Видеофон снова начал звонить. Сара Вестерфельд босиком подошла к стене, протянула руку к аппарату, поколебалась, а затем подождала, пока он замолчит, так и не ответив.

«Я на территории Джека, – сказала она себе, – и никак не могу отделаться от ощущения, что я здесь проездом. Я не должна трогать тут что-либо, не имею права ответить на звонок. Не будет ли Джек сердиться, если вместо него вызов приму я? Кто знает, может, до него все еще пытаются достучаться люди, желающие сделать его президентом. Может, это кто-то, кто связан с Говардсом. Точно не сам Говардс – прямо сейчас он должен вести личные переговоры с Джеком».

«Вся правда в том, – подумала она, – что я до сих пор не могу думать о себе как о Саре Баррон». Сара Баррон ответила бы на звонок в отсутствие Джека – ибо знала бы, кто он, знала бы, чего хочет сама и чего хочет Джек, нашлась бы с реакцией на любой вызов. Но Сара Вестерфельд – это все еще женщина из прошлого, не ведающая, каково ее место в этом новом мире Джека. Она даже не знает форм и границ этой реальности – будь они известны ей, она могла бы принять их или отторгнуть… могла бы понять, получится ли у нее всерьез совершить квантовый скачок в сторону истинного становления Сарой Баррон.

«А еще Сара Баррон смогла бы вести себя чуть более независимо от Джека, – пришло ей на ум, – а может, и не смогла бы. Как легко оказалось человеку-рептилии убедить меня вернуться на сторону Джека, вроде как ненавистного? Да, я вошла в эту реальность, будучи разменной монеткой Говардса – и все еще плачу слишком высокую цену за это решение. Мне, конечно, нечего было терять – либо вернуть к жизни Джека, некогда любимого, либо еще раз развернуться и уйти без всяких сожалений от Джека-приспособленца, ставшего «Жуком» Джеком Барроном. Но откуда мне было знать, что я начну видеть реальным Джека, которого, как мне казалось, я только воображала? Это происходит на самом деле? Это – старый Джек, пришедший в форму? Это мой Джек из Беркли, уже не мальчик, а мужчина, ведущий настоящую мужскую игру, чтобы реализовать свои детские мечты, уничтожить Говардса, стать президентом Соединенных Штатов? От грязного чердака, где собирались Борцы за социальную справедливость, его планы проделали большой путь, реализуясь так, как я себе и вообразить не могла… Разве этот Джек не возненавидел бы меня, зная, что я о нем такого плохого мнения, что я запросто могу использовать его для достижения бесплатной гибернации, позволяя человеку-рептилии использовать себя? И если Джек действительно замешан в каких-то грязных делах с Говардсом – разве же это будет не на руку человеку-рептилии, если Джек узнает, что Говардс смог купить и даже использовать меня? Разве не это Говардс планировал с самого начала? Разве я не могу быть его тайным оружием против Джека? Разве не лучше будет все рассказать Джеку как есть? Истина, как водится, лежит где-то посередине… если есть два плана, противоречащие друг другу, и ни Говардс, ни Джек не одерживают победу… и если Джек находится на острие бритвы, завис между тем, чтобы стать старым Джеком из Беркли, и самым влиятельным из всех приспособленцев – тогда выбор очевиден: сказать ему. Мое решение…»

Невыносимое бремя выбора тяготило ее – экзистенциальное бремя, удерживающее как прошлое, так и будущее в хрупком равновесии. Бремя выбора женщины… Сара привыкла думать о себе как об эмансипированной личности – и все же сейчас ей трудно было самой себе не казаться беспомощной девицей, брошенной посреди безбрежного мужского мира.

Видеофон зазвонил снова.

Может быть, это Джек… Может быть, поэтому вызов столь настойчив – любой другой мог бы подумать, что здесь никого нет, но Джек знает, что Сара здесь; знает, что Сара может не ответить, пока не удостоверится, что именно он звонит…

Ненавидя себя за неспособность принять даже такое вот тривиальнейшее решение, она заставила себя подойти к видеофону и установить связь.

И она горько пожалела об этом – накатил холодный ужас, когда на экране появилось бледное беспроглядное лицо Бенедикта Говардса, таращившееся на нее всепонимающими глазками коварного грызуна.

– Неужто дозвонился? – произнес Говардс. – Я уже полчаса сюда достучаться пытаюсь. Что, черт возьми, вы себе позволяете, Сара?

– Вы… вы искали именно меня? – заикаясь, спросила она, чувствуя, как кольцо чуждой силы берет ее в тиски.

– Включите логику – не могу же я трезвонить сюда в поисках Баррона, верно? Я только что лично беседовал с ним. Конечно, теперь мне нужны вы. Мы же с вами тоже – деловые партнеры, своего рода. Вы об этом не забыли? – Говардс по-хозяйски ухмыльнулся, и это сделало его лицо еще ужаснее. – Сара, слушайте меня, и слушайте внимательно. Насколько я знаю, Баррон собирается прямиком домой. Я сделал ему последнее предложение, и у него есть двадцать три часа, чтобы принять его. Это означает, что у вас есть двадцать три часа на выполнение вашей миссии, согласно нашему маленькому соглашению… иначе ни для кого из вас не будет места в гибернаторе. Так что начинайте работать над этим с того самого момента, как он войдет в дом, – и вам же будет лучше, если вы мобилизуете все свои силы.

В великом страхе потерять найденного ею Джека Сара нашла в себе смелость подавить менее сильный страх, расправив плечи собственного духа.

– Мне уже все равно. Теперь у меня есть Джек, и для меня нет ничего важнее, – сказала она. – Вы свели нас по своим грязным причинам. Но мы двое любим друг друга. Мы всегда друг друга любили – и всегда будем любить. И это единственное, что сейчас имеет значение.

– Делайте, что хотите, – сказал Говардс. – Но помните – мне достаточно сказать Баррону, что вы – моя наемная шлюха, мисс Вестерфельд… и где тогда окажется великая любовь?

– Джек поймет…

– А точно ли? Пожелает ли он понять? Кому он поверит – вам или мне? Думаю, мне, – он не сможет не хотеть поверить после того, что я ему предложил.

– Вы себе кажетесь таким умным, – горько бросила Сара, – а на самом деле тот еще дурак. Вы не понимаете, что такое любовь, – она сильнее всех ваших средств для покупки людей…

Говардс насмешливо посмотрел на нее, и она поняла: он заранее предсказал каждый ее выпад в змеиной норе своего разума.

– Вы впрямь в это верите? – спросил он. – Знаете, есть кое-что сильнее смертной любви. Есть бессмертная любовь. Баррон вас любит, так? Позволит ли истинно любящий мужчина умереть любимой женщине – вместо того, чтобы преподнести ей величайший из доступных в этом мире даров? Самый великий из всех возможных дар!

Сара уловила что-то непристойное и непомерное в голосе Говардса, говорящем о вещах, которые она не хотела знать, о вещах, которые действительно могли быть сильнее любви, – о чудовищных диких истинах с огромными блестящими клыками в безгубых рептильных пастях… но она была очарована, увлечена тем, на что Говардс всячески намекал.

– И что же, по-вашему… что может быть сильнее любви? – спросила она.

– Жизнь, – коротко бросил богач. – Без жизни нет ничего – ни любви, ни вкуса, ни азарта. Ничегошеньки. Все, что вами так ценится, в момент вашей смерти тает, яко дым. Вот что я готов дать Баррону – жизнь.

– Задубевший труп в морозильнике – это вы называете жизнью? Полагаете, Джек решит отказаться от того, что для него действительно важно, в обмен на превращение в айсберг через тридцать-сорок лет?

– Может, и нет, – сказал Говардс. – Может быть, да – но я говорю не об этом. Я говорю о бессмертии, мисс Вестерфельд, об истинном бессмертии. Посмотрите на меня! Теперь я бессмертен – мои ученые победили. Бес-смер-тен. Я никогда не состарюсь и не умру. Вся ваша болтовня о любви – это слова, простые слова, ничего сверх. Но поверьте мне – пока еще нет таких слов, чтобы описать то, что чувствуешь, когда просыпаешься утром, зная, что будешь жить веками… Вот что я предлагаю Баррону: миллионы лет жизни, бессмертие. Думаете, он предпочтет ваш идеализм? Вы сами, Сара, – вы бы предпочли идеализм Джека, будь у вас право выбора? Бессмертие, мисс Вестерфельд. Можете представить, каково это, когда ты знаешь, что ты не такой, как другие… что тебе не нужно умирать? Можете ли вы представить себе что-нибудь, чего бы не сделал Баррон, чтобы жить вечно? Можете ли вы представить себе что-то, чего бы вы не сделали? Любовь? Сколько стоит любовь, когда вы оба мертвы?..

– Вы лжете! – крикнула Сара. – Это не может быть правдой, вы, грязный…

«Достигнутое бессмертие? Только не для тебя – ты, холодная ящерица! Ты не можешь купить такое на свои замороженные эфемерные активы, как покупаешь всех и вся. Вечная жизнь? Только не для Бенедикта Говардса, ткущего вокруг себя паутины нетерпимости и властности. Столь корыстный человек – и бессмертный? Как же несправедливо…»

Но холодные глаза Говардса прошли сквозь нее, его губы раскрылись в тонкой улыбке – и Сара почувствовала, что он читает ее мысли, впитывает ее ненависть, ее страх, ее бунт против несправедливости. Он говорил: я понимаю всю ту бурю, что бушует сейчас внутри тебя, детка… осознаю всю многогранную палитру твоих чувств… и меня это смешит!

– Это правда, не так ли? – спросила она, понизив голос. – Сможете ли вы по-настоящему сделать Джека бессмертным? – И Сара задумалась: «Сможет ли он любить меня настолько, чтобы умереть вместе со мной через тридцать или сорок лет, вместо жизни вечной? А я-то наивно полагала, что это передо мной стоит трудный выбор! Ох, Джек… выбирать между любовью и бессмертием…» – Идея разила ее, точно тяжелый молот. – «Говардс убеждает меня, потому что знает – Джек еще не принял решение. Он хочет, чтобы я убедила Джека выбрать бессмертие. И… и, возможно, он прав – как я могу желать Джеку чего-то помимо вечности, даже если умру сама, – и Джеку придется навек остаться одному? О, Говардс, ты, жалкий, грязный ублюдок! Но почему такой ублюдок, как ты, – такой чертовски умный?»

– Не только лишь его, – сказал Говардс. – Кого захочу. Вас, например. По крайней мере в одном вы правы: Баррон вас любит. Первое, о чем он попросил, как только я сделал ему предложение, – бессмертие еще и для вас. И…

Жестокость в глазах Говардса ошеломила Сару, и богач злобно улыбнулся, ожидая, пока она задаст вопрос, – наслаждаясь удовольствием наблюдать, как она корчится от боли.

– И?..

Говардс рассмеялся.

– Почему бы и нет? – сказал он беспечно. – Могу себе позволить. Баррон просит для себя бессмертие? О’кей, вас я возьму за ту же цену. Я куплю вашу помощь, чтобы убедиться, что он купит мой товар. Пускай у вас будут вечная жизнь и вечная любовь – это все ужасно трогательно, и я не против. Подумайте, Сара, – вы и Джек, на веки вечные… но если вы так и продолжите цепляться за этот ваш глупый идеализм, я расскажу Баррону все про вас – и вы лишитесь и его, и вечной жизни в один присест. Выбор, как мне кажется, очевиден, мисс Вестерфельд. Даю вам двадцать три часа. Больше не буду тратить время на разговоры. Да и ни к чему это, верно? – Он оборвал вызов.

Сара знала, что Говардс был прав, что он был прав с самого начала. Вечная жизнь с Джеком – или… ничего. Она думала о Джеке, молодом и сильном рядом с ней, вместе – на протяжении миллиона лет, растущем и взрослеющем вместе с наивной энергией юности – энергией, идущей от неверия в то, что человек смертен, но теперь подкрепленной фактом и наукой, а не иллюзией и мечтой. Где такая энергия – там и смелость, способность своротить горы. Джек Баррон – рыцарь в белых доспехах бессмертия! Какой мир они смогут создать вместе! Вырастая и взрослея, и никогда не старея, никогда не умирая… Джек и Сара, вместе навсегда…

«Но Бенедикт Говардс с вами тоже навечно, – напомнил ей ехидный внутренний голос. – Он будет вечно пировать на страхе перед смертью, и Джек… Джек станет его лакеем, еще одним служкой в храме смерти. Целые поколения будут сменяться, рождаться и умирать – и исчезать навсегда, а Говардс и его придурки будут жить вечно…»

В отчаянии Сара понимала, что этот мир-по-Говардсу все равно наступит – с Джеком или без Джека, с его помощью или без нее, неумолимый, как Страшный Суд, – и никто не сможет восстать против этого, против Фонда и силы его денег, против соблазна вековечной жизни взамен одномоментной смерти. Бенедикт Говардс был прав. Он стал почти богом, богом жизни и смерти. Богом – от имени зла и небытия; Темным Христом. И никто пока не достиг того же уровня, чтобы противостоять ему.

«Никто, кроме… кроме Джека Баррона, – подумала Сара. – О, да, да! Джек куда умнее Говардса, сильнее. Если Говардс сделает нас бессмертными, какая тогда власть будет у него над Джеком? Если Джек получит все, что может предложить Говардс, и если он ненавидит Говардса так же, как я ненавижу Говардса… Он ведь сможет восстать против него: зрелый, истинный Джек Баррон, сражающийся за меня, за себя и за все, во что мы всегда верили, – вооруженный вечностью, в доспехах бессмертия…»

Сара чувствовала одновременно гордость и страх, понимая, что сейчас зависит от нее – и только от нее. Миллиарды бессмертных жизней – и ее жизнь – и жизнь Джека. Джек был сильным, умным: он знал бы, как сохранить бессмертие, и как уничтожить Говардса, и как подарить бессмертие всему миру. Джек может стать президентом? Люк полагает, что да. И если это свершится, что тогда сможет сделать Говардс? Да! Да! Все было в ее руках – она могла сделать Джека бессмертным, она могла заставить его ненавидеть Говардса, она могла открыть ему глаза, чтобы Джек стал тем, кем всегда должен был быть. Сара могла устроить это, но ей нужно проявить смелость хотя бы на мгновение в жизни, вполне способной стать вечной.

«И я буду смелой», – пообещала она себе. И, ожидая прибытия Джека, она наслаждалась своими чувствами, наконец-то подумав о себе как о взрослой женщине… о Саре Баррон.

* * *

Джек Баррон погрузился в свои мысли столь основательно, что, когда кабина лифта вдруг резко содрогнулась, он оказался застигнут этим врасплох. Что ж, просто еще одно потрясение – за целый гребаный день потрясений. Он затушил окурок «Акапулько Голдс» в лифтовой пепельнице, поправил ремень брюк, пытаясь прийти в себя. Лифт втягивал его в герметичную шахту, в его личный кусочек Калифорнии на двадцать третьем этаже – вдали от вонючих параноидальных сточных канав Нью-Йорка. И он понял, что на самом деле значил для него Эдем в пентхаусе (где наконец-то появилась настоящая Сара Вестерфельд).

«Машина времени, – подумал он. – Примочка из научной фантастики. Портал в прошлое – в ту Калифорнию, где я по-настоящему не был никогда; какой и в жизни-то не было. Это внутренняя реальность, манифестация великой игры в большой лиге (по мнению мальчика-большевика, знать не знавшего, где обретаются игроки высших лиг), сказка, превращенная в быль благодаря деньгам «Жука Джека Баррона»… но это превращение сказки в быль не могло не сказаться на сказочнике. Вот чего Сара не может понять: превращение сна в реальность сильно меняет сновидца, ибо тогда он перестает видеть сон; все – всерьез, и он делает реальные вещи, он сражается с настоящими врагами, и когда его ранят, он проливает настоящую кровь, а не эктоплазму. Поэтому-то я – победитель, а все бывшие мини-большевики, за исключением, может быть, Люка, – проигравшие. Они слишком привязаны к прекрасным мечтам, чтобы рисковать потерять их, рисковать потерять себя, запачкать руки, превращая их в реальность. Тот, кто до последнего цепляется за мечту, никогда не увидит, как мечта сбудется; тот, кто займется вплотную ее воплощением, сунувшись в самое гребаное пекло, – поймет, какой на самом деле фигней была его мечта».

«Игрой жизни управляет игрок, – подумал он, когда лифт встал и двери разъехались. – Карты размечены, игральные кости заброшены в стакан, и единственный способ не уйти домой без порток – играть по правилам дома. Без оговорок и без смягчения слов».

Джек пересек лестничную площадку, вошел в темный коридор, услышал музыку из альбома «Битлз» и уловил подсознательное присутствие Сары. Он вспомнил, что вскоре ему придется решать не только за себя, но еще и за нее – ее бессмертие входило в сделку. Ощущая, как странная аура Сары наполняет квартиру, эту золоченую клетку, превращая ее наконец в настоящий дом, невозможно было поверить, что личность Сары однажды может попросту исчезнуть, а ее тело – стать простым инертным кормом для червей.

«Но это может случиться, – подумал Джек. – Это не произойдет прямо сейчас, но может произойти потом. По сути, я могу предопределить ее судьбу. Сказать «нет» Говардсу. Чего я этим добьюсь? Не только расшибусь о его монолитную персону, как камикадзе, но еще и убью единственную женщину, которую когда-либо любил. Пусть даже ее реальная смерть настанет лет через сорок, будет естественной, и она никогда не узнает о моем проступке… какая разница, это все равно убийство. Самое уродливое слово, какое только существует: убийство – Единственное непростительное преступление, смертный грех, какими бы ни были обстоятельства. Вышибить Бенни мозги было бы банальным убийством, но позволить Саре умереть, когда есть шанс спасти ее простой подписью, – это уже убийство с отягчающими. Да, конечно, – но откуда ты знаешь, что спасешь ее, если подпишешь этот контракт? Могут быть вещи похуже убийства с отягчающими. Например, геноцид… и, кстати, разве не на геноциде Бенни специализируется? Выживают сильнейшие и богатейшие, слабые – дружно на выход. Сара бы точно считалась слабачкой, выбраковкой, если бы Говардс не пожелал получить меня, ей было бы суждено пойти на съедение червям вместе со всеми остальными недочеловеками-неудачниками. Так какой у нас выбор между геноцидом и убийством?..»

Джек знал, что не имеет права принимать это решение в одиночку. Речь ведь о жизни Сары, не о его собственном проблемном бытии. Нужно ей все рассказать – смысл утаивать что-то от дамы сердца? Хоть кто-то в этом дерьмоедском мире должен быть, с кем можно говорить прямо, без недомолвок и утаек. Хитрые маневры пусть останутся на долю Бенни Говардса и подобных ему; по крайней мере, между Сарой и Джеком должна быть правда.

Она стояла во внутреннем дворике, прислонившись к перилам, и смотрела через Ист-Ривер в сторону Бруклина, на длинные сумеречные тени от уличного движения в час пик.

– Джек… – сказала она, поворачиваясь, когда он вышел к ней, и он увидел странное маниакальное отчаяние в глазах Сары, кажущихся парой стеклянных линз на фоне глубокой тьмы, и что-то мрачное и хрупкое в чертах ее лица. Она, казалось, смотрела на него и сквозь него одновременно. Как ни странно, он почти узнал это выражение… да, взгляд какой-то очередной большой шишки в эфире «Жука Джека Баррона» – вот-вот прозвучит очередная заученная фраза «для позитивной реакции общественности»…

– Я должен кое-что тебе сказать, – сказал Джек, пересекая террасу и опираясь на перила – стоя достаточно близко к Саре, чтобы чувствовать ее дыхание, но не имея возможности прикоснуться к ней.

– Мне тоже есть, что тебе сказать, – отозвалась она, и Джек увидел, как у нее на левом виске бьется маленькая жилка.

– Позже, детка, – сказал он, зная: сейчас или никогда. «То, что тебя беспокоит, я уверен, может подождать, Сара, – подумалось ему. – Возможно, ты совсем об этом забудешь, когда узнаешь последние новости». – Послушай, между мной и Говардсом… думаю, ты уже давно поняла, что между нами кое-что есть, и сейчас я хотел бы рассказать тебе, что именно. Дело очень серьезное – куда серьезнее, чем ты можешь себе представить, серьезнее даже, чем вся эта чушь с выдвижением меня в президенты. Я… я просто не могу представить себе ничего серьезнее, честно. Бенни Говардс очень меня хочет, Сара. Он нуждается во мне. Ему нужно влияние «Жука Джека Баррона», чтобы продавить закон о гибернации… чтоб протолкнуть кое-что… ну, что-то, что люди не переварят с ходу. Он в отчаянии; я ему нужен больше, чем Люку, или Моррису, или…

– Я знаю, – тихо сказала Сара, почти заглушенная ревом машин, лавирующих по улице в час пик, и Джек почувствовал, как зреет сильный заряд потенциального электрического напряжения между ними. Он протянул свою руку к руке Сары, упертой в бетонный парапет, чтобы разрядить эту иссушающую воздух вокруг них напряженность, – и ее кожа показалась ему резиновой, холодной и неживой. Сара с тем же успехом могла сейчас быть всего лишь голограммой, переданной к нему в обход тысячемильного расстояния. С такой Сарой он был готов не водить разговоры начистоту, а отыгрывать очередной фальшивый образ, что-то из себя строить, изображать Жука Джека. Он ненавидел себя за это – очень сильно, ибо осознание того, что можно сфальшивить, принесло невероятное облегчение буквально на грани эйфории. Так или иначе, что, черт возьми, Сара имеет в виду, говоря: «Я знаю»?

– Да, – сказал он. – Думаю, это очевидно. («Но так ли это?» – спросил он себя, чувствуя, как по временным линиям к нему устремляются сигналы опасности, предвещающие некое потрясение в ближайшем будущем.) – Но прежде чем ты начнешь отказываться, тебе лучше услышать, что он предлагает. Бессмертие, Сара. Без дураков. Ученые под началом Бенни победили старение. Он держит это в секрете, потому что имеется одна большая загвоздка – процедура очень дорогая, он оценивает ее в четверть миллиона долларов. Даже задрав такой ценник, он может проводить ее только для тысячи человек в год. Я полагаю, это не блеф. Бенни утверждает, что сам испытал метод на себе, – когда слушаешь его болтовню об этом, понимаешь, что он не лжет. Вот в чем дело: бессмертие доступно – но от силы для тысячи человек в год. Для людей, способных выложить четверть миллиона. Для тех, кого выберет лично Бенни. А все остальные пускай довольствуются естественной продолжительностью жизни. Именно поэтому я ему так нужен – он хочет, чтобы я смирил народные массы с этим жестоким фактом. Бессмертие для узкой прослойки… смерть – всем остальным. Втюхать такое намного сложнее, чем «Шевроле» или «Акапулько Голдс». Но…

Он смотрел в нечитаемую пустоту ее глаз – те, казалось, насмехались над ним, обвиняли его, и Джек чувствовал, как его слова проносились сквозь нее, как реклама, проносившаяся над городом, над Бруклином и за его пределами. Сара как будто чего-то ждала – и он ждал, что она заговорит, закричит, завопит, подпрыгнет, сделает что-нибудь, что угодно, хоть как-то отреагирует. Но Сара стояла спокойно, и даже положение ее рук не изменилось – и Джек зябко повел плечами, ощущая, как необъяснимый страх сдавливает душу холодной рукой.

– Четверть миллиона долларов, – сказал он. – Но для нас это бесплатно. Это наша сделка, Сара. Если я соглашусь играть в его игру, Говардс предоставит нам непреложные контракты – и решение я должен принять до завтрашнего дня. Либо я подписываюсь на его условия, и мы оба получаем вечную жизнь… либо шлю Говардса на хрен и теряю не только бессмертие, что само по себе плохо, – но и его расположение. Он всеми силами попытается выдавить меня из эфира. Мне придется играть в политику с Моррисом и компанией – просто чтобы не остаться у разбитого корыта. Выбор, как по мне, очевиден… но это наш с тобой выбор, а не только лишь мой.

– Я знаю, Джек, – сказала Сара. – Я знаю все.

– Да ладно? Вот прямо все? – бросил Джек, пораженный глубью непроглядных омутов в глубине ее глаз (чертовы большие, проникновенные карие глаза, бог знает, что на самом деле скрывается за ними; бог знает, скрывается ли за ними что-то, кроме кислотного дерьма в духе Питера Пэна, – где твой разум, Сара?). – Ладно, я понимаю, не так-то просто решить все вот так, с бухты-барахты, но, молю тебя, не стой столбом, уставившись на меня. И что, черт возьми, ты имеешь в виду, говоря, что все знаешь?

Сара убрала руку с его руки, коснулась его щеки – и когда она заговорила, ее взор плавно отворотился от него, вниз, к шумным манхэттенским улицам, к загруженным задымленным дорогам. Ее голос дрожал, и Джек понимал, что она видит сейчас не город – что перед ней раскрыты бездны какого-то личного, глубоко персонального ада.

– Ты – не единственный человек, использованный Бенедиктом Говардсом, – сказала она. – Этот… этот монстр может купить кого угодно… кого угодно, Джек. Злее и порочнее его во всем мире не сыщешь. И теперь он может продолжать покупать людей направо и налево и использовать их, навсегда сохраняя над всеми свою власть, руля жизнью и смертью… Он злой, и хитрый, и совершенно аморальный, и он может дать каждому то, чего все хотят. У каждого есть своя цена, и Говардс может себе позволить купить кого угодно – он мне так сказал, и я ему не поверила. Но сейчас… сейчас… ох, Джек, разве плохо хотеть жить вечно? Мы все хотим жить вечно, и я хочу, чтобы ты жил вечно, да и сама бы хотела… Я, наверное, тоже очень порочна глубоко внутри? О… Джек!

И Сара бросилась к нему в объятия, не рыдая, но прижимаясь к нему с маниакальной силой. Но, гладя ее по спине в попытке успокоить, Джек почувствовал, как его пронзил смертельный холод. Он боролся со словами Сары, отвергал их, чувствуя, что не получится от них просто так отмахнуться – они возвращались и жалили его, будто осы с жалами из сухого льда. Он отстранился от Сары, держа ее за плечи, посмотрел в ее расстроенное лицо и пробормотал:

– Ты и Говардс?..

– Да, Джек, – сказала Сара. Ее губы начали дрожать, глаза слезились, плечи задрожали под отяжелевшими руками Джека. – Разве ты не понимаешь? Если подпишешь контракт, мы будем бессмертны, у нас будет все, что Говардс может дать, и никто не сможет это у нас отнять. Разве не понимаешь? Ты единственный человек в мире, способный противостоять ему и уничтожить его. Ты – единственный человек, достаточно сильный, чтобы сражаться с Бенедиктом Говардсом и его ненавистным Фондом. Ты должен это сделать! Твое место никто не сможет занять. Но я не хочу, чтобы ты умирал, нет, не хочу… так что подпиши эти грязные бумажки, а потом… потом мы сможем сражаться с ним вместе, и он не сможет сделать ничего, что могло бы нам навредить…

Баррон встряхнул ее, встряхнувшись сам.

– Что, черт подери, все это значит? Хватит бессвязно говорить, Сара, – объясни уже… – Он не закончил, и так уверенный в том, что услышит. Бенни купил и ее. Добился своего не мытьем, так катаньем. Скользкий человек-рептилия добрался до Сары – и сманил ее на свою сторону.

– Я люблю тебя, – рыдала Сара. – Ты должен поверить, что я люблю тебя. Я пошла на это только потому, что люблю тебя, Джек, – всегда любила, всегда…

– Прошу, не надо, – пробормотал он помертвевшими губами, отстраняя ее от себя. Резец суровой правды вспорол его нутро и выпустил наружу волну холода. – Не ходи вокруг да около – расскажи мне, что за сделка у тебя с Бенедиктом Говардсом. – Вот и снова он – Жук Джек Баррон, ведущий допрос, атакующий очередного неуступчивого хранителя тайн… но только в другом углу ринга – Сара. Право слово, он не знал, как реагировать на это.

– Он… он затащил меня в свой штаб на Лонг-Айленде. Он пообещал мне бесплатный контракт на гибернацию, если я смогу убедить тебя подписать такой же. Я сказала ему, чтоб он засунул свои условия себе в задницу. Но… этот человек заглядывает в самую душу. Там он находит все, что ему нужно, – и начинает этим пользоваться. Он знает людские слабости лучше, чем сами люди. Он знал… он прекрасно знал, что я все еще люблю тебя, – еще до того, как я сама это поняла. И когда он предложил мне шанс жить вечно и сказал, что, чтобы получить его, мне нужно будет только вернуться к тебе… О, как ты не понимаешь! Я хотела вернуться – не переставала хотеть, просто задурила сама себе голову. И как только Говардс дал мне повод найти тебя, хороший повод… Он обманом заставил меня поверить, что я могу тебя обмануть. Я думала, что ненавижу тебя, но потом спросила себя – а что, если у меня получится снова превратить тебя в того Джека, каким ты должен быть? Что, если я вернусь к тебе и заставлю тебя подписать контракт, а потом… потом расскажу тебе все как есть, покажу, из какого теста этот Говардс слеплен на самом деле? Он ничем не брезгует, любого сведет в ад за собой. О, Джек, как ты, должно быть, меня теперь ненавидишь!

Баррон молчал, мрачно улыбаясь, а Сара лила горькие слезы, будто спаниель, который только что помочился на ковер – и уже ждет выволочку. «Ненавижу тебя? – подумал он. – Но за что – за то, что ты подыгрываешь Говардсу? А я-то сам не тем же занимаюсь? У меня не осталось ненависти ни к кому, кроме этого негодяя. Ах вот как! Задурить голову моей даме сердца, лишенной всяческой защиты от всемогущего Фонда… пригрозить ей, давить на нее… Ну ладно, выходит, бессмертие нам двоим никогда не было проблемой. Это и так часть плана Говардса по склонению меня на свою сторону. И что, я откажусь? Дам заднюю? Я скажу – нет, спасибо, вечная жизнь меня совсем, ни капельки, не прельщает?..»

Он смотрел мимо Сары на сумеречные огни Бруклина, вдаль за мрачную Ист-Ривер, на ревущее движение машин Нью-Йорка. До его ушей доносились звуки бетонных джунглей, разносившиеся эхом двадцать четыре часа в сутки, достигавшие даже его маленькой личной Калифорнии, поднятой над всем этим бедламом на высоту двадцати трех этажей. «Я ведь и так давно уже знаю, – думал он, – что нет выхода из сточной канавы реальной жизни. Нигде не скрыться от золотых цепей, тягающих мир туда-сюда. Ни я, ни Сара, ни Люк Грин, никто из моей аудитории, согласно опросам, достигающей ста миллионов человек… никто от этого не спасен. Нигде не скрыться».

Либо у тебя вырастают акульи зубы, либо ты отправляешься кормить собой акул.

– Я слишком зол, чтобы ненавидеть тебя, – сказал он. – И, возможно, Бенни оказал мне услугу, потому что помог тебе повзрослеть, чего мне никогда не удавалось сделать. Может быть, теперь ты не будешь упрекать меня в продажности – ведь Бенни прав, у каждого из нас есть своя цена. Если кто-то думает, что у него ее нет, то только потому, что ему еще не делали бизнес-предложение. Если бы я ненавидел тебя, мне пришлось бы ненавидеть и себя, я не сторонник мазохизма. Итак, ты переступила через свою ненависть ко мне и вернулась – ради шанса жить вечно и возможности вернуть меня в ряды мини-большевиков. Знаешь, а мне нравится твой план. На твоем месте я бы и сам поступил именно так. Но скажи мне – сейчас ты по-настоящему меня любишь?

– Я люблю тебя больше, чем когда-либо за всю свою жизнь, – сказала Сара, и Баррон увидел искру обожания в ее глазах, и теплое чувство пронизало все его тело, обволакивая его внутренности, когда он впитал в себя ее голодную любовь к нему – не к цветной картине на экране, не к герою вымышленного эпоса «Большевик Дон Кихот против капиталистических ветряных мельниц»… к нему самому. Возможно, Сара наконец-таки углядела его истинное «я» за всем нагромождением публичных образов.

– И я тебя люблю, – прошептал он и поцеловал ее мягко и нежно, как будто в первый раз, когда губы только-только привыкают к соприкосновению друг с другом, и страсти нет – только невинная любовь и робкая надежда на что-то больше… ох, он уже и забыл, когда целовал ее так.

– Так ты сделаешь это? – спросила Сара, приобняв Джека за талию. Их лица разделяли считаные миллиметры. Она походила на шаловливую девочку-подростка. Даже сейчас, на пороге величайшего выбора, весь мир оставался для нее не более чем игрой. «Как я могу ее винить, – подумал Баррон, – если она так похожа на меня?»

– Что именно? – спросил он с иронией.

– Подпишешь контракт?

– Только дурак бы не подписал, верно? – изрек он глубокомысленно, думая: «Конечно, Бенни, – только дурак бы выбрал смерть, как ты сам мне сказал… а я не дурак».

– Но ты… ты же не собираешься подыгрывать этой рептилии, правда? – уточнила она, и в ее глазах снова загорелся проклятый идеализм времен Беркли, времен эпоса «Джек и Сара против сил Зла». «Неужто ты никогда не повзрослеешь?» – задался про себя вопросом Джек и тут же задумался: а сам-то он хочет, чтобы она взрослела? – Нельзя же отвернуться от всех, кто тебе доверяет, – нравится это тебе или нет… Они не должны умереть только потому, что мы уже всего достигли. Когда мы получим бессмертие, ты должен продолжить как-то противостоять Говардсу. Ты – единственный, кто может его прищучить. В тебя верят сто миллионов человек. Если кого-то Говардс и боится, то – тебя, только тебя. Ты… ты – легендарный Жук Джек Баррон, и порой мне кажется, что единственный, кто не осознает твое величие, – это ты сам. Такой, как ты, не может и не должен ходить в лакеях у Говардса!

Джек прижал Сару к себе, глядя на бурлящие улицы, огни Бруклина, простирающиеся от побережья до побережья. Где-то там – сто миллионов телеантенн, ждущих вечера среды. Если бы эти алчные вампиры знали про его дилемму – чью сторону они бы заняли? Да ведь уже ясно чью. «Играй на нашей стороне, – призвали бы они, – рискуй своей шкурой ради всех нас, мальчик, ибо ты нам должен». Все они ничем не отличались от Люка, Морриса и Бенни Говардса. Все мнили себя хозяевами положения, будучи не в силах это высоченное самомнение хоть чем-то подкрепить.

Да, так же как Бенни, всем нужен бедный старый Джек Баррон, и никому не приходит в голову, что единственный хозяин Джека Баррона – это Джек Баррон, и точка.

– Не волнуйся, Сара, – сказал он. – Я не буду играть в игру Говардса… Я сам за себя.

Да, Бенни твердо и четко идет на хрен. Все пусть идут на хрен. Никому – ни Бенни, ни Люку, ни своре пассивных неудачников, составляющих население этой страны, и даже тебе, Сара… никому из вас не суждено властвовать над Джеком Барроном.