«Постарайся вести себя хорошо, иначе я превращу тебя в корм для рыб, Джекки. Я устал пресмыкаться перед тобой – и, что еще хуже, ради тебя мне пришлось лично явиться в эту безумную кроличью нору», – подумал Бенедикт Говардс, восседая на странном кресле с железной рамой и обивкой из кожи. Джек Баррон, как какой-нибудь плюгавый араб, сидел напротив на скамье, гнусным дизайнерским решением превращенной в нечто вроде седла для верблюда. Терраса, где они находились, была до ряби в глазах уставлена пальмами в кадках и искусственными растениями, похожими на те, что можно найти в дешевых отелях. Ничего другого от Джека Баррона Бенедикт Говардс и не ожидал – телеведущий напоминал ему зажиточных проституток Талсы, Сан-Хосе и других городов, пострадавших от резко нахлынувшей туристической популярности: денег много, хорошего вкуса – ни на грош.

Говардс раскрыл дипломат, вынул по три копии обоих контрактов – и передал их Джеку вместе со своей старомодной авторучкой из четырнадцатикаратного золота.

– Держи, Баррон, – сказал он. – Вот контракт для тебя, вот – для Сары Вестерфельд, ну или Баррон, или как там по-вашему… оформлено на Вестерфельд, потому что такая у нее сейчас фамилия по документам. С моей подписью и словами «финансируется анонимным донором». Документ, аналогичный любому другому контракту о предоставлении услуг по гибернации, за исключением, ясное дело, пункта о бессмертии. Все, что тебе нужно сделать, – оставить в нужном месте свой автограф. Потом мы сможем обсудить твою часть сделки.

Баррон быстро пролистал одну из копий, поднял голову и встретил ласковый взгляд Бенедикта Говардса.

– Пусть между нами не останется недомолвок, Бенни. После того как я подпишу эти контракты, ты точно ничего не сможешь сделать. Я намерен положить копию в очень безопасное место, вместе с распоряжением опубликовать статью в прессе – упоминающую, в числе прочего, метод искоренения смерти, разработанный Фондом, – в случае, если со мной вдруг что-то произойдет.

Богач улыбнулся, думая: «По-твоему, ты умнее Бенедикта Говардса? Значит, у тебя все гарантии должны быть… а у Бенедикта Говардса – никаких? Ну да, ну да, конечно. Можешь и дальше гоняться за собственным хвостом, Баррон, но когда ты поймешь, что безопасность для тебя напрямую зависит от моей безопасности, будет уже слишком поздно. Подпиши эти бумаги – и ты перейдешь в мою собственность с потрохами. Возврата не будет, но зато тебя ждут тысячелетия бодрости, свежести, энергии; вечный доступ к ледяным твердыням власти… хотя ты и будешь принадлежать мне… как все эти сенаторы, губернаторы, как сам президент… нет, не проклятый трус Хеннеринг, а тот, кто реально станет президентом».

– Не понимаю твои проблемы с доверием, – бросил Говардс с нарочитым безразличием. – Черт побери, ты и твоя жена… вы оба можете воспользоваться опцией «получить вечную жизнь» прямо с момента подписания договора, а не после оказания мне необходимых услуг с твоей стороны. Фактически, если хочешь, можете уже сегодня вечером полететь вместе со мной в Колорадо, пройти все необходимые процедуры… и в следующем эфире «Жука» вся страна увидит совершенно нового Джека Баррона. Восстановление после операций не больше двух дней займет. Так что да, рассуди-ка, – ты можешь получить вознаграждение еще до того, как начнешь быть мне полезен. Беспрецедентная щедрость с моей стороны.

Глаза Джека сузились:

– Это-то мне и не нравится, Бенни. Ты стал мне доверять. Это тревожный симптом.

– Кто, скажи мне на милость, тебе доверяет? – тихо спросил Говардс, думая: «Бедный идиот. Продолжай считать, будто победил Бенедикта Говардса. Эта уверенность приведет тебя в самую глубокую задницу». – Я все спланировал так, что ни один из нас не может доверять другому. Я ведь тоже могу разболтать все прессе – и что это даст тебе, а, господин защитник страждущих? Как думаешь, сохранится ли рейтинг у твоей передачки, если вся страна узнает, что ты продался Фонду? Не думаю, что ты настолько глуп, чтобы вылететь в трубу чисто из расчета подгадить мне побольше. Гарант безопасности – двойной, Баррон, ибо наши подписи будут проставлены в документах, способных с одинаковым успехом что тебя, что меня скомпрометировать. – «И когда ты выйдешь от моих врачей, – добавил богач про себя, – на кон встанет нечто большее, чем твоя дурацкая карьера. На кон встанет твоя жизнь, миллион лет жизни – она будет в моих руках, и ты уж точно не захочешь, Идиот Джек Баррон, вести против меня двойную игру».

Говардс чувствовал, как Баррон изучает его глазами, ища лазейку, но он знал – тот ни к чему не подкопается. Если Баррон и обнаружит единственную лазейку – то только тогда, когда окажется в грязи по уши, и будет слишком поздно, чтобы из нее выбраться. «Давай, умник, – думал Говардс, – попробуй-ка меня поиметь – не ты первый пытаешься, и не ты последний приковыляешь домой с голым задом. Нефтяные магнаты, Линдон Джонсон, все сенаторы и губернаторы, все врачи и медсестры, пихающие трубки в горло, и даже великий Круг Теней – все думали, что смогут поиметь Бенедикта Говардса, и я победил их всех, я обманул их, я купил их, я переиграл и уничтожил их всех, и ты действительно думаешь, что сможешь одолеть единственного на всей этой вшивой планете человека, грубо надравшего задницу самой Смерти?..»

Баррон долго смотрел на него, и выражение его лица не выражало ни малейших эмоций. Ни один мускул на его лице не дрогнул, но в его взгляде произошла незаметная перемена, и Говардс, имеющий большой опыт общения с сильными мира сего в кондиционированных склепах власти, понял, что выиграл, снова выиграл – еще до того, как услышал ответ:

– Хорошо, Говардс. Сделка есть сделка. – И Баррон подписал все три копии контракта.

– Мудрое решение, – сказал Говардс. – Теперь попроси подписать документы Сару, и я отправлю вас обоих в Колорадо на личном самолете. Сэкономлю вам расходы на дорогу. Хоть так вы, надеюсь, поймете – жизнь делается лучше даже в мелочах, когда переходишь на сторону Бенедикта Говардса.

Джек изобразил сардоническую улыбку, и Говардс, не сумев ее истолковать, ощутил укол паники под сердцем. «Что еще у этого прохвоста в рукаве? – гадал он. – Ладно, хрен с ним. После того как мои врачи потрудятся над ним, он будет связан по рукам и ногам… как и все остальные».

– Эй, Сара! – крикнул Джек. – Подойдешь? Тут одно небольшое дельце. – Он мягко улыбнулся, когда Сара Вестерфельд вышла из дверного проема и пересекла гостиную, чтобы приблизиться к ним с пустым, нервным лицом, медленно, так медленно, что Говардс пережил момент искреннего страха, почувствовал возможность выхода ситуации из-под контроля… иррациональный страх, что Баррон играет с ним… была ли эта чертова сука достаточно сумасшедшей, чтобы рассказать своему дружку все как есть? Баррон сгреб все шесть контрактов, твердо сжал в руке… он что, сейчас порвет их? Чертов умник, как много он на самом деле знает? Эта глупая корова выложилась перед ним – и все испортила?

Джек Баррон возился с контрактами, а Сара Вестерфельд стояла возле верблюжьего седла, на котором он сидел, как работорговец из Саудовской Аравии, и Бенедикт Говардс почувствовал, как у него сжалось горло, когда она взглянула в его сторону и старательно притворилась, будто видит его впервые. Ее взгляд возвратился к Джеку и переполнился до омерзения приторным обожанием, как бы говорившим – если она и шлюха, то только для Джека. «Много ли он на самом деле знает? – отчаянно задавался вопросом Говардс, изо всех сил стараясь сохранить бесстрастное лицо. – Хватило ли у этой прокуренной хиппи мозгов держать язык за зубами?»

Баррон посмотрел на него, слегка наклонив голову вперед, чтобы собрать во впадины глаз зловещую тень. «Кривляется, как в эфире своего шоу, – отметил Говардс. – Именно так он обычно стращает всяких прощелыг. Актеришка!» И тем не менее богач не мог отделаться от очень неприятного впечатления, что Джек читает его, как открытую книгу. «А ублюдок-то реально опасен! Куда опаснее, чем я думал. Он умен, весьма умен, и вдобавок – напрочь лишен тормозов, как олень, подцепивший бешенство. Гремучая смесь… если я не сумею посадить этого бешеного пса на самый крепкий из поводков, беда не заставит себя ждать. Абсолютно необходимо убедить его полететь со мной в Колорадо и пройти процедуры».

Джек Баррон громко засмеялся, только усилив напряжение, и сказал:

– Не волнуйся, Бенни. Сара уже все знает. Мы с ней как родные. – Он сделал паузу (или так только казалось?), будто подчеркивая слова, – но для кого, для нее или для Говардса? – У нас с ней никаких секретов нет. – Он вручил Саре Вестерфельд три контракта и ручку, после чего сказал ободряюще: – Давай, Сара, распишись в этих бумажках.

– Вы знаете, что подписываете, не так ли? – заставил себя обратиться к ней Говардс.

Сара Вестерфельд посмотрела Говардсу прямо в лицо и загадочно улыбнулась.

С равным успехом это могло быть признанием силы сделки, заключенной между ними, и каким-то особым знаком для ее ненаглядного Джека.

– Конечно, знаю, – ответила он. – Я знаю, к чему мы идем: к бессмертию. Джек рассказал мне все, мистер Говардс. Он все правильно сказал – между нами нет секретов.

«Эта шваль тоже надо мной издевается? – приценился Говардс. – А, впрочем, какая, на хрен, разница». – Сара передала контракты Джеку, он разделил их на две аккуратные стопки и отдал надлежащие копии Говардсу. – «Ага, вот и все. Подписи проставлены, черным по белому. Теперь эти голубчики у меня в кулаке. Прежде чем ты вернешься в эфир, Баррон, сделка будет прописана не только на бумаге, а у вас двоих во плоти. Какая разница, знаешь ли ты, что я подмазал твою шлюху? Так или иначе, ты принял мои условия, а это – главное. Ты у меня есть – я твой хозяин, Джек Баррон, ты мой до мозга костей».

Говардс убрал копии контрактов в дипломат.

– Отлично, – подвел черту он. – Теперь, полагаю, можно говорить без обиняков. («Вот сейчас-то я вгоню шпоры тебе в бока, жучок. Может, ощущение будет и не из приятных, но придется к нему привыкнуть. Ты и твоя прошмандовка с самого начала должны понять, кто тут босс»). – Я пришлю за вами машину в семь и доставлю в аэропорт. По пути обсудим подготовку твоего следующего выхода в эфир. Первое, что нужно сделать, – это вернуть те голоса в Конгрессе за Закон о спячке, которых я лишился из-за твоей трепотни. Для этого мы организуем звонок от какого-нибудь идиота, доверившегося моим конкурентам – тем, кто якобы предлагает «дешевую гибернацию». Скажем, родственник какого-нибудь глупца, чье тело сгнило в гибернаторе из-за ненадлежащих условий содержания… Будь покоен, к среде я кого-нибудь подыщу. Даже если не подыщу – пойдет звонок от подставных лиц. Ты выволочишь пару-тройку этих неудачников на народный суд… у меня, в принципе, уже готов список тех, кого надо прополоть в первую очередь… и покажешь всем, кому можно доверять, а кому нельзя, понял? Ключевой вопрос – безопасность: безопасной является только гибернация в Фонде, и поэтому Конгресс одобрит…

– Полегче, Говардс, – сказал Баррон. – Во-первых, не тебе учить меня, как вести шоу. От меня воняло бы сильнее, чем от открытого склепа, если бы я сделал подобный разворот в отношении Фонда сразу после двух последних трансляций. Сначала нам нужно дать всему улечься. Я сделаю пару выпусков, не имеющих никакого отношения к Фонду, чтобы все остыло. Затем, через три-четыре недели, в конце шоу я, возможно, посвящу десять минут жертве твоих так называемых конкурентов, и это худо-бедно подготовит почву. Вся фишка «Жука Джека Баррона» в его спонтанности, непредсказуемости, в прямой связи с публикой – не забывай об этом. Если хочешь, чтобы от нашей сделки была польза – придется тебе принять эти правила.

– Я тебя услышал. Все разумно. Принимаю, – признал Говардс.

«Этот засранец мне очень пригодится, – подумал он. – Он очень хорошо знает свое дело – и он прав, нужно работать тонко. Пусть действует так, как привык, и все будет хорошо. Все, что мне нужно сделать, – проложить ему курс. С остальным он справится сам. В конце концов, лучшая подставная утка – та, что способна обдумывать назначенную ей задачу. Не нужно учить специалиста делать свое дело, а Баррон – как ни крути, спец. Поставь ему цель – и просто смотри, как он ее достигает».

– Сделаем так, как ты говоришь, – сказал Говардс. – Ты в этом бизнесе давно крутишься – тебе, конечно, виднее. – Он встал, чувствуя прилив хорошего настроения. – Я пришлю за тобой и Сарой машину… в семь часов. А там… два денечка полежишь, отдохнешь, и вопрос будет решен. Подумай только, каково это будет – вставать каждое утро и знать…

– Я никуда не тороплюсь, – оборвал тираду Джек. – Полагаю, мы с Сарой пока отложим вопрос обретения бессмертия. Посмотрим, как все пойдет. Мы пока еще достаточно молоды – куда нам спешить? Да и потом, в контракте сказано, что у нас есть право воспользоваться услугой в любое время.

– Да что с тобой не так? – вопросил Говардс пронзительным голосом. И потом, когда он увидел, как Джек Баррон пристально смотрит на него, он понял, что дал слабину и прошел по очень тонкому льду. («Скорее, скорее уложить его под нож… нельзя спугнуть его, никак нельзя накрутить его подозрительность – он и так уже опасно накручен»). Понизив тон голоса, Говардс изобразил безразличие: – Разве ты не хочешь стать бессмертным?

– Если бы я не хотел стать бессмертным, я бы не подписал контракт, правда же? – лукаво осведомился Баррон. Его насмешливый тенорок символизировал красный уровень угрозы – он что-то подозревал и старался скрыть это за фасадом Жука Джека, студийной шишки. – Проблема вот в чем: почему тебя так заботит то, чтобы я побыстрее стал бессмертным?

Бенедикт Говардс почувствовал, как вопрос, точно скальпель хирурга, пытается достать до сердца всего и вся: медицинской тайны избавления от смерти. «Нет уж, Джек Баррон, этого тебе не узнать… пока не станет слишком поздно, – думал Говардс. – Я понял, я пока не могу настаивать… придется, черт возьми, придержать коней. Как же с тобой сложно… но ты не должен, НЕ ДОЛЖЕН ничего заподозрить!»

– Скажу как есть, Баррон, – откликнулся Говардс. – Ты верно подметил в эфире – я очень увлеченный человек. И как только я вспоминаю, что я бессмертен, поистине бессмертен… у меня просто в голове не укладывается, что кто-то может не принять этот дар жадными дрожащими руками, а убрать в коробку и положить в шкаф, отлеживаться до праздников. Сейчас ты, конечно, не поймешь меня… погоди, ты еще увидишь вещи с моей точки зрения. Так-то поступай как знаешь. Я тебя уговаривать не стану, еще чего. Речь о твоей жизни, Баррон, – о твоей вечной жизни. У меня она уже есть… и, собственно, это самое главное.

– Никогда бы не заподозрил в тебе увлеченного человека, Бенни, – сказал Баррон (и его улыбка Говардсу не понравилась – какая-то очень уж хитрая, даром что настороженная). – Не переживай. Я приду за тем, что мне причитается, как буду готов.

«И тогда-то я тебя сцапаю, хитрожопый пройдоха, – подумал Говардс, поворачиваясь к выходу. – Прибереги свое актерское искусство до следующих выходов в эфир – ты знаешь, оно мне ой как понадобится. Уверен, скоро ты сам притащишься в Колорадо со своей тупой хиппи, иначе и быть не может… ни одна подставная утка не смеет крякать что-то поперек воли Бенедикта Говардса!»

* * *

– В последний раз говорю, Сара, – будем действовать по-моему, а не по-твоему, – сказал Джек Баррон, исследуя взглядом ее обнаженное тело, напряженное и почти в той же мере сексуальное, в коей могла бы показаться «сексуальной» старая автомобильная покрышка. В мертвенном свете луны над мегаполисом, протекавшем через стеклянную крышу спальни, они оба, свернувшиеся калачиками и лежащие лицом к лицу друг друга, казались какими-то обесцвеченными эмбрионами. Под кроватью с электроподогревом луна вычертила почти идеально ровный круг света – как прожектор в мюзикле на Бродвее.

– По-твоему… Мне хотелось бы знать, что, черт возьми, ты имеешь в виду под этим, – откликнулась Сара. Жалобная сварливость шестилетней давности снова проникла в ее голос – призрачный отголосок дней их расставания, – и ее глаза казались зеркалами во тьме, отражающими глубину за глубиной… или это была просто иллюзия глубины, подобная той, что возникает, если долго смотреть на пляску «чаинок»-помех на экране телевизора?

«Половину времени мне кажется, что я знаю, в каком мире живет Сара, – думал Джек, – а другую половину я все гадаю, существует ли она на самом деле, или я вижу лишь фантом Сары, спроецированный откуда-то извне на видеоэкран ее лица». Собственное обнаженное тело рядом с ней казалось Джеку в настоящий момент простым куском мяса, сообщенным с мозгом только при помощи сенсорных контуров, да и то – «заизолированных» чем-то вроде новокаина.

– Почему мы сразу не поехали в Колорадо вместе с Говардсом? – спросила она. – Чего мы ждем? Как только мы пройдем его процедуры, у этого скользкого типа больше не будет рычага для шантажа, и ты сможешь хоть со следующей же среды атаковать его. И зачем тебе понадобилось играть с ним в эту дурацкую игру – заставлять его гадать, все ли я тебе рассказала или нет? Зачем?..

«Зачем, зачем, зачем, – подумал Джек. – Иисус Христос на велике! Как я могу объяснить это тебе, Сара, если даже самому себе не в силах? Просто сработало чутье. Я чувствую себя как капитан не самого прочного суденышка, плывущий через густой туман, – на что же мне полагаться, если не на предчувствие беды? Дело пахнет скверно… и в этом тумане поди разбери, где тут объективная реальность, а где – голимый мираж, очередной бесполезный фрагмент китайской головоломки. Конечно, нужно вести наше судно очень аккуратно, или айсберг по имени «Бенедикт Говардс» потопит нас… а мы ведь – далеко не “Титаник”, и об этом нужно помнить…»

– Затем, что Бенни именно этого хочет, – хотя бы для того, чтобы прервать неприятный звук голоса Сары своим собственным, ответил Джек. – Он хотел, чтобы мы оба поскорее препоручили себя его врачам. Настолько сильно хотел, что, когда я ему намекнул, мол, вся эта спешка довольно-таки подозрительна, он сразу же одернул себя и сделал вид, что это его не беспокоит. Все это не вписывается в менталитет Бенни: если он так заинтересован в том, чтобы нас обессмертили как можно скорее, это может означать лишь то, что он хочет получить тем самым какое-то преимущество перед нами…

«Что-то тут реально не сходится, – размышлял Баррон. – Бенни – параноик, он ни за что мне не доверится. И расклад довольно бессмысленный: если его орудие шантажа против меня – бессмертие, то на его месте я бы тянул с исполнением обязательств по контракту до тех пор, пока желаемое – одобрение законопроекта о монополии, – не осуществится. Только это – единственная реальная гарантия моей чистоплотности; но Говардс зачем-то торопит события и сам пихает мне в рукав тот козырь, что должен быть у него в кармане. Выходит, настоящая гарантия – это именно бессмертие. Это его преимущество, а не мое, но почему? Картина не складывается. И пока она не сложится, к проклятущей штаб-квартире Говардса в Скалистых горах я не подойду и на пушечный выстрел».

Сара протянула руку и погладила Баррона по щеке. Но эту ласку он воспринял как что-то механическое, отстраненное. Он был не в настроении для ласк – и она, как ему казалось, тоже.

– О чем ты думаешь? – спросила Сара. – Я вижу, ты витаешь где-то далеко.

– Я и сам не понимаю, о чем именно, – произнес Джек. – Я чую какой-то подвох, поэтому не хочу соглашаться на условия Говардса. Мне кажется, то, что его врачи с нами сделают, втянет нас по шею в мутные воды. Если честно, все, что произошло с тех пор, как я увяз в этой истории с Говардсом, кажется мне нереальным… вся эта президентская чепуха… бессмертие… это ведь просто слова, Сара, – слова из комикса или научно-фантастического фильма. Я не могу их почувствовать, не могу соотнести с чем-то реальным. Ублюдочность Говардса – это да, это нечто осязаемое, это факт. В том, что он скрывает что-то реальное, я не сомневаюсь, опять же. Это что-то масштабное и почти наверняка страшное; я в этом – по уши и до сих пор не могу понять, что это…

– Думаю, я тебя понимаю, – сказала Сара и сжала ладонью его бедро. Она придвинулась к нему в постели, и он почти неохотно начал чувствовать ее тепло. – Но разве причина не в том, что вместо того, чтобы управлять событиями, ты плывешь по течению? Ты вынужден занять позицию зрителя. А всего-то и нужно сказать себе: я хочу остановить Бенедикта Говардса, я собираюсь достичь бессмертия и я сделаю все возможное, чтобы получить его. Нельзя ждать, пока Говардс откроет тебе окно возможностей – и не стоит беспокоиться о том, что он может с нами сделать. Просто верь в себя, Джек. Поверь, что можешь победить Говардса вопреки всем его козням. Я в это верю, я готова спорить на жизнь, что у тебя все получится. Джек, пойми, это слишком важно… бессмертие для всех – или мир по Говардсу, где все будут решать деньги и связи. Ты не можешь сейчас дезертировать!

– Дезертировать? – крикнул Баррон, инстинктивно бросаясь на защиту своих позиций. – Кто ты, черт возьми, такая, чтобы обвинять меня в дезертирстве – после того, как сама пошла на сделку с Говардсом поперек всех своих хваленых принципов? – Впрочем, он тут же пожалел о сказанном. Сара была права – наивна, но права. Говардс – объективно плохой человек: использует людей и выбрасывает их, как салфетки. Если надо будет, точно так же он поступит не только с Джеком или с Сарой, а со всей гребаной Америкой. Дела обстоят так – Бенедикт Говардс намерен одурачить целую страну. Когда планка задрана так высоко, все цели хороши – и тут, как нельзя кстати, подвернулся Жук Джек Баррон, толкающий опиум для народа через голубые экраны… В этом вся суть дела. Обманываться на сей счет никак нельзя.

– Прости, Сара, – смущенно пробормотал он.

– Ничего. Поделом мне, заслужила.

– Нет, Сара, не заслужила, – сказал Баррон и притянул ее к себе, обнимая без плотской страсти, но в душевном порыве, вбирая ее человеческое тепло и надеясь, что Сара получит от него то же самое, потому что, видит Бог, оно ей нужно. Тепло нужно ей, тепло нужно Джеку, капелька тепла нужна всем. Немного простого человеческого тепла, живительная прививка плотской реальности – она так необходима, когда ужасный монстр вроде Бенни Говардса бесчинствует, сотрясая весь мир своими параноидальными амбициями. – Прости – я, бывает, болезненно воспринимаю правду-матку. Ты говоришь, что я должен быть храбр – но «храбрость» и «дерзость» пока что тоже всего лишь слова.

Да, можно быть смелым и отважным, когда ты юный ребенок-большевик и тебе нечего терять. Но когда у тебя дорогое жилье, и годовой доход в четыреста тысяч долларов, когда тебе предлагают стать бессмертным и бог знает кем еще… пожертвовать этим ради узора из красивых словес – словес, и только! – и ради двухсот тридцати миллионов незадачливых ублюдков, которые и десятицентовой монеткой не рискнули бы ради Джека Баррона? «На кону – моя вечная жизнь, – твердил он себе, – и я даже не знаю, какие еще методы Говардс может применить против меня. Ради чего рисковать? Ради возможности прикрепить к груди оловянную медаль за отвагу на роскошных похоронах камикадзе? Ты слишком многого от меня ждешь, Сара. Я не герой, я просто парень, случайно оказавшийся в положении, когда все лежит на его плечах, вот и все. Все, что я могу сделать, – попытаться выпутаться, принеся в мир как можно меньше зла».

– Я могу обещать тебе только одно, Сара, – сказал он. – Я не буду играть в игру Бенни или кого-либо еще – только в свою. Нам нужно обеспечить себе бессмертие, но покамест мы должны уберечь голову на плечах… это главнее всего. Если у меня будет возможность обставить Говардса, не лишившись головы, я за нее ухвачусь. Это я тебе гарантирую. Этого ублюдка я ненавижу побольше твоего. Он пытается использовать меня, и, что еще хуже, у него хватило наглости использовать тебя против меня. У меня много счетов к нему, и если мы сможем его победить – это будет здорово, но… не более того.

– Джек…

Баррон снова услышал жар в ее голосе, но за этим жаром все еще чувствовалась острая грань безумной мини-большевистской фанатичной решимости, и он вдруг остро осознал, что понимает ее – понимает свою наивную добросердечную цыпочку с черными волосами. Рыцарство, идеализм – это же котята на морозе; нельзя пройти мимо них, нужно подобрать их, согреть, сберечь… Но, увы, этот мир полон не только котят – водятся тут и тигры.

– Знаешь, что? – спросил Джек, заметив, что цепь ментальных связей с его телом начала открываться, вливая свежие соки в каналы интеграции чувств и мыслей; осознав, что его мужское начало осознает теплую близость начала женского. – Думаю, через пять минут я доставлю тебе удовольствие, какого ты никогда раньше не получала. Независимо от того, кем ты являешься… или не являешься… ты – хорошая девочка, и ты этого заслуживаешь.

«Мы оба этого заслуживаем», – добавил он про себя.

* * *

Динь-дон… дин-динь-дон…

– М-м-м-м-м… – протянул Джек Баррон, просыпаясь в дезориентирующей темноте с тяжелым грузом на груди. – Это еще что за…

Динь-дон, динь-дон.

«Видеофон звонит», – осознал он растерянно и сел в кровати. Голова Сары соскользнула с его голой груди. Он ответил на звонок, и гонг перестал елозить по ушам. «Который час? – задавался Джек уместным вопросом. – Какому мудаку понадобилось поднимать меня в такое время?»

Ворча, все еще пытаясь вытряхнуть сон из головы, Баррон, отметив, что Сара все еще спит, положил видеофон на кровать рядом с собой, установил звук на минимум и угрюмо уставился на серое лицо на экране – мужское, но тонкокостное, обрамленное двумя волнами длинных черных волос. «Есть что-то знакомое в том, что этот красавчик звонит мне посреди ночи, – подумал Джек, – и как, черт возьми, он раздобыл мой секретный номер?»

– Привет, Джек, – послышался сухой шепот, пока Баррон пытался вспомнить звонящего (я точно знаю этого парня… но кто он, черт возьми?). – Это я, Брэд Доннер. Помнишь меня?

Доннер… Брэд Доннер. Из Беркли, или из Лос-Анджелеса, или еще откуда-нибудь, так? Еще один мини-большевик, позабытый на многие года. Да, точно, Лос-Анджелес. Как раз перед тем, как устроиться телеведущим, Джек вроде как еще общался с этим Брэдом, одним из друзей Гарольда Спенса – молодым юристом, заявлявшим во всеуслышание о желании баллотироваться в Конгресс… вроде бы так. «Господи, – подумал Джек, – почему всякий придурок, с кем я хоть раз лично перебросился словечком, полагает, что может трезвонить мне когда вздумается?»

– Ты знаешь, который час, Доннер? – резко спросил Джек, но понизил голос, вспомнив, что Сара все еще спит, – ух, какая ночка у них была! – Потому что лично я не знаю. Четыре утра? Пять? Тебя где манерам учили – в гестапо?

– Понимаю, Джек, – сказал Доннер (да кто ты такой, чтобы так фамильярничать со мной? Я тебе никакой не «Джек»!). – Понимаю, время неподходящее, но обстоятельства, увы, обязывают. Я выклянчил твой номер у Спенса из Лос-Анджелеса. Помнишь его? Гарри был твоим большим другом раньше…

– Допустим, но на данный момент у меня нет друзей, – парировал Баррон. – И если ты хочешь попросить меня об одолжении, ты выбрал самое неподходящее время, Доннер.

– Никаких одолжений, Джек, – сказал Доннер. – Три года я работал здесь, в Вашингтоне, консультантом по связям с общественностью Теда Хеннеринга, пока тот не умер…

– Молодец какой, – проворчал Баррон. Подумать только, этот парень со всеми своими разговорами о социальной справедливости оказался на побегушках у говнюка Хеннеринга! И теперь, когда Хеннеринг мертв, Джек должен помочь найти ему другое место… в четыре утра? Иисус Христос на велике…

– Меня тоже совсем недавно разбудил звонок, – продолжил Доннер. – От вдовы мистера Хеннеринга. И, чтобы ты понимал, это был звонок в дверь. Она сама не своя, Джек, живет в дичайшем страхе с тех пор, как умер ее муж. Она прибежала ко мне, разбудила, сказала, что ей нужно немедленно с тобой поговорить – и, полагаю, тебе не помешало бы выслушать ее. Особенно после той головомойки, что ты устроил Бенедикту Говардсу. Итак, прошу… миссис Хеннеринг?..

Лицо Доннера на экране сменилось лицом женщины, которая, должно быть, когда-то была «красивой дамой лет пятидесяти». Теперь ее густая седая шевелюра пребывала в полном беспорядке, как после сеанса шоковой терапии. Тонкие губы дамы дрожали, глаза лучились отчаянием на грани сумасшествия. «Что за дела? – подумал Баррон, внезапно окончательно проснувшись. – Что стряслось с Мардж Хеннеринг?»

– Мистер Баррон… – сказала Мардж голосом, начисто лишенным прежде свойственного ей аристократического спокойствия. – Слава Богу! Слава Богу! Я просто не знала, к кому обратиться, что делать, кому я могу доверять после всего того, что… что стало с Тедом… а потом я увидела ваше шоу – услышала, что вы сказали о Бенедикте Говардсе, и я поняла, что только вам и можно доверять… вы – не заодно с ним… Вы же меня выслушаете, верно, мистер Баррон? Вы должны мне поверить, вы должны рассказать всей стране, как умер мой муж…

– Успокойтесь, миссис Хеннеринг, – тихо сказал Баррон, почти автоматически уходя в холодное видеофонное сознание Жука Джека Баррона. – Я понимаю, что вы, должно быть, чувствуете после того несчастного случая, но попытайтесь…

– Несчастного случая? – выкрикнула Мардж Хеннеринг – достаточно громко, чтобы Сара чуть вздрогнула во сне, и это – при выкрученном на минимум звуке. – Это никакой не несчастный случай. Моего мужа убили. Я уверена в этом. В его самолет подложили бомбу. Его убил Бенедикт Говардс!

– Прошу прощения?.. – спросил Джек, а сам подумал: «Она бредит. Хеннеринг всегда был одной из лучших подсадных уток Бенни – потеряв его, Говардс лишился очень многого. Бедная старушонка тронулась рассудком – и мне, значит, нужно побыть для нее психиатром – в четыре, мать их, утра?» – Может, тогда вам лучше обратиться в полицию? Конечно, если то, что вы говорите, – правда. (Слезьте с моей ноющей спины, миледи!)

– Но я не могу пойти в полицию, – сказала она. – Доказательств нет. Говардс все очень тщательно подстроил. От Теда и его самолета ничего не осталось… ничего… – Она начала рыдать, затем с усилием, которым Баррон был вынужден неохотно восхититься, стиснула зубы и добавила с ледяным спокойствием: – Извините. Я – единственный свидетель, но у меня нет доказательств. И я не знаю, что делать.

– Послушайте, – неуверенно сказал Баррон. – Понимаю, что говорить о политике сейчас неуместно, так что заранее прошу прощения… но. У Говардса не было ни единой причины убивать вашего мужа, миссис Хеннеринг. Он был одним из авторов законопроекта о Фонде, и все знали, что Говардс намерен вывести его на пост президента Соединенных Штатов. Строго говоря, ваш муж был лак… кхм… союзником Говардса, причем очень преданным, и его смерть серьезно ударила по планам последнего. Наверняка вам это известно.

– Я не дура, мистер Баррон. За день до смерти у Теда был долгий телефонный разговор с Бенедиктом Говардсом. Я слышала только часть, но они яростно спорили и обменивались оскорблениями, ужасными оскорблениями. Тед сказал Говардсу, что больше даже слышать о нем не хочет – и о Фонде заодно. «Ты просто сбрендившее чудовище», – вот что он сказал ему. Я никогда не видела Теда таким разъяренным. Затем он сказал Говардсу, что публично откажется от поддержки законопроекта о монополии на гибернацию и сделает заявление для прессы о чем-то ужасном, что он обнаружил в Фонде. А Говардс на это ответил: «У тебя кишка тонка выступить против Бенедикта Говардса. Начнешь мне вредить – и я раздавлю тебя, как жука». Именно так он и сказал. В ответ Тед бросил что-то ужасно непристойное и завершил вызов. Когда я спросила его, что происходит, он стал на меня кричать… но при этом он казался ужасно испуганным… я никогда не видела его испуганным. Тед отказался что-либо говорить – сказал, что, если я узнаю, мне будет грозить опасность. Затем он улетел на самолете, чтобы поговорить с губернатором нашего штата… и не долетел. Говардс его устранил. Я уверена на все сто.

Экая параноидальная чушь… но Джек вдруг призадумался. Нет никаких сомнений в том, что Тед Хеннеринг был вовлечен в тысячу и одну грязную сделку с Фондом. Всем известно, что Бенни субсидировал всю его политическую карьеру, что сделало его сначала сенатором штата, а затем представителем в Конгрессе – любой, у кого достаточно мозгов, чтобы читать сатирические еженедельники, знал это. «Очень трогательно, леди, – насмешливо подумал Джек. – Ваша заинтересованность в превращении вашего мужа в мертвого героя похвальна, хотя на самом деле он был лакеем Бенни и демократическим слугой Фонда. Хеннеринг – благородный мученик? Ну да, ну да – только не после того, как две недели назад вся страна, сто миллионов человек, увидела, как он заикается и несет бред…»

Постойте-ка.

Боже милосердный.

Так вот почему Тед был сам не свой?! Черт, все складывается! Хеннеринг умер в четверг вечером, а это значит, что он мог поговорить с Говардсом либо в среду, либо в четверг, как говорит вдова: он, должно быть, узнал что-то, что изменило его мнение о Фонде, когда его выкликал Жук Джек Баррон, – теперь понятно, почему он вел себя так странно…

– Вы же верите мне, не так ли, мистер Баррон? – спросила Мардж Хеннеринг. – Все в Вашингтоне говорят, что вы – заклятый враг Бенедикта Говардса. Сможете использовать эту информацию против него, не так ли? Вы пригласите меня на свое шоу и поможете мне рассказать всей стране, как умер мой муж? Не только для того, чтобы спасти репутацию Теда, мистер Баррон. Я была его женой двадцать один год. Никто не знал его лучше меня. Я знаю, что он не был безупречен и работал на Говардса, но он не был плохим человеком или трусом. Он обнаружил в Фонде бессмертия человечества кое-что возмутительное… попросту аморальное… что-то столь ужасное, что он опасался за свою и мою жизнь только потому, что хранил такую тайну. Я не особо разбираюсь в политике, но убийство сенатора Соединенных Штатов – мера, на какую даже человек вроде Бенедикта Говардса не рискнул бы пойти, не будучи поставленным в тупик. На кону должны стоять чрезвычайно важные вещи. Он так спешил разобраться с Тедом, что даже не стал маскировать убийство под атаку какого-нибудь психа с винтовкой… просто взял и устроил… в духе Борджиа… Ох, господи, Тед, Тед! – Миссис Хеннеринг зарыдала… и это определенно были не крокодиловы слезы; притворство Джек распознал бы мигом. «Но политическое убийство, – сказал он себе, – это полное безумие. Ладно, возможно, Хеннеринг узнал что-то, что убедило его разорвать связи с Фондом, – хотя, конечно, интересно, что способно отвратить такого записного Иуду, что он аж решил пожертвовать своим заранее оплаченным президентским креслицем. Может быть, он действительно спорил с Говардсом; очень может быть, что Бенни грозил расправой – сколько раз он обещал раздавить меня, как букашку? Но подрыв самолета… расправа в духе Борджиа… нет, едва ли. Чистое совпадение. Эта истеричная женщина складывает один и один – и получает три, вот и все».

Доннер заменил Мардж Хеннеринг на экране видеофона.

– Итак, Джек, – сказал он, – что ты намерен делать? Звонок миссис Хеннеринг в среду – дело решенное? Это очень большое и страшное дело…

– Да, это страшно, – сказал Баррон. – Что меня пугает – так это мысль о том, что Говардс подаст иск, если эта женщина выйдет в эфир и обвинит его в убийстве, не имея и малейших доказательств. Ты же юрист? Знаешь, чем грозит обвинение в публичной клевете? Говардс не только подаст иск – он надавит куда надо, и контрольная комиссия телеканала выпрет меня быстрее, чем я успею сказать «уф», за пособничество. Забудь об этом, Доннер. Может, я и воюю с Говардсом, но надобно быть разборчивым в выборе оружия.

– Но, Джек…

– И не называй меня Джеком! – рявкнул Баррон. – И вообще – никогда больше мне не звони. – Он разорвал сеанс связи, и Сара наконец-то открыла глаза.

– Гм-м… что-то случилось? – пробормотала она.

– Все в порядке, дорогая, – успокаивающе сказал Джек. – Спи спокойно. Вот тебе один из недостатков славы. Случайный звонок посреди ночи от пары психов.

«Истинно так, – успокоил он себя. – Недоумки несчастные! Бенни, может, и подлец, но и у него, сдается мне, есть свой кодекс чести. Марать руки он не станет, и ему, как заядлому фанату бессмертия, вряд ли захочется подставить седалище под электрический стул».

Однако, прислонившись спиной к деревянной спинке кровати, Джек ощутил, как змейка неуютного холодка проползла по его загривку.