«Господи, дружище, что за невезуха, – подумал Джек Баррон в рекламную паузу. – Этот вечер нельзя назвать отличным. Что ж, ЛСД может быть вполне законной хренью в Стрип-Сити, под местной юрисдикцией Борцов за социальную справедливость, – и незаконной в соответствии с законодательством штата и взглядами лично Грега Морриса. Моррис просит генерального прокурора запросить доступ к архивам Бюро по контролю над наркотиками Стрип-Сити, чтобы выставить Вуди Каплана либо преступником, либо стукачом – ну а мэр Сити ему такой в ответ: “Хрен тебе, бро”. Переливание из пустого в порожнее… Надо было предложить полицейским штата ворваться в офисы Стрип-Сити и выгрести все архивы – вот вышла бы славная заварушка: полицейские-хиппи арестовывали бы полицию штата за нарушение границ в соответствии с местным законодательством, а последние припирали бы первых за препятствование действиям государственной полиции. По всему округу Лос-Анджелес мы бы увидели, как копы мутузят друг друга на углах улиц – это было бы весело и придало бы хоть какую-то ценность только что потраченным сорока минутам эфирного времени. Но я упустил такую возможность – мне вообще было плевать на проблемы Стрип-Сити, поскольку есть дела поважнее. Мардж Хеннеринг переехал грузовик, арендованный у “Hertz”, с фальшивыми номерами. Невозможно определить, кто это сделал, – и попробуй-ка сказать теперь, что это не работа наемных убийц. Заодно попробуй убедить себя, что ты не знаешь, кто заплатил за это, Джекки… Как же подмывает вызвонить Говардса, выкрутить ему белы рученьки! Что он мне сделает? Ритуально сбросит с крыши Эмпайр-Стейт-Билдинг – или потащит в суд, заставит отвечать перед Федеральной комиссией связи, и так далее, и тому подобное?..»

Конечно, у семьи Хеннерингов могли быть другие враги, о которых Мардж Хеннеринг не рассказала. А что, вполне себе вероятно… так же вероятно, как и то, что первая высадка на Марс выявит, что красная планета сделана из голландского сыра.

Господи, Джекки, во что ты дал себя впутать?

«Перестань, чувак, – затараторил внутренний голос, – займись-ка лучше программой. Попытайся выцепить по-настоящему крутой материал, чтобы компенсировать сегодняшнее фиаско».

«60 CЕКУНД» – загорелось на телесуфлере.

– Эй, Винс, – проронил Баррон в интерком, – сегодня вечером у нас были какие-нибудь абсолютно отвязные звонки в твой отдел фильтрации?

Лицо Геларди за стеклом диспетчерской выглядело серьезным и обеспокоенным (Винс тоже чувствует тухлый запах яиц, которые мы несем), но он вяло улыбнулся и сказал:

– У нас – горячая линия «Жука Джека Баррона», не забыл? Может, мы и приелись чутка, но настоящие буйные со всей страны все еще стремятся пробиться к нам.

«30 CЕКУНД» – подгонял телесуфлер.

– Что ж, – подытожил Баррон, – давай самый странный звонок из насущных. Можешь мне даже не говорить, в чем там соль, – буду соображать по ходу дела. Я сегодня самую малость не в форме – мне бы пригодился бодрящий материал. Что-то такое, что раскрутит шестеренки в голове. Но никакой политики, ради бога, подойдет и старушка из Пасадены, чистая и опрятная, американка до мозга костей.

– Ну, за старушку я вам таки не скажу… но для вас всегда что-нибудь найдется, ой-вэй! – сказал Геларди с сильным еврейским акцентом, когда на суфлере вспыхнуло: «В ЭФИРЕ».

Экран монитора распался на две части: слева – серое изображение растерянного черного лица с растрепанными волосами и призраком черной бородки на черном же подбородке; на плечах уныло обвисла спортивная куртка за пятьдесят долларов, со стильным (в нынешнем сезоне) фольгированным воротником, а под ней – старая рваная клетчатая рубаха работяги. Слезящимися глазами гость эфира смотрел в экран – было ясно, что он мертвецки пьян.

– Вас приветствует Жук Джек Баррон, и вы в эфире, где вас слушают сто миллионов зрителей, – спешно поздоровался Джек, решив любой ценой наверстать упущенное за оставшиеся несколько минут трансляции, вспоминая, как в первые дни своей безумной и поистине головокружительной карьеры «Жука» размотал Джо Суэйна из лос-анджелесского филиала Общества Джона Бирча буквально на нитки короткими язвительными нападками по пятнадцать секунд каждая.

– Меня зовут Генри Джордж Франклин, – произнес черный мужчина с каким-то очень чудным акцентом. За его лицом, выведенным крупным планом на экран, просматривался смутно декор нищенского деревянного барака – и огромный, напрочь выбивающийся из интерьера стереотелевизор, оформленный под рококо. Джек готов был побиться об заклад, что другой такой гигантской телевизионной консоли в псевдоарабской стилистике этот мир попросту не видел. – Но ты можешь звать меня Франк, дружище Джек; просто Франк.

– Хорошо, Франк, – сказал Баррон. – Тогда и ты зови меня просто Джек. И теперь, когда мы немножко узнали друг друга, расскажи нам, что тебя сегодня разжучило (давай, давай, выкладывай, еще двенадцать минут – и сегодняшняя несуразица-каракуля превратится в репродукцию Сальвадора Дали «под ключ»).

Винс, чутко следя за программой, разделил экран сумасшедшей неровной диагональю, из-за которой Генри Джордж Франклин поверх Баррона стал похож на пирог с заварным кремом, готовый шлепнуться в лицо имениннику.

– Ну, видишь ли, друг Джек, вот в чем дело, – начал Генри Джордж Франклин, погрозив костлявым пальцем перед своими влажными вислыми губами. – Дело такое. Парень вроде меня – издольщик из Миссисипи, с небольшим хлопковым полем в аренде, – должен иметь жену, верно? Я имею в виду, достаток здесь не важен, да и наличие детишек тоже – жена нужна, она помогает. Она готовит ужин и завтрак, да и в целом с ней повеселее… ну, я хочу, собственно, вот что сказать – как бы ни был беден человек, жена умудряется не быть обузой в любых условиях…

– Судя по всему, тебе больше везет на женщин, чем мне, – сухо ответил Баррон. – Надо бы съездить в Миссисипи… Но я надеюсь, что ты позвонил нам не только для того, чтобы рассказать о своей личной жизни. Уверен, она интересная, но начнешь расписывать в эфире подробности – и комиссия по вопросам нравственности перекроет нам воздух.

– У меня не было личной жизни, Джек, – уже очень давно… за исключением одной ночи в неделю в борделе в Эверсе, или около того… в течение долгих семи лет, друг Джек, – сказал Франклин. – То есть с тех пор, как моя жена скончалась и оставила мне на попечение дочь. И знаешь, что я скажу? Дочь в обмен на жену… это несправедливо, понимаешь? Дочь ест почти столько же, сколько ела бы жена, но она, что называется, бесполезный рот. С нее спрос куда меньше, по понятным причинам. Но тут появился один человечек… с хорошим, разумным предложением… вот я и подумал – а почему бы не…

– Дружище! – воскликнул Баррон. – Либо один из нас в этот вечер слишком много выпил, либо ты тут намекаешь на что-то реально скверное. Ты что, продал кому-то собственную дочь?

– Ну да, Джек, ты все правильно понял! Поэтому я тебе и позвонил. Видишь только, как оно все повернулось… дочки больше нет со мной, и я понимаю, что скучаю по ней. Видит Бог, продажа детей – дело незаконное, но тут как бы и я виноват… так что в полицию мне с этим вопросом путь заказан… вот я и подумал, вдруг ты, дружище Джек, сможешь мне помочь.

– Итак, ты продал своего ребенка, – подчеркнул Джек, когда на телесуфлере вспыхнуло: «8 МИНУТ». Винс перегруппировал изображения, подняв Баррона в верхнюю часть экрана. «У мужика, очевидно, не все дома, – раздумывал Джек. – Могу поспорить, у него и дочери-то не было. Почему Винс выбрал именно этого дурика?»

– Ой, ну только давай без вот этого адвокатского тона! – возмущенно воскликнул Генри Джордж Франклин. – Я же не сутенеру какому-нибудь ее продал, а очень элегантному на вид белому парню… Он сказал мне, что позаботится о ней, очень хорошо накормит и оденет ее как барышню, а также даст ей хорошее образование. Он заставил меня поверить, что я буду плохим отцом, если не позволю ему предоставить моей дочурке те же преимущества, какие есть у дочерей белых… и вдобавок ко всему он дал мне пятьсот крепеньких!..

«Может ли это быть правдой? – задавался вопросом Джек. – Допустим, в деле замешана одна из тех нелегальных организаций, что поставляют детишек бесплодным богачам? Да ну… подобные организации ищут белых младенцев, а не семилетних негритянских девочек. Пятьсот крепеньких… пятьсот долларов, значит? Цена младенца от белых англосаксонских протестантов на черном рынке не может быть намного выше этой суммы. Так как же любая нелегальная организация, у которой все в порядке с мозгами, собирается отбить затраты в пятьсот долларов за гребаную семилетнюю чернокожую девчонку?

– Пятьсот долларов – это большие деньги, – сказал Баррон, – однако я…

– Пятьсот долларов? – возопил Франклин. – Здрасьте! Ты за кого меня принимаешь, а, дружище Джек? Продать свою кровь и плоть за пятьсот долларов?.. Я ведь ясно сказал тебе – пятьсот крепеньких. Пятьсот тысяч долларов.

– Франк… ты хочешь заставить нас поверить, что кто-то купил твою дочь за пятьсот тысяч долларов? – в ироничном тоне уточнил Джек в тот момент, когда телесуфлер объявил пять минут до начала рекламы. – При всем уважении к вам, мистер… как вы думаете, кто-то захотел настолько позаботиться о вашей дочери – или о чьей-либо дочери в принципе, раз уж на то пошло, – что захотел заплатить пятьсот тысяч долларов… наличными?

– Я ничего не знаю, Джек. Я всего лишь бедный парень – не очень умный к тому же. А вот ты – мужик умный, ты – важный мужик, дружище Джек. Так что лучше это ты скажи мне, почему какой-то белый парень ведет себя как готовый пациент дурки и отваливает мне пятьсот крепеньких стодолларовыми купюрами, уложенными в чемоданчик, за никчемную мою дочурку? Я ж был беднее крысы, сечешь? Никогда в жизни столько денег не видел – и не ожидаю увидеть еще раз. Конечно, я думал, что этот парень сумасшедший, но деньги у него оказались вполне реальные – и когда безумец вручает тебе чемодан, полный денег, ну разве ж ты схватишь его за руку и скажешь: «Чувак, ты ведешь себя как псих, отдавая мне все эти прекрасные денежки»? В такой момент если на что-то и надеешься, то только на то, что он и дальше будет чудить – то бишь отдаст денежки и позабудет твой адрес к чертям собачьим.

Несколько факторов (парень слишком пьян, чтобы изобрести такую выдумку; слишком рьяно обороняется; пропущен через фильтр Винса – не говоря уже об этом его щегольском пиджачке и о дорогущем телевизоре в интерьере нищенского барака… там на фоне еще и настоящий музыкальный автомат просматривался, а это уже минимум тысяча долларов) указывали Джеку на то, что Генри Джордж Франклин говорит искренне. Какой-то богатей с туманными намерениями купил у него дочь за очень большую сумму, а этот черный дуб оказался достаточно глупым, чтобы заключить сделку. Кто может стоять за этим? Возможно, какой-нибудь сумасшедший полковник, у которого денег куры не клюют – этакий персонаж прямиком из книжек Фланнери О’Коннор, все еще одевающийся по вычурной моде времен Конфедерации и не признающий Тринадцатую поправку… Он покупает ребенка у этого идиота, подмазав дело алкоголем, – и продает ее с неизбежным убытком клике торговцев детьми, просто чтобы иметь возможность сказать, что он поддерживает традицию торговли «черным деревом»… огромные денежные потери – просто чтобы гарантировать: торговля черными рабами будет продолжаться. Франклин, конечно же, оскорбился – и теперь хочет призвать зарвавшегося сукина сына к порядку, а заодно и денежки сохранить, ежели вдруг получится. Истинно американская готика, чтоб Старый Джо из-за него наделал себе в штаны, отложил кучу как раз размером с франклинов воротник.

Звучит как бред, не так ли?

– Этот парень, которому, по вашим словам, вы продали свою дочь, как он выглядел? – спросил Джек, когда Винс предоставил старому черному мужчине три четверти экрана.

– А какая разница? Просто какой-то прилично одетый беложопый с понтом на морде… эти беложопые – они ж все на одно лицо, замечал, Джек? Ну, вообще, погоди-ка… ну да, он, конечно, был весь такой представительный, но я тогда подумал: «Этот паренечек точно на кого-то другого работает»… что-то вроде английского дворецкого… интересные дела… интересные…

– Посредник? – предположил Баррон, когда телесуфлер объявил: «3 МИНУТЫ».

– Посредник, да. Когда он дал мне все эти деньги, у меня не было впечатления, что это его кровные. Не так он с этим чемоданчиком обращался, будто это его кровные. Даже если ты сам старый Рокфеллер – ты должен что-то чувствовать, тебе должно быть где-то больно, когда ты отдаешь пятьсот крепеньких из своих собственных денег такому парню, как я. Нет, не его это крепенькие были. Он работал на кого-то другого, это точно.

– Вопрос в том, на кого? – сказал Баррон, задаваясь вопросом, какие мотивы могут быть у парня для такого поступка. За всем этим должен был стоять Фу Манчи или сам доктор Сивана… или, что более вероятно, какой-нибудь отвратительный извращенный старый чудак с фетишем на маленьких черных девочек… ох ты ж!

– Он рассказал вам, почему захотел купить вашу дочь? – спросил Джек, в то время как телесуфлер немилосердно объявил «2 МИНУТЫ». «Черт, – подумал он, – и как мне из этого разговора выкрутиться? Как логично завершить его, а не оборвать?»

– Что-то вроде «социологического эксперимента», Джек. Я-то не совсем понял, о чем он говорил. Речь шла о человечестве, окружающей среде и случайно выбранных людях. Он хотел скрестить черных детей с белыми, предоставив им те же возможности и такое же образование, как если бы они родились белыми, отправить их учиться в одну школу и все такое прочее… чтобы увидеть, кто из них самый способный. Тот белый говорил, что нужно доказать, будто черные – такие же способные, как и белые, и я должен принять предложение ради блага таких, как я, ну прямо по методичке нашего нового губернатора Грина… ну и, конечно же, ради будущего моей маленькой Тесси, дочки моей… ну и ради хреновой горы денег, понимаешь…

Баррон трижды нажал левую педаль, и Винс предоставил ему три четверти экрана для финальной сцены, в то время как телесуфлер объявил «90 секунд». «Может быть, все-таки не сумасшедший полковник, – подумал он, – а богатый, ну скажем, психолог с большими и неприкаянными деньгами, решивший, что его миссия – доказать миру, что черные люди не более глупые, чем белые? В любом случае на этот раз Винс дал маху. От всего этого дерьма не так уж и много пользы. Лучше всего подойдет читателям “Нэйшнл Инквайрер”. Что ж… как ни крути, а блистать три недели подряд даже мне не под силу».

– И это все, что вам известно, мистер Франклин? Вы продали свою дочь за пятьсот тысяч долларов посреднику, работающему на неизвестного лично вам безумного ученого, вознамерившегося поставить странный социологический эксперимент? – Тут Джек сделал паузу, пытаясь прикинуть в уме время до окончания программы, ожидая сигнала на суфлере «60 CЕКУНД» – тогда Винс представит ему полный экран.

– Хэй-хо, одну минутку! – воскликнул Франклин. – Я хочу вернуть свою дочь! Помоги мне вернуть ее! Послушай, старый добрый Джек, я знаю, что совершил большую ошибку, и именно поэтому хочу вернуть свою дочь. – Вспыхнула надпись «60 CЕКУНД», но Винс не смог прервать Франклина посреди тирады – это выглядело бы плохо; Джеку предстояло с кондачка изобрести способ заткнуть гостя эфира. – Вот почему я тебе позвонил – тот, кто ее у меня купил, наверное, сумасшедший… а я не хочу, чтобы моя дочь была в руках какого-то вшивого психа – особенно теперь, когда у меня есть денежки, чтобы достойно вырастить ее. Эй, Джек, помоги мне…

– К сожалению, у нас мало времени, – наконец сумел ввернуть Баррон, давая знак Винсу постепенно «заглушать» Франклина.

– Да, но… а как же Тесси, старый добрый Джек? – сказал сердитый голос Франклина, в то время как телесуфлер показывал «30 CЕКУНД». Джек заметил, что похмелье у бедолаги переходит в воинственную фазу – и поблагодарил богов за то, что время эфира истекло как раз в нужный момент. – Я не хотел… Я имею в виду, может быть, я был немного пьян, когда согласился, и не знал, что делаю. Да, верно, я был неспособен понять… нельзя же винить человека в таком состоянии…

Винс, возможно, опасаясь, что Франклин вот-вот взорвется, прервал его и предоставил Баррону весь экран.

– Время вышло, мистер Франклин, – сказал Джек (к счастью!), – но я буду здесь снова, на следующей неделе, код города двести двенадцать, девять-шесть-девять-шесть-девять-шесть-девять… и тогда вы сможете позвонить мне еще раз, и у вас будет такой же шанс, как у любого мужчины, женщины или ребенка в Соединенных Штатах (черт бы их всех побрал!) принять участие в делах… Жука Джека Баррона!

Наконец-то светящийся знак возвестил конец передачи. Баррон сердито нажал кнопку интеркома. Его первым порывом было наорать на своего помощника. Винс за стеклянной стеной диспетчерской сделался маленьким и скромным с виду – словно кокер-спаниель, оставивший «подарочек» на ковре и ожидающий возмездия.

– Это не моя вина, Джек, уверяю тебя! – сказал он. – На тестовом прослушивании парень прекрасно смотрелся – этакий пасторальный старичок-негр, бессвязно лопочущий о том, что времена работорговли, дескать, не прошли. Это последний раз, когда я передаю тебе такой материал – честное бойскаутское. Эй, ты же не думаешь, что за его чушью стоит что-то серьезное, правда?

«Не один Винс виноват, – подумал Джек. – Весь этот вечер я и сам не в форме».

– Даже если и стоит, – ответил он утомленным голосом, – пускай этим случаем займутся в «Нэйшнл Инквайрер» или в полиции штата Миссисипи, если ребятки захотят почесаться. Давай забудем обо всем этом, Винс, пойдем домой и выпьем как следует. В конце концов, можно позволить себе время от времени поработать спустя рукава, не так ли?

«Ага, конечно, – добавил Джек про себя. – Теперь, если хочешь оставаться в фаворе у Говардса, только такая работенка и предстоит. Два блестящих острых эфира против Фонда, и вот теперь – шестьдесят минут глупых разговорчиков… и ничего более».

Он встал, чувствуя, как трусы и брюки прилипли к вспотевшей заднице, и почувствовал странную неудовлетворенность. Воспоминание о приливе адреналина, сопровождавшем его смертельную дуэль с Бенни Говардсом, на контрасте с тщетностью сегодняшнего эфира наполнило его острой ностальгией. Никогда ему больше не играть по-крупному, в реальные игры власти… никогда. «В такие дни, – с горечью подумал он, – впору задумываться, а что меня вообще привлекло в этой чертовой работе. Возможно, есть что-то более приятное, чем быть телезвездой…»

* * *

– Можешь не говорить, Сара, я и сам знаю. Я знаю, что сегодня вечером растратил эфир впустую, – сказал Джек Баррон, расстегивая пиджак и падая на ковер рядом с креслом Сары. Он полез в карман, достал пачку «Акапулько Голдс», сунул сигарету в зубы и погонял туда-сюда дым, пока Сара созерцала его с невыразительным лицом. – Давненько я такой пустой муры не нагонял.

– Как по мне, часть о Стрип-Сити была интересной, – сказала она с глупой, приводящей в ярость искренностью. – Но тот сумасшедший, что вышел на тебя под конец…

– Лучше не упоминай этого парня, – сказал Баррон. – Я знаю, что ты имеешь в виду, и мне невыносимо это слышать. Да-да, в курсе – сегодняшнее шоу было похоже на беззубый музыкальный вечер с Чабби Чекером, и…

– Но я не имела в виду ничего подобного. Что с тобой, Джек?

«Да, что на тебя нашло, чувак? – задумался Баррон. – Сарочка просто пытается тебя как-то подбодрить, а ты набрасываешься на нее, будто чертов параноик. Да ладно, чувак, у тебя и раньше были плохие выступления, десятки раз, и ты никогда не волновался так, как сегодня вечером. Успокойся, ради бога!»

Он встал на колени, вытянул руки, притянул лицо Сары к себе и поцеловал ее. Их губы задержались друг на друге дольше, чем обязывала простая мимолетная ласка, но Джек не ощутил в себе азарта. «Ужасно, – подумал он. – Я сам не свой с тех пор, как узнал, что кто-то убил Мардж Хеннеринг. Кто-то… ну да, конечно! У “кого-то” по имени Бенни Говардс есть моя подпись на листе бумаги; он думает, что он мой хозяин, – и, возможно, он прав. Он убивает Хеннеринга, потому что этот лох узнает какой-то гребаный секрет Фонда, до дрожи его испугавший… пугает этим Говардса до чертиков… а что может до чертиков испугать Бенедикта Говардса? Боже, но я ведь и так знаю! Единственное, что напугало Бенни, – то, что я могу узнать, в чем секрет его технологии бессмертия. Вот что выведал Хеннеринг – и за это его убили. И этот негодяй Говардс делает все возможное, чтобы заставить меня лечь под нож его мясников».

Баррон упал на пол и сделал еще одну затяжку. «Здесь, – думал он, – все дороги ведут в Рим. Говардс пошел на убийство сенатора – он так боится, что кто-нибудь узнает, в чем вся соль. Но… но тогда смысл ему так меня торопить с получением бессмертия? Это не имеет смысла, раз он все стремится так сохранить в секрете. Но почему? Почему? Что, черт дери, происходит?»

– Что происходит, Джек? – спросила Сара. – Ты вот-вот покраснеешь… и твой поцелуй был так же приятен, как тарелка сырой печени, брошенная в лицо.

– Я не знаю, детка («Не могу же я сказать ей, что Говардс – хренов убийца… я ее только перепугаю зазря»). – Что-то в воздухе витает… нехорошее.

– Может быть, ты злишься на себя за то, что вел себя как овца сегодня вечером, хотя на самом деле тебе снова хотелось вцепиться в горло Говардсу волчьей хваткой? – спросила она поддевающим, но в то же время обнадеживающим тоном.

– И это тоже, – проворчал Баррон. – Но не по твоим мини-большевистским мотивам. Разорвать Бенни на куски получилось бы неплохо для телевидения – рейтинги аудитории и одобрения на прошлой неделе были лучшими за последние три года, удержаться на такой высоте сложно. А вот эта сегодняшняя мура… сама пойми, после отменной игры в высшей лиге дворовый футбол уже не кажется таким интересным. Спустится с уровня последних выпусков до такого…

– Ты уверен, что это реальная причина? – спросила Сара, и Джек понял, к чему она тут клонит. И он уже было хотел заметить ей, что не нуждается в проповедях, как вдруг…

Как вдруг зазвонил видеофон.

Баррон медленно поднялся. Хреновое предчувствие подсказывало ему, что это был Люк – с еще большей чушью, еще большим количеством вопросов в духе «почему же ты бросил наше гордо реющее знамя», и так далее, и тому подобное. Наконец он протянул к аппарату руку – принимая вызов и чувствуя странный прилив адреналина, когда уже знакомое черно-белое изображение Бенедикта Говардса уставилось на него с экрана безумно сверкающими глазами.

– Прекрати, Баррон. Перестань, я тебя предупреждаю! – сказал Говардс пронзительным и угрожающим голосом.

– Прекратить? («Прекратить что?» – чуть не брякнул Джек, но вовремя сообразил, что чем-то перепугал Бенни; лучше выяснить, чем именно, притворившись всезнайкой. Бенни-то видит в нем именно что человека знающего, и если выболтать ему все как есть – одному Богу известно, к появлению каких козырей на руках гада это приведет.) – Ты о чем, друг? Насколько я знаю, прекращать мне совершенно нечего, – последнюю фразу Джек вывел с широкой насмешливой улыбкой.

– Хватит придуриваться, – отрезал Говардс. – Довольно шуточек. Теперь ты работаешь на меня, не забывай. Когда я говорю «подпрыгни», ты, мать твою, подпрыгиваешь, иначе…

– Иначе что, Бенни? – чеканя каждое слово, спросил Баррон, зная, что в игре Говардса он – на одном уровне с оппонентом, и «иначе» из уст Бенни может означать что-то весьма определенное; с другой стороны, ко всей этой сцене у «Жука» не выходило отнестись сколько-нибудь серьезно. – Как думаешь, что ты можешь сделать? У меня ведь тоже подписанная тобой бумажка есть, ты сам заметил. На моей стороне – Грин и Моррис, готовые по первому зову прийти на помощь, если не будешь вести себя со мной хорошо. У меня есть мое шоу… и юридически бесплатное бессмертие в любой момент жизни. Ты не можешь позволить себе подать на меня в суд за нарушение контракта, и мы оба это знаем. Пришло время тебе вбить себе в голову, что ты – не хозяин Джека Баррона… иначе будешь несчастен, Говардс, – по-настоящему несчастен.

И Джек Баррон видел, как Бенедикт Говардс (пятьсот миллиардов долларов власти над жизнью, бессмертный убийца сенатора) изо всех сил пытался сохранить самообладание, изобразив тошнотворную гримасу – почти улыбку, но очень уж вымученную, говноедскую.

– Послушай, Баррон. Я знаю, мы не любим друг друга. И знаешь почему? Потому что мы слишком похожи, вот почему. Мы сильны, и никто из нас не уступает никому в своей области. Мы оба хотим всего, и оба хотим этого на наших условиях… другого попросту не дано. Ну, мы не можем оба быть номером один, так-то оно так – но это то, за что мы оба боремся. И это глупо, Баррон, упрямо и глупо. В конечном итоге мы всегда оказываемся на одной стороне баррикад, верно? Тут я имею в виду по-настоящему далекую перспективу – перспективу на миллион лет, где нам обоим есть что терять. И я хочу, чтобы ты наконец прозрел. Лети в Колорадо со своей женой, чтобы я мог сделать тебя бессмертным. Тогда ты с каждым вздохом почувствуешь, как много нам обоим грозит потерять. Я же сделаю тебя другим человеком, Баррон – больше, чем просто человеком, и лучше тебе послушать того единственного больше-чем-человека, кто знает все из первых рук! Бессмертный Жук Джек Баррон поймет, что он на одной стороне с бессмертным Бенедиктом Говардсом – мы против них, вечная жизнь против сужающегося черного круга, и, поверь мне, только это для нас и имеет значение, а все остальное не стоит ни гроша.

«Он действительно серьезен, – понял Джек Баррон, – и, возможно, он прав. Но по какой-то причине он знает, что “номер один” во всем этом всегда будет только один… и бедолага Тед Хеннеринг умер, когда узнал, в чем секрет говардсовского бессмертия. Узнал об этом и встал перед выбором: либо стать приспешником Бенни, а может быть, даже президентом, либо рискнуть своей жизнью. И такой дешевый неудачник, как Хеннеринг, выбрал второе – и Бенни убил его. Теперь на вакантную должность он хочет заполучить именно меня. Он считает, что, сделав меня бессмертным, каким-то образом приколотит меня к месту…»

– Я пока на этапе раздумий, – признался Джек, – и покамест не очень-то тебе доверяю. – Почувствовав прилив адреналина, запах опасности, он затянулся сигаретой с «травкой», с радостью возвращаясь в великую игру, в поддавки с жизнью и смертью. – И мне кое-что известно, Говардс… кое-что интересное («Я не скажу тебе, что именно. Попотей немного из-за этого – с тебя не убудет»).

Он видел, как страх и гнев боролись в глазах Говардса; он знал, что попал в самую точку; он повернулся и увидел, как глаза Сары горят фанатичным огнем Беркли, впитывая каждый его жест; он понял, что наслаждается этим выражением «мой мужчина – герой» в ее глазах; он уловил то тепло, которое Сара посылала ему с чердака Беркли, с улиц Калифорнии; его цыпочка полностью на его стороне, и Джек чувствовал себя на десять лет моложе, чем на последнем провальном шоу, полным гнева и энергии, и строчка из прочитанной в детстве книги (кажется, из «Умирающей Земли»?) пришла ему на ум: «Опасность – мой верный спутник в дороге».

– Предупреждаю тебя, Баррон, – сказал Говардс, и его глаза теперь были холодны, как у крокодила. – Вернешь этого черного идиота Франклина в эфир еще раз, и все будет для тебя кончено… кончено по-настоящему. Бенедикт Говардс привык играть всеми мячами – и постарается сохранить их все.

«Франклин? Пьяный негр? Это – то, что тебя беспокоит? Абсурд. Какое отношение этот несчастный старик имеет к тебе?»

– Не тебе учить меня, как вести мое шоу, – сказал Баррон. – Может быть, я сделаю еще один эпизод о Франклине или небольшую часть эпизода – все в зависимости от следующего зрительского рейтинга («ежели у меня хватит смелости посмотреть его после фиаско на этой неделе»).

– Говорю тебе в последний раз: не смей снова выпускать Франклина в эфир! – вскричал Говардс.

«Ну и ну, – подумал Джек. – Возможно, я поторопился с выводами об этом ниггере. Возможно, Фонд имеет какое-то отношение к чокнутой старой калоше Генри Франклину. Вот только какого рода отношения могут быть у этих двоих?»

Баррон коварно усмехнулся.

– Знаешь, чем больше ты говоришь мне не делать этого, тем больше я думаю, что это будет замечательное шоу. Ты, я, Франклин и сто миллионов зрителей. Тебе бы хотелось этого, Бенни? («Эй, какого черта я делаю?» – подумал он, чувствуя, что в этот раз заступает на действительно скользкий лед.)

– Не заходи так далеко, – пригрозил Говардс. – Зажмешь меня в углу – и, кем бы ты там ни был, тебя скормят рыбам. Будь ты хоть…

– Будь я хоть сенатор Соединенных Штатов? – азартно предположил Джек. – Будь я сам Тед Хеннеринг?

Даже на бесцветном экране видеофона он увидел, как Говардс побледнел. Золотая жила! Каково это – играть в кошки-мышки с убийцей? Один неверный шаг – и пропасть! Джек разломил «Акапулько Голдс» пальцами надвое. Итак, что дальше?..

– Ты… – Говардс запнулся. – Я предупреждаю тебя в последний раз, Баррон, отстань от Франклина, иначе никто никогда больше тебя ни о чем не предупредит.

Джек почувствовал, как внутри него что-то щелкнуло. «Никто не смеет угрожать мне вот так, – холодно подумал он, – и думать, что это сойдет ему с рук. Думаешь, я никогда не плевал смерти в глаза, а, Бенни? Жаль, что тебя не было на той стачке в Меридиане: целая толпа с налитыми кровью глазами, Люк, Сара, я и пара дюжин товарищей – против тысячи федеральных солдат, готовых стрелять на поражение; и я выступил против них, потому что знаю секрет, которого не знаешь ты: убийство – это орудие трусов, и все убийцы, кроме уж совсем повернутых маньяков, лишающих жизни без повода, в глубине души знают это. Да, вашей гнилой породе просто нужно дать понять – правду не утаишь! Никогда не следует убегать от дикого животного – вот что я где-то прочитал. Может, я и приспособленец, да и человек культуры из меня никакущий, – но все-таки Джек Баррон смотрел в лицо смерти и не посмел отвернуться в самый опасный момент!»

– Можешь оставить свои глупые угрозы, – сказал он, чувствуя, как слова током горячей лавы извергаются из уст. – Можешь написать их на разбитых бутылках из-под кока-колы и засунуть себе в задницу! Пригрози мне – и забудешь о всех трепыханиях насчет бессмертия; все, о чем будешь думать, – «вот бы мне вообще не рождаться». Знаешь, что я сделаю, Бенни, – я полечу в Миссисипи и основательно так поговорю с мистером Генри Франклином… и, кто знает, когда я закончу – может быть, я отыграю с ним две передачи, или десять, или всю сотню – и ты ни хрена с этим не поделаешь! Ты мне надоел, Говардс! Мне надоело слушать, как ты играешь важного парня, потому что ты не так крут, как тебе кажется. Ты – мокрица, и при любом трудном раскладе ныкаешься там, где потемнее да повлажнее, вот и все. Ты – трус, каких я ем на завтрак пачками, и даже если ты проживешь миллион лет – весь этот ужасно долгий срок ты будешь мочиться в штаны от страха сдохнуть. Ты надоел мне, Бенни, – и, что хуже, ты меня основательно так разжучил. А ты пока еще даже не почувствовал, что бывает, когда всерьез разжучить Жука Джека Баррона.

– Да я тебя…

– Ай, иди, пугай своими гримасами грудничков! – крикнул Джек. – Может, с ними тебе получше удастся управиться, потому что меня ты не пугаешь, Говардс. И мне надоело до одури созерцать твою мерзопакостную рожу! – припечатав этим, Джек разорвал вызов.

А через мгновение он задумался, в какие дебри затащил его длинный язык… и почему.

– На этот раз ты был серьезен? – спросила Сара с глазами большими, как тарелки.

– Серьезнее некуда, – огрызнулся он, пораженный тем, что его гнев продолжал расти, а не остывать. – Я устал слушать, как этот ублюдок угрожает мне и обращается со мной как с гребаным «принеси-подай»! Кем, черт возьми, он себя возомнил? Срать я хотел на его еще ничем не доказанное бессмертие и на его миллиарды – пусть не указывает мне, как вести дела, как жить жизнь, как ссать в бутылку и далее по списку! Может, мне не стоит тебе этого говорить, но ты тоже в этом замешана и имеешь право знать, с чем я играю. Я уверен, что Говардс убил Теда Хеннеринга, потому что наш добряк-сенатор пытался его прищучить на чем-то очень мерзком. Подумай, с кем мы ведем игру – и насколько это безопасно. Все еще уверена, что я – лучшая из возможных партий? Есть ведь идеологически заряженные ребята, ни разу не прогнувшиеся убежденные революционеры, чья жизнь всяко спокойней будет, чем моя!

– Ты боишься его? – тихо спросила Сара.

Кто знает? Баррон задумался. Сейчас он был слишком взволнован, чтобы хоть чего-то бояться. Он почувствовал, как кровь поет у него в ушах старый боевой гимн Джека и Сары времен Беркли – и, превеликий Боже, это было великолепное ощущение, сущая эйфория.

– Нет, я его не боюсь. Конечно, он обладает огромной властью, но Бенни – всего лишь трус, разве что при больших деньгах. Трус, да и только! А с трусами у меня разговор один. Конечно, может, мне следует его бояться… но будь я проклят, если пойду у такого фуфла на поводу!

– Тогда и я его не боюсь, – сказала Сара с очаровательной девичьей ухмылкой и обняла Джека. Он принялся целовать ее – влажно и долго, взасос, и желание жить и обладать ею с новой силой вспыхнуло в нем. «Господи, как приятно, – подумал он, – моя женщина в моих объятиях в ночь перед битвой… я никогда не чувствовал ничего лучше».

– Ешь, пей и занимайся любовью, – прошептал он ей на ухо, – ибо завтра мы умрем…

Эти слова прозвучали куда серьезнее, чем Джек планировал.

– Что ты теперь надумал? – спросила она, почти игриво отстраняясь.

– Надумал хорошенько с тобой покувыркаться, – сказал он. – Но сначала мне нужно позвонить Люку и попросить его разыскать для меня Генри Джорджа Франклина. Потом придется сесть на самолет до Миссисипи, как я и сказал Говардсу. Меня не будет всего пару дней, и если кто-нибудь спросит тебя обо мне, говори, что не знаешь, где я. Я хочу, чтобы все осталось исключительно между тобой, мной, Люком и стариком Генри Джорджем.

– И Бенедиктом Говардсом, – напомнила Сара. – Береги себя, Джек. Прошу, будь очень осторожен.

– Я только рад, что этот ублюдок знает, куда я направляюсь, – сказал Баррон. – Наглядно покажу ему, что все его угрозы для меня – пустой звук. Не переживай за меня, крошка. Я буду в вотчине Люка, не забывай об этом. Там, где меня все зовут «белым ниггером». Даю тебе слово, что буду держаться подальше от темных переулков – и Бенни не посмеет ничего предпринять против гостя губернатора.