«Эверс, штат Миссисипи, – подумал Джек Баррон, когда колеса самолета коснулись взлетно-посадочной полосы. – Ого, прошло много времени с тех пор, как я в последний раз прилетал сюда – на инаугурацию Люка на пост губернатора, ко всем знакомым лицам эпохи Беркли, Лос-Анджелеса и Нью-Йорка… Все чернокожие мини-большевики разом налетели на Эверс, как мухи на мед, когда черный наконец-то одержал победу в Миссисипи. Но Эверса тогда еще не было: он был всего лишь частью программы Люка «Новая столица – для нашего нового Миссисипи».

Да, так со всеми банановыми республиками: сперва – сто миллионов долларов на новую столицу, а потом, пять лет спустя, Люк запрашивает федеральную помощь, чтобы вернуть бюджет штата в приемлемое русло – поскольку Миссисипи на грани банкротства. «Хлеба и зрелищ» – вот под каким лозунгом Борцы за социальную справедливость овладели штатом; зрелищ было уготовано много, а хлеба нашлось – на пару крошек. Так оно и будет впредь продолжаться – если только…

«Будь скромен, Баррон, – сказал он себе, когда самолет подрулил к большому терминалу аэропорта в виде распростертых птичьих крыльев; в Эверсе все, что не являлось хижиной из деревянных поддонов, листов гофрированного железа и списанных магазинных вывесок, казалось предметом архитектурного искусства с пылу с жару со Всемирной выставки. – Не стоит думать о таких вещах здесь, в опасной близости от Люка и его пропаганды. Конечно, мне надоело цацкаться с Говардсом со товарищи, но и играть в Наполеона ни к чему».

Когда самолет приблизился к терминалу, Баррон увидел толпу, клубящуюся у здания – тысячи этак две оборванных чернокожих жителей трущоб, размахивающих десятками табличек с граффити. Что там было написано, Джек не мог разобрать. У «Кадиллака» самой последней модели высадилась делегация журналистов и фотографов. Казалось странным то, что в серое пасмурное утро все мужчины и женщины носили темные очки.

Самолет остановился, дверь открылась, и вперед выдвинулась лесенка старого образца, затем в дверях произошел короткий, но оживленный спор между стюардессой и кем-то, стоящим снаружи. Двое мужчин из полиции штата Миссисипи, разодетые и напыщенные, как все белые расистские южные полицейские, но притом – черные, как пресловутый пиковый туз, вошли в самолет и неуклюже побрели по проходу, очевидно, наслаждаясь тем эффектом, какой производили на белых пассажиров.

– Миста Баррон, – сказал самый высокий из них тоном, при определенных поблажках сходящим за официальный, когда оба молодчика встали у его кресла, – па-а-апрашу вас за нами проследовать.

– Эй, что еще за история? – спросил Джек. – Вы меня случайно не арестовываете? Да вы с ума сошли. Я свяжусь с губернатором Грином и…

Полицейский пониже рассмеялся по-панибратски.

– Не волнуйся, друг, – сказал он. Очевидно, этот тип был поважнее своего коллеги. – Начальник все знает. Никакого ареста, ты чего. Мы тебе еще красную дорожку постелили тут, господин Белый Негритос.

«О, Господи, – подумал Баррон, вставая и следуя за двумя полицейскими по проходу под ворчание пассажиров, которым, очевидно, было предписано оставаться на борту вплоть до высадки важного гостя. – Этого еще не хватало. У Люка в запасе было всего двенадцать часов – не мог же он организовать все так быстро. Даже Расторопному Люку такое не под силу… разве что он давно все заготовил и просто ждал удобного момента. Сукин сын! Копы, зеваки, новый “Кадиллак”, пресса… Нет-нет, только не это. Иисус Христос на велике!»

Как только он ступил на ступеньки трапа в прохладный утренний воздух, по глазам ему ударили слепящие вспышки. Толпа завела песнь – очевидно, заученную заранее:

– Жук Джек Баррон! Жук Джек Баррон! Жук Джек Баррон!..

Прищурившись, чтобы защититься от прерывистых вспышек, Баррон сумел прочитать надписи на плакатах в руках встречающих. Сперва, конечно, в глаза бросились картинки – распечатанные кадры из заставки шоу, где он величаво стоит на фоне психоделических узоров, украшающих дальнюю стену студии, под кричаще-красными буквами, слагающими название шоу; его старые черно-белые снимки с надписью «Джек Баррон» сверху (белыми литерами) и «Белый Негритос» снизу (черными литерами). Тут же он приметил и значки с его улыбающимся лицом, с глазами, скрытыми за черными солнцезащитными очками «Рей-Бен». На значках надписей, насколько он мог видеть, не было – да они и не требовались.

– Жук Джек Баррон – белый негритос! Жук Джек Баррон – белый негритос! Жук Джек Баррон…

Спускаясь по лестнице, Джек увидел ожидающего его Люка в окружении охраны. На одном из лацканов пиджака Грина красовалось аж два значка… и к тому же он носил черные очки.

– Господи, – простонал Джек, застыв у подножия трапа. Черные очки, «белый негритос» и все остальное счастье – да, здорово этот сучий манипулятор придумал!

– Добро пожаловать в Нью-Миссисипи, – ухмыльнулся Люк, когда Баррон встал к нему вплотную, посреди моря магниевых вспышек.

– Люк, какого…

– Не бузи, приятель! Тут тебя любят! – прошептал ему на ухо Люк, полез в карман и извлек на свет божий… еще одну пару солнцезащитных очков. Прежде чем Джек успел его остановить, он напялил их на него, ухмыльнулся, приобнял почетного гостя за плечи – и частота вспышек будто удвоилась, если не утроилась. Согревающие лучи телевизионных прожекторов окутали сцену, и хорошо обученная толпа стала скандировать еще громче:

– Жук Джек Баррон! Белый негритос!

Затем кто-то сунул микрофон между ним и Люком, и Джек понял – нужно улыбнуться и сказать:

– Рад приветствовать вас на этой земле!

Хотя, честь по чести, больше всего ему сейчас хотелось пнуть Люка по яйцам. Умник нашелся! Не стоило сообщать ему о прилете заранее. Стоило явиться инкогнито, еще лучше – с накладной бородой на лице. История прогремит на всю страну, и помешать этому уже не выйдет. С такими-то друзьями – кому нужны враги?

Люк, черт его подери, толкал речь, все еще держа руку на плече Баррона:

– Нечасто сюда прибывает белый человек, которого мы все можем принять как брата. У черного человека в этой стране не так уж много белых братьев. Но этот наш гость – никакой не белый, пусть даже и кожа его не такого, как у нас, цвета. Он – один из основателей Коалиции Борцов за социальную справедливость. Он лично принимал участие в наиболее опасных акциях Движения за гражданские права. Он – мой самый старый друг, мой дорогой брат; человек, каждую среду дающий голос всем, белым и черным, у кого нет голоса. Он – друг тех, у кого нет друзей, истинный паладин! Он не черный, но и не белый – он как зебра с далеких и столь милых нашим черным сердцам африканских просторов: вот полоса белая, вот полоса черная. Встречайте, товарищи, в сердце Нью-Миссисипи – Жук Джек Баррон, Белый Негритос!

– Шоу-бизнес у тебя в крови, да, Люк? – пробормотал Баррон себе под нос.

Грин пнул его ногой в лодыжку.

– Давай, идиот, не порти мне сцену, – пробормотал он сквозь рев толпы. – Когда у нас еще будет подобная презентация? Веди себя хорошо, дружок, будь добрым и покладистым, не выставляй нас обоих идиотами. Если захочешь меня отметелить – устроим это попозже.

«А сейчас? – задумался Баррон. – Стоит ли мне послать всех к черту, стоит ли положить конец этой истории раз и навсегда, прежде чем механизмы заработают?» Но он ощутил дружескую тяжесть руки Люка на своем плече («Я не могу вломить своему старому другу, хотя он этого заслуживает. Хороший ты друг, Люк»), посмотрел на толпу, увидел, как все смотрят на него с восхищением, позабыв на секунду о тяготах бедности – грязные ниггеры в стране белых людей, – и на него нахлынуло острое дежавю. Забастовки в Меридиане… и в Сельме… в сотне мрачных южных городов, кричащих от боли в окружении расистских полицейских собак… верные Люк и Сара – плечом к плечу с ним, на этих опасных улицах. Он вспомнил тепло их единства, вспомнил всех мини-большевиков – таких родных, белых и черных; вспомнил протестные марши и то, как он рисковал жизнью всякий раз, когда громко открывал рот; он внял теплу руки этого человека – черного губернатора, соратника, друга, – и вспомнил долгие марши: белые большевистские лузеры бок о бок с черными, как туз пик, социальными лузерами, извечно проданные, извечно обманутые, не люди, а корм для крупной рыбы, жертвы игры, в которую вовлечены все, а теперь еще и Люк… Вера этих ребят сильна, это истинная вера в него – это не шутка, а реальность, – и как показать таким истово верящим людям кукиш, когда даже черный губернатор Люк ими лишь пользуется?..

– Жук Джек Баррон! Белый негритос!

– Спасибо… спасибо, – произнес Джек в микрофон, который черная рука держала под его подбородком – и услышал отдаленное эхо своего голоса, скрежещущий, как металл, отзвук, заставивший вибрировать дужки его очков. Он был отчужден от этого голоса, почти как во время трансляций своего шоу. – Я правда не знаю, что сказать – я не ожидал такого приема (тут Джек еще раз пнул Люка по голени) и не понимаю его. Я ведь не первоклассный политик, как тот человек, что сейчас держит свою добрую руку на моем плече; я – шоумен, и только. – Он сверкнул массам белозубой улыбкой. – Единственное, что я должен сказать – это то, что все эти баннеры, посвященные «Джеку Баррону, белому негритосу», кажутся мне лучшими комплиментами из всех, что до сей поры поступали на мой адрес. Даже если это преувеличение – я, наверное, заслужил их, и не только для себя, но и для всей страны. Разве не такими должны быть все граждане Соединенных Штатов? Белый ты или черный – не все ли равно, когда ты гражданин Америки? Черт, в нашем обществе никто не должен даже и думать о каком-то там делении на «белых» и «черных». Именно такая Америка нам нужна – страна, достаточно развитая, чтобы стать зеброй. И мне жаль, что я вынужден противоречить господину губернатору, но зебра – животное бесцветное… но гордое!

– Очень хорошо, мужик! – прошептал Люк на ухо Джеку. Толпа разразилась бурными аплодисментами. – Дух старого Джека Баррона не умер. Я знал, что могу рассчитывать на тебя.

«Сукин сын, – подумал Джек, – ты должен рассказать им всю правду. Да я сам должен рассказать им, как их используют; как ты используешь меня, чтобы играть с их умами, Люк. Да, – горько признался он себе, пока толпа продолжала неистово аплодировать, размахивая транспарантами среди вспышек камер и прожекторов, – это всего лишь использование, что-то даже взаимовыгодным партнерством не пахнет, и я повидал слишком много парней типа тебя, Люччио, чтобы рассудить – как только ты окажешься сверху, ты забудешь, какого у тебя цвета кожа. Не важно, буду ли я тем самым капитаном у руля, или пост у штурвала ты сам займешь – все так и будет, и этого я нехило боюсь. Черт с ними, с рейтингами, черт с ней, с любого рода популярностью – у меня мандраж перед тобой и твоими слишком быстро растущими амбициями, дружище; только это и играет роль».

– Можешь рассчитывать на то, что я пну тебя по яйцам на виду у камер, если побыстрее меня отсюда не уведешь, – напряженно сказал Джек. Люк рассмеялся неискренним смехом – такой уместен между двух друзей, столкнувшихся на улице у дверей дешевого борделя. Все еще держа руку на плече Джека, он повел его к «Кадиллаку», насвистывая (и при этом кошмарно фальшивя) американский гимн и энергично тряся головой. «Стоит прекратить этот топорный фарс», – подумал Джек, когда лакей распахнул перед ним дверь машины. Но по какой-то донкихотской причине он не снял темных очков, пока не оказался внутри.

– Итак, товарищ, что у тебя на уме? – спросил Джек, когда машина тронулась с места – дорогой «кадди» с перегороженным задним отсеком, кондиционируемый и комфортный, этакая передвижная студия, где снимают «Жука Джека Баррона», чьи пуленепробиваемые окна – столь же славный изолирующий от повального упадка фактор, как и телеэкраны. По улицам Эверса катилась эта футуристическая машина – среди лачужек, сколоченных из деревянных поддонов, укрепленных листовой сталью, и всяких готических архитектурных вывихов в духе Всемирной Выставки. «Можно подумать, мы тут угодили в декорации для фантастического фильма о высадке гостей из будущего где-то на нищих задворках Рио», – с недовольством подумал Джек, пока Люк изучал его холодным внимательным взором.

– У меня на уме большой, перспективный план, – сказал он. – Только и всего. Я ведь уже говорил тебе о нем, не так ли? И я намерен давить на тебя, покуда ты не согласишься-таки выдвинуться на пост президента. Все очень просто, Джек, – ты нам нужен, и мы твоего согласия добьемся.

– Вот, значит, как ты заговорил? – спросил Джек раздраженно, в то же время восхищаясь неизменной прямотой друга. – Загвоздочка тут в том, что у меня нет ни одного качества, необходимого для поста президента. Неужто ты сам не понимаешь?

– Я сказал, что нам нужно, чтобы ты баллотировался на пост президента, – отчеканил Люк, когда машина проезжала через самые страшные кварталы, какие Баррон когда-либо видел, – мимо болезненно выглядящих бараков из старого посеревшего дерева и жестяных вывесок с рекламой кока-колы, беспорядочно вплетенных в сумасшедший гротескный узор здешних улиц, будто сошедших с полотен Дали; мимо гор мусора на улицах без тротуаров, мимо чернооких чернокожих детей, смахивающих на сирот времен Второй мировой войны, мимо уличных банд и четырнадцатилетних шлюшек, мимо торчков, бездумными глазами пялящихся в небо. В сравнении со здешними трущобами Гарлем, Уотс, Бедфорд-Стайвезант – все худшие черные гетто страны – выглядели как зажиточные кварталы. «Сущий кошмар, – думал Джек, – огромный лиловый рубец на хребтине Америки, прикрытый рубашкой из льна за пятьдесят долларов; сюрреалистический порнофильм, явленный через экран окна автомобиля; неустроенность народа – в ярчайших красках».

– Нам нужен кандидат, способный победить, – говорил Люк, и Баррон слушал, глядя на лица, полные смутной надежды; на вяло махавшие проезжающей машине руки – даже не черные, а серые из-за въевшейся в них грязи. Значки «Жук Джек Баррон – белый негритос», прикрепленные к их тряпью, болезненно скребли Джеку по глазам. – И этот кандидат – ты, дружище. Не говори мне, что тебе все равно. Я видел тебя только что. Я видел, каким ты был, – и вполне могу предвидеть, каким ты шагнешь в будущее. Тот самый Джек Баррон! Почему бы не вернуться к старым баррикадам, а, брат? – И Люк посмотрел на него вроде бы понимающим, но в то же время лукавым, насмешничающим взглядом.

«Люк, – подумал Баррон, – да ведь ты торчок. Одурманенный властью, ты готов продать свою бабушку, лишь бы удовлетворить потребность в дозняке. Ты – раб дурмана, дружок; раб потребности, стократ превосходящей тебя самого в силе».

– Я тебе честно скажу, – проговорил он, – никто не улавливает запах дури лучше, чем экс-наркоман. Но ты не сможешь уговорить меня даже на пару затяжек – ни сейчас, ни еще когда-либо. «Да ладно, чувак, пару затяжек, за старые-добрые времена, на тебе это даже не скажется, это бесплатно, это за мой счет» – я знаю этот треп. Я потратил слишком много лет, чтобы проветрить голову от наркотика власти. Конечно, ужасно приятно видеть, как ширнармассы носят значки с твоим именем. Конечно же, это быстро приедается, и хочется чего-то посерьезнее. Хочется большего, большего… жажда власти растет… а потом ничего, кроме нее, не остается. Ты забываешь, почему вообще подсел на эту дрянь. Тебя более уже ничего не волнует, ты ничего не чувствуешь и больше не пытаешься по-настоящему помочь другим – теперь они лишь пешки в твоей игре, заложники твоих амбиций. Если кто-то меня спросит, что лучше – телевидение или политика, я всегда назову первое… потому что хотя бы людям с правильно поставленными мозгами хватает этих самых мозгов понять, что мир в ящике – это большая иллюзия, существующая только для развлечения, не для чего-либо серьезного. С политикой все иначе. Политика способна задурить голову даже лучшим из нас. Заставить поверить в свою серьезность. А если поверишь в политику – ни за что от нее не уйдешь с чистыми руками.

Машина свернула на более широкую улицу, главную «канализацию» Эверса – магазины под открытым небом, мясные лавки с товаром, засиженным мухами, толпы раздраженных и сломленных людей, шаркающие мимо кое-как устроенных баров, сбивающиеся в целые столпотворения – и расходящиеся волнами по закоулочкам, удушенные нуждой.

– Посмотри на них, – сказал Люк. – Посмотри на этих бедных людей, молящихся на твое имя на значке. Ты им нужен, Джек. Их таких по всей стране не тысячи, а миллионы – кому, как не тебе, знать. Все они смотрят на тебя и хотят, чтобы ты повел их к лучшей жизни. И ты только и можешь, что сказать им «да» – другого будто бы не дано.

Джек уловил отчетливую зависть в голосе Люка. «Это его народ, – подумал он, – но Люк знает: их сил недостаточно, они не так мощны, чтобы одержать победу в ответственный момент. Эти люди поставили его на такой высокий пьедестал… негру вроде него выше уже ничего не светит. Потребность в наркотике власти растет, но удовлетворить ее в желаемом объеме нельзя – верно, Люк? Вот тогда-то тебе и понадобился белый дилер – старый друг Джек Баррон, источник дурмана власти».

Перед машиной, словно за пеной невидимой зубной пасты, защищающей от кариеса, пригород кончился – и вдалеке, за травянистым безлюдным лугом, Джек увидел кварталы зданий времен Космической Эры: Адмиралтейство, особняк губернатора, офисы черных мини-большевиков, социальных паразитов… Земля обетованная, завернутая в полиэтилен, сияла сквозь незримый Иордан – реку шириной в десять тысяч километров и глубиной в два раза больше.

Из глубины существа Джека слова хлынули наружу – из мрачных улиц сотен южных городов, из улиц, где Джек и Сара времен Беркли, плечом к плечу, вели кровавую схватку, из души того самопровозглашенного юного короля мнений, строптивого, но справедливого, каким Джек хотел когда-то стать; Чудо-Мальчик вещал из него – из-под десятилетнего слоя изоляционных материалов, из путаницы электрических цепей – голосом Человека:

– Посмотри на них, Люк! Взгляни на них хорошенько хоть раз! Посмотри прямо перед собой – на эти роскошные здания, стоящие черт знает сколько, на этот губернаторский дом плантатора, обустроенный за счет налогоплательщиков, на эти сияющие офисы. Коснись своего костюмчика за двести долларов. Скажи вслух, по слогам: «губернатор». Почти как говардсовский «гибернатор», только гарантии будто бы даже чуть более реальны, не так ли? Проверены временем и традициями – уж точно. Посмотри на эту машину, на ребятишек в полицейской форме, что обращаются к тебе «губернатор Грин», или, не знаю, «вождь»… Ты всего добился, так? Ты теперь Вождь. – Джек заставил Грина оглянуться назад, указав в заднее окно на быстро удаляющиеся неоафриканские хижины. – Когда ты в последний раз ходил по этим улицам без телохранителя? И это меня все называют приспособленцем? Ты же был со мной в одной упряжке, Люк, – помнишь? Или у тебя больше не хватает смелости помнить? Вспомни, откуда взялись эти блестящие здания – большие блестящие игрушки, возведенные на куче дерьма! Тебе они уже не кажутся такими вонючими, как раньше, да? Достаточно пары затяжек властной дурью – и ты уже даже не уверен, а был ли запашок. Но он был, и есть, и будет – дерьмо всегда пахнет одинаково. Посмотри на здания впереди – и на отстойник позади – и, дитя мое, ты поймешь, что такое эта твоя политика… Красивые воздушные замки… с пригожим фасадом… построенные на куче дерьма. Подумай об этом хоть раз, когда ветер переменится… Ты сидишь, упитанный и счастливый, в доме богатого белого плантатора лишь потому, что бедные ублюдки-ширнармассы крепко застряли в том оставленном за нашими спинами отстойнике. Политика! Ее можно как следует завернуть и перевязать цветными ленточками, но запах не скроешь.

Грин повернулся к нему, и Баррон почувствовал раскаяние и стыд, пересилившие годы зревшего внутри гнева. Люк Грин улыбнулся – уязвленной, горькой, но торжествующей улыбкой, – и сказал:

– И это ты мне когда-то говорил, что наихудшая из ситуаций – когда надо распродать скарб, но никто его не хочет покупать?..

– Что ты хочешь этим сказать?

– То и хочу! – горячо выпалил Грин. – Хочу сказать, что ты тоже набит дерьмом, и мы оба это знаем! Любой мог бы сидеть на твоем месте, зная, что с него не убудет, и говорить такие вещи в лицо другу – и чертовски хорошо понимать, что я-то не сомневаюсь в твоей правоте… я-то знаю, что все, мною здесь сделанное, – дырка от бублика, груда из обломков, собранная после урагана и гордо названная «домом». Но есть еще и человек, за которым я бы охотно пошел – черт, я ведь за ним уже ходил, – за которым пошел бы каждый чернокожий мужчина в Америке, и мы оба это тоже знаем. Черт возьми, Джек, ты больше всего похож на черного. Почему ты не признаешь это? Ты герой здесь, герой в Виллидже, Гарлеме и Стрип-Сити, в каждом гребаном гетто страны, потому что ты единственный, кто выбрался из трущоб в большие люди – с помощью своих мозгов и хорошо подвешенного языка, а не по лестнице из трупов. Таков твой имидж, парень, ты его создал. Правдив он или нет – какая, на хрен, разница? Людям нужно в кого-то верить. Они хотят верить в тебя, и тебе нравится их всех заставлять в себя верить. Знаешь, как это называется? Политика.

Подумав о своей подписи в трех экземплярах на контракте Бенедикта Говардса, Баррон сказал:

– Черт, Люк, если я – народный герой, это не делает народу большой чести. Знаешь, мне все это надоело. Я прилетел сюда переговорить с Генри Франклином, а не обсуждать этику, лежащую в основе Вселенной. Ты нашел этого парня?

– Раздобыл адрес и номер телефона. Я пришлю за ним машину – он живет недалеко от города. Встретитесь у меня, идет? Сможешь поговорить с ним наедине с комфортом.

Баррон посмотрел на возвышающиеся перед ним блестящие правительственные здания, затем повернулся – и уставился в заднее окно на черный гнойник трущоб Эверса.

«Придется снова начать ходить по улицам, – подумал он. – Не знаю зачем, но я должен. Нужно показать Люку, Саре, Говардсу и даже этому старику Франклину, кто я такой. Вот где настоящее шоу – здесь, в гетто. Вот где моя многомиллионная публика – ширнармассы, барахтающиеся в грязи. Джек Баррон возвращается к народу?.. Сара бы запела от радости. А почему бы и нет?»

– Нет, чувак, – сказал он. – Я не собираюсь беседовать с аборигеном в хижине Вождя, ты уж извини.

– Джек…

– Нужно встретиться со стариком в привычной ему среде. Так что я сам пойду к нему.

– Джек, послушай…

– Решение вынесено и обжалованию не подлежит, – отрезал он, чувствуя себя лучше, чем когда-либо. Люк в этой игре дал слабину. Значит, Джек все еще опережает его по очкам, что бы там этот перспективный чернокожий умник ни говорил.