признать, есть еще одно обстоятельство, понятное только латентному сицилийскому мафиози вроде Винса Геларди. Вендетта — вот что мне хочется устроить тебе, Бенни. Нас с тобой ждет русская рулетка на двоих, где шансы будут предельно уравнены. Твой наемник провалил первый ход, и теперь моя очередь; остерегайся темных переулков – ибо я буду поджидать тебя за ближайшим углом и, как только выпадет возможность, приколочу тебя к стенке вот этими вот руками. То, что ты отчебучил в моем отношении, – непростительно… и уж кому-кому, а тебе-то я точно не прощу подобный фортель».

– Убить? Меня? Не имею ни малейшего понятия, офицер, – сказал он. – Насколько мне известно, у меня во всем мире вообще ни одного врага нет!..