«Джек… Джек, может быть, я действительно никогда тебя не понимала», – думала Сара Вестерфельд, стоя в мезонине с видом на гостиную пентхауса, слушая майский ливень, бьющий по граням потолочного оконца и слабый гул лифта, доносящийся из вестибюля.

Интересно, давно он – такой? Определенно, не так вел себя Жук Джек Баррон, когда указал Саре на дверь… или когда Сара ушла сама. «Может, он был прав с самого начала, – гадала она, – может, и впрямь это я оставила его… оставила все попытки понять, что у него за цель».

Услышав скрип разъезжающихся дверей лифта и шаги по коридору, уловив его мощную ауру, несущуюся подобно взрывной волне по узкому проходу, Сара незаметно для самой себя заступила на новый порог осознания происходящего. Контраст между мужчиной и женщиной предстал для нее чем-то куда более серьезным, чем простое различие половых признаков.

«Властвовать – удел мужчин», – подумала она. Всякая женщина, стремящаяся к власти, неподдельно чувствующая ее истоки, почти всегда оказывается лесбиянкой. Женщины не понимают потребности во власти, потому что лишены членов, а те, кому власть нужна-таки, ведут себя так, будто у них не только член имеется, но и пара крепких яиц припасена. Да, у власти свое сугубо мужское чувство времени: мужчина может ждать, планировать на годы вперед, накапливать власть, а затем использовать ее во благо (если он в глубине души такой же хороший человек, как Джек). Так хороший трахарь может заставить фригидную девушку кончить, если будет сдерживаться, когда это важно, – пока наконец не доведет ее до той точки, когда у нее все получится. Мужская любовь – это рассчитанный квант эмоций, и она проявляется только в нужный момент. Мужчинам вовсе не требуется, подобно женщинам, из каждого момента выжимать полный спектр эмоций: добро и зло, любовь и ненависть, член внутри нее и член вне ее. Точно так же, как мужчина стремится обладать женщиной, женщина стремится, чтобы ею владели.

«Так только это и стояло между нами, Джек? – спрашивала немотствующий эфир Сара. – Только то, что мне, как женщине, всегда подавай момент, а у тебя, как у мужчины, были какие-то планы на будущее?»

И вдруг перед ней появился Джек – его влажные кудри обрамляли глаза, сияющие усталостью от сотен воспоминаний о битвах в Беркли, в Лос-Анджелесе, теперь, наконец, в Нью-Йорке; с морщинами на лице, похожими на траектории от прошлых мечтаний к этому запланированному настоящему. И все это слагало для Сары мозаику любви к нему – некий прекрасный узор в четырехмерном человеко-плотском пространстве-времени. Сара все еще видела живого мальчика за лицом мужчины, глазами памяти видела мужчину, выросшего за мягкой плотью мальчика, познанного ею некогда на оживленных улицах и в тихих, безмятежных спальнях. О, она так любила этого мальчишку с его мечтами – и мужчину, ДЖЕКА БАРРОНА (именно так, пламенными заглавными буквами), Джека нынешнего и Джека канувшего, Джека-любовь и Джека-ненависть… Ах, каков же он, каков!..

Сара поцеловала его – мимолетно, но так, чтобы он прочувствовал теплую влагу ее губ как надо; затем, все еще обнимая его и будучи обнимаемой, сказала:

– Смотрела твой эфир с первой и до последней минуты. Джек, я только сейчас поняла, для чего тебе эта программа. Ты был великолепен. Лучше я просто не видела. Совсем как тогда, когда я впервые увидела тебя в Беркли… но – нет, даже лучше… лучше, чем я могла себе представить… потому что тогда я была девчонкой, а ты мальчиком, а сегодня ты был мужчиной, ну а я… Ну, может быть, в свои тридцать пять лет я наконец-то выхожу из подросткового возраста и могу попытаться полюбить тебя так, как женщина должна любить мужчину.

– Это… это чудесно, – сказал он, и теперь Сара даже воодушевилась его заботой, старой заботой еще со времен Беркли: мысли Джека проходили сквозь самую сокровенную суть ее существа и собирались поверх нее в ореол, теплые и волнующие мужские мысли, ткавшие для нее уютный кокон; в такие моменты она любила его сильнее всего. – Я очень рад… и я понимаю, о чем ты говоришь, имея в виду нас двоих… но это шоу… послушай, Сара, мне нужно кое-что обозначить сразу. Не думай, что я вернулся на старые позиции маленького большевика. Конечно, у многих людей сейчас обо мне складывается именно такое, скажем так, впечатление… да я и сам порой будто бы… но – нет, я ничего не делаю без веской на то причины, и…

– Я знаю, Джек. – Сара прижала палец к его губам. – Можешь не объяснять. Я все и так понимаю. Ты вовлечен во что-то большое и важное. В то, чем ты всегда хотел заниматься. На твоих плечах – серьезное бремя, так что…

– Это не то, что ты думаешь… и не то, что думают другие, – пробормотал он, нахмурив брови в ответ на некий очередной контрапункт мыслей в своей голове. – Даже я сам точно не знаю, о чем речь. Но я что-то чувствую, чую это… что-то такое большое, этакое… даже и думать об этом боюсь, пока…

Его сбивчивую речь прервала трель звонка видеофона.

– Что, уже? – буркнул Джек и ринулся вниз по лестнице. Установив связь видеофона с настенной консолью, он уселся перед ней на пол, на красную ковровую дорожку. Сара тихо последовала за ним.

– Что за спешка, чувак? – спросил Джек, когда Сара села рядом с ним и увидела, что лик на экране принадлежит старому-доброму Люку Грину. Она вспомнила пору юношества – и то, как она пыталась заигрывать с неприступным Грином, пока не встретила Джека. – И что у тебя за сыпь на лице?

– Со мной все в порядке, друг, – сказал Люк. – А вот с тобой-то что? Массы хотят знать!

Джек поколдовал с настройками и направил камеру на Сару.

– Привет, Люк, – произнесла она. – Сколько лет, сколько зим.

Он улыбнулся ей улыбкой чистой дружбы – подзабывшийся друг минувших лет, хоть и брошенный, но зла не держащий, все еще расположенный.

– Ну, здравствуй, Сара, – сказал он. – Ты и Джек…

– Заметь, Люк, – сказал Джек, возвращаясь в фокус камеры, – мы снова вместе, и на этот раз мы вместе до конца.

Волнующий трепет ощущения принадлежности к предопределенному мужчине потряс Сару, когда она покинула кадр.

– Что ж, совет да любовь молодым. – Люк осклабился. – Сара, может, хоть ты повлияешь на нашего плохиша – выбьешь из него немного уличной пыли, приобщишь к старой-доброй религии? Это было бы очень на руку и нашему прежнему Джеку, и Борцам за социальную справедливость.

Сара увидела вспышку раздражения на лице Джека и задалась вопросом почему, когда Джек ответил:

– У меня плохое предчувствие, что, если перейти к сути этого телефонного звонка, это окажется агитационный акт в пользу мини-большевистской компании, Люк. Ты же тратишь деньги налогоплательщиков Миссисипи на междугородние телефонные звонки ради какой-то внятной цели, не просто так? Давай, выкладывай, что там у тебя за планы на мою голову.

– Твоя голова, насколько могу судить, переживает серьезные перемены, – сказал Люк. – Ты снова с Сарой… и после сегодняшнего вечернего эфира, сдается мне, ты снова с нами. Добро пожаловать обратно в человечество, Джек.

– Э-э… о каком человечестве ты говоришь? – вопросил Джек с важным видом. – О том, что устраивает забег из ниоткуда прямиком в забвение? Человечество, как же! Нет-нет, на эти крысиные бега я не подписываюсь.

– Хватит ломать комедию, сын бледной матери, – сказал Люк. – Ты тут не с Говардсом сошелся в словечки разговаривать. Ты поймал этого жирного клопа – и все уверены, что это тебе сошло с рук. Прямо в эфире запахло жареным… и ты не смог отворотить нос. Хвалю! И не я один, Джек, – многие сейчас тебя хвалят, включая заплывших жирком бронтозавров из Республиканской партии.

– О чем, черт возьми, ты говоришь? – спросил Джек, и Сара почувствовала, что он так же сбит с толку словами Люка, как и она. Сара задавалась вопросом, чувствовал ли Джек, что тоже вошел в тень чего-то большого и важного, что вот-вот должно произойти.

– О твоем шоу – о чем же еще? – Люк фыркнул. – Я никогда не видел, чтобы крупную шишку вроде Бенни так безжалостно кромсали на фрикадельки, публично и на всю страну. Черт, уверен, за этим говнюком кровавый след до самого Колорадо теперь тянется. Джек, не притворяйся, что не догоняешь, о чем я. Ты все высказал этому паршивцу в харю – и, ох, чувак, каждое слово было на вес золота. Мудак получил именно то, что заслужил. Моррис был в восторге от твоего урока экономики – все по заветам их поганого Адама Смита. Все эти богатеи, что хотят в гибернаторы, и сами наверняка проводили такие расчеты где-то на салфеточке – только ты этой салфеточкой утер Бенни сопатку по самое не балуй. Черт, эти республиканские бонзы не ошиблись – у тебя есть политическая хватка, да еще какая. Да, под конец ты немножко ослабил на Бенни хватку, но, знаешь, я начинаю думать, что и это по-своему хороший ход. Как говорит Моррис, нам нужно медленно и спокойно укреплять твои позиции – прежде чем ты баллотируешься в следующем году.

– Объясни-ка все это простыми словами нам, бедным невежественным белым людям, будь добр, – сказал Джек, и Сара поняла по его тону, что он все еще притворялся, будто сбит с толку. «Это такая игра, да, Джек? – подумала она. – Ты водишь Люка за нос… ого! Что-то интересное происходит». Сара почувствовала себя так же, как в одиннадцать лет, когда она вглядывалась в щели в дверях деревянных хипповских хибар, чтобы застукать мальчиков голышом, за всякими мальчишескими шалостями. Как было здорово – лежать рядом с Джеком в постели и слушать, как он разглагольствует о великих событиях мира, весь сосредоточенный до неподвижности… как хорошо было сейчас – снова стать Сарой Баррон и слушать, как мужчина обстряпывает свои мужские дела…

– Куда уж проще, казалось бы, но ладно, попробую. – Люк вздохнул. – Я только-только поговорил с Моррисом. И он от тебя в восторге. Наше трехстороннее сотрудничество – уже решенный вопрос. Ты вернул себе все позиции, сбитые со счета республиканцев в ту пору, когда ты поносил Морриса в прямом эфире. После того как ты сегодня вечером проехался по Говардсу и подколол его с Хеннерингом, Республиканская партия – твоя фанбаза. А ты и сам знаешь, до чего эти ребята сплоченные. Так что, когда Грег Моррис говорит, что твое выдвижение – дело решенное, и поддержка Борцов за социальную справедливость крайне желательна, это значит, что все их партийные адмиралы уже высказались. И с этим залогом в кармане у старины Люка у нас, будь покоен, будет полная свобода действий в Совете. И ты, надо полагать, понимаешь, что это значит? Понимаешь ведь, да? Мы все сделаем – не как слюнтяи-мечтатели из Беркли, а всерьез. Да и борьба тут даже не за такую мелочь, как губернаторское кресло в штате Миссисипи. Джек, это посты национальной важности – ты ведь именно их понукал нас занять на том грязном чердаке, где мы собирались? Да, много же времени у тебя ушло, брат, на то, чтобы вспомнить, кто ты такой. Но ожидание того, я гляжу, стоило. Потому что, когда ты вернулся в стадо, блудный сын, ты принес нам больше, чем ветчину, – ты принес нам целую свинью.

– Ради всего святого, Джек, скажи мне! – воскликнула Сара взволнованно. – О чем вы рассуждаете?

Джек поморщился и подвинулся, уступая ей место у видеофона.

– Давай, Макиавелли, – бросил он Люку странно усталым голосом. – Тебе хотя бы по плечу подать все это с бесстрастным лицом. Расскажи даме обо всем.

– Ты что, ей еще не?.. – Люк недоверчиво осекся. – Сара, все просто: мы, политически ангажированные ребята, толкнем Жука в кандидаты на пост следующего президента страны – точка, абзац.

Джек забрал видеофон обратно, прежде чем Сара успела ответить, прежде чем успела сделать что-то большее, чем просто уставиться на него, как будто он был мистическим Арджуной, внезапно представшим перед ней во всей красе, во вспышке психоделического света. «Да! Да! – думала Сара, – лучше Джека на эту роль просто не сыщешь; кто сможет ему, даже полностью нагому, хоть что-то противопоставить? ДЖЕК БАРРОН – он же тот самый рыцарь в сияющих доспехах из мягкой плоти, совсем как в пору Беркли; правильно, что они хотят сделать его президентом – показать всему миру, кто такой ДЖЕК».

– У меня для тебя есть простой ответ в духе «точка, абзац», Люк, – сказал Джек. – Ответ «нет». Если у меня будет кандидатура, я не буду баллотироваться, и если меня выберут – я уйду в отставку. И так далее. Хорошо, допустим, вы можете добиться для меня инвеституры от республиканцев и поборников социальной справедливости. Допустим, с любезнейшим Эдди-Самозванцем что-то случится, как с Хеннерингом, и мне придется выступить против очередной марионетки Говардса. Допустим, в день выборов все пойдут голосовать, заранее набухавшись, и я выиграю эту гонку. И? Что дальше? Я даже не знаю, с чего начать на посту президента – и, что еще хуже, у меня нет желания учиться. Это не моя сфера.

– Не волнуйся, – спокойно сказал Люк. – Мы приставим к тебе лучших из лучших. Наши ум, честь и совесть. Гениев-управленцев…

– Послушай, дружище, – даже ради тебя я не стану чьим-то подставным лицом. Ни за какие коврижки. Думаешь, я настолько глуп, что не выкупаю суть? Вам с Моррисом нужен мальчик с плаката, Эйзенхауэр, Рейган, чертовски знаменитый поц, вот и все – кто-то, кого можно упаковать и продать, как кусок мыла. Мой ответ – нет. Поскольку с Моррисом ты уже явно на «ты», почему бы тебе не выдвинуться лично?

– У тебя же экран поддерживает цветопередачу? – горько бросил Люк. – Приглядись-ка получше к цвету моего лица и повтори свои слова еще раз, снежок.

– Извини, Люк. Прости, правда, – сказал Джек с той мгновенной, интуитивной реакцией, всегда напоминавшей, что он перегнул палку, – с тем ранимым мальчишеским сочувствием, которое Сара всегда улавливала за его нахальным фасадом и безмерно в нем любила. – Ты меня хорошо знаешь, чувак, – сказал Джек. – Я даже не замечаю цвет твоего лица, пока ты мне не напомнишь. И это не ложь и не блажь – президентом должен быть ты, а не я. Это твой конек, а не мой. Ты пахал все эти годы на политических нивах, прекрасно зная, что там тебя ждет. А я перекатился в совершенно другую сферу – в развлечения. И это еще одна веская причина сказать «нет». Кто я такой, чтобы вторгаться на твое поле и господствовать над ним? Попробуй получить передачу, подобную моей, – да любой конкурирующий Жук тут же вцепится тебе в глотку, лишь бы ты убрался куда подальше! Мы друзья, но каждый должен заниматься своим делом.

Сара посмотрела на бедного, уязвленного Люка. Мало что изменилось с поры Беркли: Люк все такой же «парень номер два» под лейблом «парня номер один». Номер два – ибо он черный и слишком умный, чтобы не знать, как дела на самом деле обстоят. Люк задорно улыбнулся (нужно много мужества, чтобы быть черным и умным и при этом оставаться в глазах других мужчиной) и спокойно сказал:

– Ты, конечно, прав, Джек. Я всегда знал, что я лучше тебя, но и заподозрить не мог, что ты сам это признаешь. Проблема в том, что у тебя есть все шансы на успех, а у меня их нет… потому что ты белый, а я – негр. Именно по этой причине я должен скрыться за твоей широкой ширмой-спиной. Что есть наши «Борцы за социальную справедливость», как не сборище негров, хиппи, мини-большевиков и откровенных неудачников? Думаешь, я могу на сей счет себя обмануть? Ты – единственный высокопоставленный белый, имеющийся в наших рядах. Единственный, кто может обеспечить деньги и поддержку республиканцев. Ты мог бы быть распоследним мудаком по натуре – и мы все равно вынуждены бы были лобзать тебе пятки… потому что ты – единственный мудак, способный победить.

Сара вспомнила старые эмоции, испытанные рядом с Люком – пареньком, у которого всегда хватало смелости сказать правду и ума, чтобы сказать ее так, как задумано Богом; и хотя любой бледнел перед ней по сравнению с Джеком, она испытывала ностальгическое удовлетворение, вспоминая, что в прошлом хотя бы пыталась, пусть он и не принял ее тогда, наложить бальзам своего белого тела на извечно открытую черную рану Лукаса Грина. Он был слишком гордым, умный негритенок Люк; любой другой на его месте схватился бы за ее белоснежные бока мертвой хваткой и отпустил бы только тогда, когда расовый вопрос был бы окончательно закрыт… Любой другой более глупый негритос.

– Мне очень жаль, Люк, – сказал Джек. – «Нет» – и точка. Можешь и Моррису сказать, чтобы он не строил наполеоновских планов. Нечего об этом и думать. Все, баста.

– Ладно, Братец Кролик, я не брошу тебя в терновый куст, – сказал Люк. – По крайней мере, не сегодня. Но скажу тебе прямо сейчас: я буду держать Морриса в команде до тех пор, пока ты не передумаешь.

– Ни к чему, – сухо сказал Джек.

– Сара, – сказал Люк, – расскажи хоть ты этому идиоту, о чем идет речь. Может быть, тебе удастся вбить это в его каменную башку. Я устал, дети, мне нужно пойти и линчевать каких-нибудь расистов, чтобы расслабиться. А ты послушай Сарочку, Джек. Она знает тебя лучше, чем ты сам себя знаешь, она знает лучшую твою часть, ту часть, которую ты, сдается мне, до сих пор игнорируешь. Прислушайся к ней, дурень. До скорой встречи.

Он прервал связь, Джек положил видеофон, и они с Сарой встали, глядя друг на друга… старая игра в молчанку: кто же заговорит первым?

– Джек, я…

– Мне нужно услышать это и от тебя, Сара? Неужели всем нужно говорить мне, какой я сраный пораженец? Хватит этой чертовой побитой пластинки! Ты и Люк… думаешь, Люк действительно знает, чем это закончится? Вы оба действительно в это верите?..

– Но, Джек… президентский пост! – Эти два слова прозвучали чудовищно из ее уст; один их звук перекрывал завиральные мысли об их реальном смысле.

– Президентский пост? Мечта – и ничего больше! Ты же смотрела шоу? У Говардса в кармане – трастовый фонд, несметные миллиарды гребаных долларов. Плевать на то, как он их потратит, да и сможет ли потратить их легально – это все еще реальная сила. Говардс выберет следующего президента – и лучше с этим смириться. Если я дам Люку, Моррису и тебе себя уболтать, мне выпадет честь потерять не только кандидатуру в президенты, но и мой эфир, и, может быть, много чего еще. А ради чего? Ради сотрясания воздуха? Да мне за это и так платят – раз в недельку потрясу немного, и вот они, бабки!..

– Но, Джек (разве он не видит себя так, как вижу его я?), тебе это под силу. Ты…

– Приятно осознавать, что ты думаешь обо мне, как о боге. Не так приятно, как думать о том, что эта квартирка стоит мне полторы тысячи долларов арендной платы в месяц. Но что мы будем делать, если я потеряю все, кинувшись на Говардса, как камикадзе? Мы снова будем строить рай в шалаше?

– Но…

Видеофон снова зазвонил.

– Если это Моррис, я скажу ему пойти на…

Сара увидела, как лицо Джека внезапно превратилось в маску холодного расчета. Тихая дрожь сотрясла ее, когда она посмотрела на экран видеофона через его плечо и увидела смертоносную серую мину человека-рептилии, мину страха-власти-жизни-смерти, грубое лицо человека, взявшего столь разные начала и сплетшего из них грубый трос, ужасное и белое, как холодильник, лицо-без-окон Бенедикта Говардса.

– Ты, имбецил чертов! Умником себя возомнил, ублюдок? – закричал на Джека Говардс, и Сара даже через видеосвязь ощутила исходящую от богача рептилью вонь – букет из ноток страха, гнева, ненависти, яда. Один вид человека такой ужасающей силы – человека, владевшего тайной, способной уничтожить ее, уничтожить еще раз и навсегда Джека и Сару Баррон в приступе черной, беспричинной ярости, ужаснул ее; и Сара, без шуток, ощутила себя маленькой птичкой, застывшей перед коброй.

Но в тот момент, когда Джек заговорил, эти злые чары были разрушены.

– Послушай меня, Бенни, – сказал он с узнаваемой интонацией – в псевдоленивом и псевдопофигистском тоне, рассчитанном на то, чтобы раздражать и сбивать с толку тех, кто обладал реальной властью, посредством иллюзорного спокойствия, сообщавшего: «А у меня-то дела явно получше твоих». – Денек у меня выдался непростой, и мне сейчас вообще не хочется слушать твою трепотню. Моего номера нет в телефонных книжках по понятным причинам – и я разрешил Винсу дать его тебе не для того, чтобы ты мог орать на меня, как какой-нибудь красножопый павиан с геморроем. Если тебе есть что мне сказать – сделай глубокий вдох, сосчитай до десяти, зажги «Акапулько Голдс» и успокойся, иначе я сразу повешу трубку и выключу видеофон, идет?

В последовавшую за этим долгую минуту молчания Сара почувствовала на себе всю тяжесть ситуации. Она чувствовала, как накалился воздух – будто между Джеком Барроном и Бенедиктом Говардсом вспыхивали высоковольтные дуги, такие, что их никак не погасить – только ждать и молиться, что разрушений будет по минимуму. Сара внимала этой тишине, действующей сразу на нескольких уровнях хитроумной стычки двух монументальных личностей. По лицу Говардса – по маске рептильей ярости, с трудом втиснутой за фасад железного самообладания, – она могла понять, что Джек каким-то образом сильнее… и оба это знают.

– Хорошо, Баррон, – наконец сказал Говардс стальным голосом, – я притворюсь, что разговариваю с разумным человеком, а не с буйным сумасшедшим. Разумный-то человек должен знать, что происходит, если вести двойную игру с Бенедиктом Говардсом. Я думал, мы достигли взаимопонимания. Тебе пришлось вытащить меня из неприятностей, а потом развернуться и…

– Ну-ка, ну-ка, давай-ка уточним формулировки, – сказал Джек, и Сара почувствовала, что его самоуверенность – не притворная. И все-таки, все-таки, что между этими двоими происходило? – «Пришлось вытащить» тебя из неприятностей? Я просто сжалился и не стал наносить последний удар, хотя вполне мог. Я предложил тебе возможность поговорить вне эфира о твоих исследованиях, так? Я не виноват, если ты мало что можешь сказать об этих вещах. Я преподнес тебе на блюдечке идеальную возможность рассказать всему миру о том, как твои ученые почти открыли проверенный, действенный метод бессмертия – и как же ты себя повел? Как-то, рискну заметить, неуверенно… будто тебе есть что скрывать.

– Брось, – холодно отрезал Говардс. – Нам нужно заключить сделку, ты помнишь? Эта последняя твоя выходка уже стоила мне бог знает скольких голосов в Конгрессе, и почти пришло время…

– Не по телефону, – прервал его Джек. – В моем кабинете. Завтра в два.

– Послушай, Баррон, ты уже достаточно поиграл на моих нервах. Никто не обращается так с Бенедиктом…

Джек расхохотался – довольно расчетливо, как Саре показалось.

– Если ты настаиваешь, Бенни. Конечно, я должен тебя предупредить, что я не одинок.

Джек смотрел на Сару, и она чувствовала за этими глазами целые миры, чуждые миры хитрости и силы, миры тайной борьбы Джека и Говардса. И с уколом страха она задалась вопросом, видит ли Джек миры за ее глазами… Говардс обработал ее, сломил ее, подослал ее к Джеку по собственным причинам. Об этой сделке речь? О продаже Джека Бенедикту Говардсу? О сделке, в которой она – лишь своего рода залог человека-рептилии? И каков тогда план Джека – в рамках плана Говардса?..

– Что-что? – вскричал Бенедикт. – Опять твои закидоны? Хочешь меня за собой на дно уволочь? Что…

– Успокойся, Бенни, – прервал его Джек. – Я не об этом. Я о моей бывшей и будущей супруге Саре… Саре Вестерфельд-Баррон. Все, что я услышу сейчас, услышит и она… да и потом, какие у меня секреты от моей девчонки! – Он фальшиво рассмеялся. – Да и у нее от меня – ну, право, какие? – добавил он.

Сара испытала момент чистой паники. Джек уже знает все? О ней и Говардсе? Человек-рептилия заложил ее ему? Или вот-вот заложит, сделает выпад прямо сейчас? Тогда лучше опередить его, все рассказать Джеку самой – впрочем, подходящий ли момент? Ох, как же не вовремя! Слишком не вовремя!

Но Говардс засмеялся холодным рептильным смехом – и, как уловила Сара, этот смех прозвучал в ее адрес. Тогда она поняла, что богач фактически читает ее мысли.

– Я не собираюсь вмешиваться в твою личную жизнь, Баррон, – сказал Говардс, и Сара почувствовала, как ее колют мечи сарказма, пока Говардс играет с ней, напоминает ей, что может уничтожить ее через Джека… и Джека через нее. – Хорошо, завтра в твоем офисе. Это не проблема. Передай мое почтение мадам Вестерфельд. – И Говардс прервал связь.

Джек повернулся к ней, и она узрела сомнение в его глазах – такое же, как и у нее. Сара чувствовала, как под сердцем у нее болезненно раздувается ком недомолвок, гнойный свищ, обреченный лопнуть. «Скажи ему, – твердила ей совесть, – скажи обо всем!» Но… настал ли самый подходящий для этого момент? Продолжит ли он играть в игру Говардса, если… Или это будет конец всего, что только-только установилось между ними, конец… навсегда? Навечно… а вечность – это ужасно долго; вечность – самая крупная ее ставка.

Сара решила, что решение будет за Джеком, а не за ней. Если бы он рассказал ей все, абсолютно все, если бы он сказал ей, что Говардс предлагает Джеку место в гибернаторах – тогда она бы знала, что он принял решение, и рассказала бы ему, кем на самом деле был Говардс, и вместе они бы уничтожили его…

– Что он хотел? – тихо спросила она, проникнувшись невольно моментом: призрак того, что Джек вот-вот скажет, завис, подобно мечу, над их жизнями, над всем, что было, и над всем, что могло бы быть… завис в вечности.

Джек колебался, и Сара увидела вспышку решимости в его глазах. Но стоило только ему заговорить, как она поняла – решающее противостояние отложено, поход к стоматологу состоится не сегодня. На его глаза легла тень, и целые вселенные, полные опасности, вмиг удалились от смертоносного катаклизма срыва покровов. Рок неизбежен, но все решится не сейчас, и даже не сегодня.

– Я пока не уверен, – сказал Джек. – Завтра узнаю. И… прошу, доверься мне до поры до времени, Сара. Я просто не могу сказать тебе сейчас.

В глубине души она вздохнула с облегчением, почувствовав, что между ними все еще существует некая ироническая связь, состоящая из лжи, отговорок и уклончивых ответов. Но она знала, что эти узы лжи не продлятся дольше завтрашнего дня. После того как Джек встретится с Говардсом, между ними пролягут либо мосты правды… либо пропасти без дна.

* * *

«Да, мистер Баррон, нет, мистер Баррон, хорошо, мистер Баррон», – пробормотал Джек Баррон, теребя пачку «Акапулько Голдс», такую сардонически-манящую, из бардака на его столе, из бардака этого дня, из путаницы в его мозгах… «Черт тебя побери, Кэрри, – подумал он. – Я бы понял, если бы ты уволилась или попросила боссов перевести тебя куда-то еще. Я бы тебя понял и винить не стал. Но какого же хрена ты, сучка, длишь плохое? На кой тебе сидеть рядом со мной и повторять: «да, мистер Баррон, нет, мистер Баррон» с этой своей профессиональной ублюдочной улыбкой пожирательницы говна? Ты так верна мне или это чистой воды садизм? Или, может, ты ожидаешь, что я сам тебя уволю? Нет, Кэрри, выкуси – можешь сколько угодно вариться в собственной желчи, но не жди, что я сыграю тебе на руку».

Баррон взял сигарету, сунул ее в рот, зажег и поиграл с дымом, втягивая его глубоко в горло и выдыхая, размышляя, будет ли разумно перевернуть карты лицом вверх, когда Говардс явится. Сладкий дурман травки сулил забвение Люкам, Сарам и Кэрри – всем этим людям, ломавшим глупые комедии в погоне за глупой выгодой, ждавшим, что Джек Баррон одобрит и поддержит их глупое поведение.

Но что-то удерживало его в твердом здравомыслии, и тот факт, что Джек сейчас мог чувствовать лишь слабый запах (например, запах гниющей рыбы на другой стороне улицы) этого чего-то, возбуждал его еще больше. «Что может быть важнее, чем пост президента Соединенных Штатов? – спросил он себя. – Что важнее, чем несметные миллиарды Фонда? Что, черт возьми, может быть важнее? Что-то есть – я это чувствую. Чувствую, как бандит, поставленный на шухер, чует приближение патрульной машины за десять кварталов. Бенни Говардс темнит. Но у меня на руках хорошие карты. Быть может, я смогу вызнать что-то ну о-о-очень интересное».

Но тут же Джек задавался вопросом, действительно ли карты в его руке так хороши, как кажутся. Неужели в этой игре Бенни может быть так плох, а Жук – хорош до абсурда? «Черт, Бенни знает кое-что, чего не знаю я, – думал Джек, – и это главная причина, по какой я играю в его игру, и что бы это ни было, это чей-то козырь. И откуда мне знать, что это за козырь, покуда я не узнаю, что это такое в принципе? Что бы это ни было, чувак, это важно, достаточно важно, чтобы Говардс заикался, когда я дал ему шанс оправдаться в эфире, перед лицом всей страны; достаточно важно, чтобы заставить его побледнеть как мертвец, когда он понял, что слова вот-вот слетят с языка. Когда дело касается такой гадины, как Говардс, такие пертурбации публичного образа чрезвычайно важны».

Баррон раздавил сигарету в пепельнице. «Сегодня никакой травки, – сказал он себе. – Сегодня дорогой Джек играет в большую игру с очень высокими ставками, и ему лучше держать голову прямо, когда Бенни…»

– Мистер Баррон, мистер Бенедикт Говардс здесь, чтобы встретиться с вами, – раздался металлический голос Кэрри, сухой и холодный, по внутренней связи.

– Проведите Говардса, мисс Дональдсон, спасибо, мисс Дональдсон, идите на хрен, мисс Дональдсон, – сказал Баррон, и последнюю фразу он произнес, не сбиваясь с ритма… но в выключенный интерком.

Когда Говардс шагнул через порог и поставил на стол портфель, наполненный важными документами, и тут же сел, не говоря ни слова, как российский дипломат, прибывший на очередную сессию Женевской конференции по разоружению, Баррон вздрогнул, глядя на него, – такого Бенедикта Говардса он никогда не видел. Это был тот самый беспощадный и умелый спекулянт, покинувший техасские равнины с дырками в карманах и пробивший себе дорогу к золотым запасам Фонда, к власти над жизнью и смертью миллиона человек, к власти над следующим кандидатом в президенты Америки. Перед ним был игрок высшей лиги – и Джек не имел права воспринимать его иначе.

«Но и Бенни уже уразумел, что я – не пальцем деланный», – думал Джек, пока Говардс смотрел на него василиском, ожидая, что человек, в чьих владениях он очутился, сделает первый шаг. И глядя на Говардса, чемпиона высшей лиги во плоти, смотрящего на него без гнева, почти без страха, но с холодной и по-новому острой и расчетливой оценкой в глазах, Джек Баррон подумал об образе собственной власти, отражающем искренний квазистрах перед цветным изображением самого себя… и через холодные глаза Говардса, воздавшие ему высшее почтение беспристрастного исследования, к Джеку вернулось направленное, кружащее голову излучение собственной силы.

– Итак, Говардс, – сказал Баррон ледяным голосом, явно заставшим Говардса врасплох, – мы здесь не для того, чтобы в бирюльки играть. Пришла пора потолковать о делах – и я жду именно делового разговора. Приступим. Говори то, что хочешь сказать, и на простом английском языке.

Говардс открыл дипломат и выложил на стол три экземпляра контракта.

– Вот, Баррон. Обычное соглашение о спячке в трех экземплярах, подписанное мной и указывающее, что депозит был внесен анонимным дарителем на имя Джека Баррона. Этот договор вступает в силу немедленно. Этого ты лишишься, если не подыграешь мне. А если подыграешь – никто никогда не сможет это у тебя отнять.

– И, конечно же, сей «анонимный даритель» представился бы как Бенедикт Говардс и представил копию контракта прессе, если бы я подписал его, а затем не подыграл бы ему, – сказал Баррон, чувствуя, как расчет силы наполняет воздух в кабинете золоченым душком некромантии.

Говардс профессионально улыбнулся.

– Нужна же и мне какая-то гарантия безопасности. Что ж, Баррон, оставь свой росчерк вот здесь, на пунктирной линии – и мы сразу приступим к работе по возмещению ущерба, нанесенного Закону о монополии на гибернации твоим языком без костей.

– Уговор был другой, и ты это прекрасно знаешь, – отметил Джек. – Ты не покупаешь подставную утку. Ты будешь пользоваться моими конкретными услугами… скажем так, консультанта по связям с общественностью. Это работа независимого профессионала, то есть я должен знать все о продукте, предназначенном к продвижению. Все-все, Говардс. И для начала мне нужно точно узнать, почему ты захотел заиметь именно меня.

– И ты еще задаешь такие вопросы после всего того, что произошло прошлым вечером? – прорычал (но очень расчетливо и взвешенно, этак с необходимой долей грассирования прорычал) Говардс. – Твоими стараниями законопроект окунулся в мутную водицу. Мне он нужен – соответственно, мне нужны голоса в Конгрессе, соответственно, мне жизненно необходимо, чтобы общественное мнение оставалось на моей стороне. Значит, мне нужно и твое влияние на сто миллионов избирателей. Увы, без тебя мне не обойтись. Но не пойми меня неправильно: попробуй сказать мне «нет», и тогда все, что мне потребуется, – прибить твою башку к стене моего кабинета. И я это могу устроить, Баррон. Либо ты играешь в мою игру, либо – в ничью.

– Ты лжешь, – сказал Баррон нейтральным голосом. – Судьба закона о спячке решена еще до того, как я начал раскачивать лодку, а я вообще не стал бы раскачивать ее, не захоти ты бряцать цепями у моего лица. Поначалу-то ты захотел подкупить меня уж точно не для того, чтобы спасти свой ненаглядный закончик. Есть еще какая-то, куда более глобальная причина – и у меня нет желания идти на компромисс в таком важном вопросе, пока я точно не узнаю ее, причину эту.

– С меня довольно! – огрызнулся Говардс – вполне искренне, в этом Джек был уверен. – Ты тратишь слишком много времени, пытаясь убедить меня в своей опасности. Ну-ну, я более чем убежден. Знаешь, что это значит для тебя? Ты можешь оказаться раздавленным, как ядовитый скорпион, если не будешь вести себя благоразумно. Скорпион смертоносен, он мог бы убить меня, если бы я дал ему шанс… но это не значит, что в тот момент, когда я осознаю представляемую им опасность, я не смогу раздавить его, как букашку… потому что скорпион – по сути, всего лишь букашка. И ты – тоже букашка, Жук Джек Баррон.

– Не грози мне, – тихо произнес Джек, наполовину – осознанно, наполовину – просто реагируя на прилив адреналина. – Не заставляй меня думать, будто я зажат в угол. Потому что, если я начну так думать, я сделаю о твоем Фонде такую передачу, что недавний эфир покажется тебе оплаченным промороликом. Следующая будет еще забористее… и потом – еще… ведь пройдут недели, прежде чем ты выдавишь меня с телестудии. И тогда, Бенни, будет уже слишком поздно для тебя.

– Ты блефуешь, Баррон, – сказал Говардс. – У тебя не хватит смелости похерить карьеру только ради того, чтобы ликвидировать меня. И ты не настолько глуп, чтобы вернуться к своему большевистскому разбитому корыту, не имея никаких перспектив.

Джек Баррон улыбнулся. «Бенни, – подумал он, – ты угодил в силки, как я, собственно, и хотел. Все-таки поспешил я записывать тебя в высшую лигу. Ну что ж, наблюдай, как я сбрасываю свой флэш-рояль тебе на темечко».

– Очень странно, что ты так говоришь, Бенни, – медленно произнес он, – потому что уйма народу продолжает заверять меня, будто есть весьма определенное место, куда мне точно следует пойти.

– Охотно верю, – сухо бросил Говардс.

– Я рад, что у тебя еще есть чувство юмора, потому что оно тебе понадобится. Потому что, если ты заставишь меня поступиться карьерой, чтобы камня на камне от твоего Фонда не оставить, я сделаю это не только ради мести. Видишь ли, много влиятельных парней об этом меня натурально просят – весомых парней, таких, как Грегори Моррис и Люк Грин. Они умоляют меня уничтожить тебя – и к черту «Жука Джека Баррона». Они предлагают мне нечто большее, чем все, что ты предлагал мне до сей поры, – сказал Баррон и замер в ожидании ответа.

– Это очередной блеф, – сказал Говардс. – Слишком очевидный на сей раз. Что может быть лучше, чем место в гибернаторе, чем шанс жить вечно?

«Молодец, Бенни, ты запомнил сценарий», – подумал Баррон, разминая язык перед уже давно отрепетированной репликой:

– Ты поверишь, если я скажу: «пост президента Соединенных Штатов»?

– Поверю ли я… – Говардс, казалось, собирался возразить ему резким тоном, но затем Джек услышал, как он осекся… сложил в голове один, один и один – и в итоге получил результат, равный только двум с половиной… и понял, что не знает, как отреагировать. А точно ли это шутка? Точно ли это простой блеф – или вскрылся новый слой власти? Джек почувствовал, что Говардс ждет, пока он заговорит… и что отношения между ними вмиг сделались нестабильными и неопределенными.

– Да, речь о кандидатуре в президенты, – сказал Баррон, все еще не веря тому, что с его уст сходит нечто подобное. Он что, серьезно планирует использовать этот аргумент? Бог ты мой! – Ты знаешь, что я всегда был связан с Коалицией Борцов за социальное сам знаешь что. Я – один из ее учредителей. И когда Люк Грин увидел, как я тебя пришпорил, он вбил себе в голову, что я могу использовать шоу, чтобы представить себя Народным Героем за счет Фонда – и стать кандидатом в президенты от Коалиции в следующем году. Я ему добро не давал, конечно, но Люк парень ушлый, он уже и сам проверил почву, и теперь твердит, что Коалиция готова продвигать меня до последнего отданного голоса.

«Держи последний козырь хорошо спрятанным, – напомнил Джек себе, – пускай Бенни сам поставит себе капкан».

– А, так вот что ты подразумеваешь под кандидатурой в президенты, – сказал Говардс с мягкой улыбкой. – Твоя кандидатура от Борцов за социальную справедливость доставит тебя в Вашингтон единственно в том случае, если ты угонишь самолет и врежешься на нем в Белый дом. Уж тебе ли об этом не знать. Я правда не понимаю, Баррон, – ты не настолько глуп, чтобы выбросить бесплатную гибернацию ради потери передачи и выставления себя дураком перед публикой. Это даже не хороший блеф. Это так не работает, друг, – это…

«Вот сейчас тебе прилетит как надо, Бенни», – подумал Джек, торжествуя.

– Видишь ли, друг, – ответил он, – именно это я тогда и сказал Люку. – Он увидел, как Говардс немного расслабился – и нацелился прямо на брешь в его доспехах. – Да, я так ему и сказал – меня не прельщает судьба камикадзе… но потом Грег Моррис предложил мне выдвижение от Республиканской партии.

Говардс вздрогнул и слегка побледнел.

– Врешь, – заявил он без особой убежденности. – Ты – и республиканец? С твоим-то прошлым? И кого они хотят поставить с тобой в президентский тандем – Иосифа Сталина? Господи, ты, верно, был мертвецки пьян, раз принял слова Морриса всерьез.

Баррон подтолкнул видеофон через стол к Говардсу.

– Я и не ждал, что ты поверишь мне на слово, – сказал он. – Позвони Грину. Позвони Моррису. Ты уже большой мальчик, Бенни; я удивлен, что никто до сих пор не рассказал тебе о реальной жизни. Следи за руками. Республиканцы катятся коту под хвост со времен Герберта Гувера, они в полном отчаянии, они должны победить, и, как лестно заметил Моррис, они бы поддержали Адольфа Гитлера, если бы это было необходимо для победы. Единственный шанс на победу, какой у них есть, – поискать поддержки у Борцов за справедливость. Ну и, соответственно, единственный кандидат, способный найти поддержку еще и у Борцов – это твой покорный слуга Джек Баррон.

– Бред, – сказал Говардс тонким и неубедительным голосом. – Республиканцы и Борцы ненавидят друг друга больше, чем любой из них ненавидит демократов. У них нет никаких общих точек. Они никогда не смогли бы примириться.

– И я так думал, но одна общая точка все-таки нашлась, – сказал Джек. – И эта точка – ты, Бенни. Они оба против того, чтобы к тебе перешла государственная монополия на все холодильники с трупами. Они против Фонда бессмертия человечества – вот тебе и общая точка. Они не выставляют меня против Эдди-Самозванца или любой другой марионетки, какую ты, возможно, все еще можешь пихнуть демократам в глотку. Я выступаю против тебя, Говардс. Я использую ресурсы «Жука Джека Баррона», чтобы повесить тебя на шею кандидату от Демократической партии, как гнилого альбатроса, воняющего от побережья до побережья, – вот какова цель, смекаешь? Тут уже не так важно, выиграю я или нет, – в процессе стычки Фонд будет разнесен в пух и прах. И независимо от того, выиграю я или проиграю, ты не сможешь использовать свою власть, чтобы отобрать у меня эфирное время, потому что, пускай у республиканцев и нет тех голосов, какие у них были когда-то, почти каждый толстосум в стране все еще на их стороне. Попробуй-ка оказать давление на моих финансистов, убедить их выбросить меня за борт – и Великая Старая Партия найдет десять аргументов за против каждого твоего против. Из четырех крупнейших телекомпаний две контролируются республиканскими деньгами, а эти денежки по-прежнему имеют такое же влияние в этой области, как и твои.

– Это… это абсурд, – слабо сказал Говардс. – Тебе никогда не победить. Демократы не проигрывают. Все это знают, как дважды два…

– Вероятно, ты прав, – признал Баррон. – Но речь не об этом. Меня не волнует вопрос о том, чтобы стать президентом. Меня волнует то, что при описанном мною раскладе ты, мой друг, проиграешь независимо от того, кто победит. Когда я покончу с тобой, от Фонда будет так плохо пахнуть, что кандидату от Демократической партии – даже если это твой лакей, – придется мочиться на твой труп, если он хочет победить. А там… кто знает, кто знает. В тысяча девятьсот сорок восьмом году победа Тома Дьюи казалась данностью, но вместо этого…

– У меня после твоих слов живот сводит, – сказал Говардс. – Чертов коммунист вроде тебя думает, что может стать президентом…

Баррон пожал плечами.

– Так что исполняй свой долг патриота и одновременно постарайся спасти свою шкуру. Белый дом меня не привлекает. Ты покупаешь меня. Я здесь – и жду, чтобы меня купили. Я выложил все свои карты на стол. Давай посмотрим, какие у тебя карты. Выкладывай их с умом – если мы не договоримся сейчас, второго шанса не видать.

Джек Баррон почувствовал, как момент истины повис в воздухе между ними, высокий и холодный, как континентальный водораздел. Он видел: Говардс оценивает его, равняет себя с ним, сравнивает миллиарды долларов, силы жизни и смерти, с простой пирамидой из болтовни. «Ох, парень! – думал Джек. – Ты зажал его в угол, положил свои теплые ручки ему на горло. Каково это, Бенни, – наконец-то столкнуться с кем-то, кто тебе ровня?»

«Черт, – вдруг пришла к Джеку вторая мысль, – это ведь не шутка, и я действительно ему ровня. Я умный, опытный… Джек Баррон хорош, как никто другой! Кто лучше меня? Люк, Моррис, Эдди-Самозванец, сам Говардс? Они просто более матерые, вот и все. Буду ли я бояться хоть кого-то из вышеперечисленных в равном бою? Они такие же люди, как и я, и, возможно, даже менее умные. Это безумие – представлять себя президентом… но, возможно, это в принципе слишком смелая фигня, «ишь чего захотел»; и в глубине души любой, кто когда-либо заглядывал за этот Рубикон, должно быть, думает, что сходит с ума. Так что в этой игре я наравне со всеми. Возможно, именно это поняла – и углядела во мне! – Сара?..»

Ему почти хотелось, чтобы Говардс бросил ему вызов, заставил сражаться, сбросил со скалы в неизведанные воды. Кто знает, что могло случиться, – кто мог знать? «Ну, – подумал Джек, – убедись, что твои аргументы неслыханно хороши, Бенни… и молись, чтобы я в них поверил».

– Посмотри на меня, Баррон, – наконец подал голос Говардс. – Кого ты видишь?

– Ну, давай-ка без такой риторики, – начал было возражать Баррон, но вдруг осекся. Он увидел, как взгляд оппонента обретает странное, очень странное, будто бы немного пьяное выражение. Глаза Говардса натурально сверкали.

– То-то же, Баррон, – произнес Говардс с невеселой улыбкой рептилии на губах. – То-то же. Смотри внимательно. Ты видишь мужчину лет пятидесяти в неплохой форме, так? Взгляни на меня через десять лет… через двадцать… через сто… через миллион. Знаешь, кого ты увидишь? Мужчину лет пятидесяти, в неплохой форме – вот кого ты увидишь. Так пройдет еще десятилетие… столетие… тысячелетие… а я, Баррон, буду выглядеть вот так всегда. Теперь я не просто человек – я нечто большее. Ты сам сказал, что у меня слишком много денег для человека, исследующего бессмертие и не достигшего никаких результатов. Что ж, мои ученые получили результат, и он – перед тобой. Я бессмертен, Баррон. Знаешь, что это значит? Я никогда не постарею. Никогда не умру. Представь себе самый приятный запах. Самый любимый твой вкус. Представь, каково будет просыпаться каждое утро, делая глубокий вдох… и знать, что впереди миллион лет вкусов и запахов… может быть, целая вечность. Врачи сказали мне одну глупость… они сказали, что не узнают, буду ли я жить вечно, покуда я не проживу вечность. Данных нет, понимаешь? Но данные предоставит Бенедикт Говардс – он будет жить вечно, вечно… Ты понимаешь, кому противостоишь, а, Джек? Бессмертному существу… практически Богу. Думаешь, я позволю хоть чему-нибудь встать между мной и бессмертием? Ты действительно в это веришь?

– Нет… – пробормотал Баррон, потому что выражение лица Говардса подсказало ему: все это – правда. Транспарант с аршинными буквами – и тот не смог бы донести послание более красноречиво. Так это правда!..

Бессмертие! Одно только слово звучит нереально. Жить вечно… никогда не умирать, оставаться молодым, сильным и здоровым миллион лет… Это объясняет, к чему Бенни клонит, черт возьми, – человек готов на что угодно ради чего-то подобного. По сути – на все, ну или почти на все… Подумать только, просто имея кучу денег, эта вот ходячая куча дерьма добилась успеха! Бессмертие! Этот ублюдок, даже если он проживет миллион лет, все равно будет вонять, как куча дерьма – ведь внутри он дерьмо; но он-то будет вонять аж миллион лет – а Жук Джек Баррон будет гнить в земле… все хорошие люди будут гнить в земле… а этот мудак, Бенни Говардс, продолжит жить…

– Я покупаю тебя, Баррон, – сказал Говардс, роясь внутри своего дипломата. – Вплоть до подошв твоих ботинок, и немедленно. – Он подтолкнул через стол еще один контракт на гибернацию в сторону Баррона. – Это специальный контракт, – пояснил он. – Первый в своем роде. Он похож на предыдущий, но есть одно важное отличие… здесь есть пункт, дающий тебе право на любое лечение смерти, по твоему усмотрению, какое Фонд может организовать. Сейчас у нас есть лекарство от смерти. Вечная жизнь, Баррон. Ты даешь мне пару грязных лет своей жизни, чтобы принять мой законопроект, избрать меня президентом и… устроить все по моему вкусу, а я взамен даю тебе миллион лет жизни. Прими этот дар у единственного человека в мире, не понаслышке знающего: восемь лет – это такой плевый срок, что о нем даже и думать не стоит. Для меня это просто миг. И для тебя тоже может все быть именно так…

– Кем ты себя возомнил, Говардс? Дьяволом? – И пока Джек произносил их, эти слова, вслух, они наполнили его смертельным ужасом – он и предположить не мог, что способен так испугаться. «Странное слово, – подумал он, – дьявол… Парень с длинным раздвоенным хвостом и рожками, знающий тайну, секрет, великое Таинство… он может открыть его, а взамен попросить некую «душу», бессмертную душу, величайшую человеческую ценность. Бессмертие души – это же, по сути, вечная жизнь: быть живым, здоровым и молодым где-то там, на небесах… Дар, забираемый дьяволом, может быть вручен Говардсом. Дьявол? Да он слабак, новичок! Бенни может заткнуть его за пояс. Эй, сатана, остерегайся-ка лучше Фонда – ибо эта организация способна пошатнуть твой престол!»

– Я беру свои слова обратно, Говардс, – сказал Джек. – По сравнению с тобой дьявол – просто сутенер из захолустья. Достаточно ли моего имени, написанного чернилами на пунктирной линии? Разве я не должен подписать эту бумагу своей кровью? Могу ли я хранить копии в надежном месте? Не исчезнут ли они по волшебству?

– Тысяча копий, если хочешь, Баррон, – железный контракт, который даже я не смогу нарушить. Твой, навсегда. Все, что нужно, – твоя подпись.

«Сара!» – вспыхнуло у Джека в мозгу.

– А Сара? – спросил он. – Моя жена… На нее тоже распространяется договор?

Бенедикт Говардс расплылся в невыразительной, усталой улыбке.

– Почему бы и нет? Я могу позволить себе быть щедрым: на самом деле я могу позволить себе почти все. В этом и кроется секрет моего успеха. Я могу позволить себе уничтожить врага подчистую. Могу позволить себе предложить тому, кто меня интересует, все, что он хочет, включая вечную жизнь, если он придет просить об этом – и если это может быть его ценой. Ладно, Джек Баррон, мы оба знаем, что ты уже согласен. Подпишись на пунктирной линии.

Баррон прикоснулся к контрактам, его взгляд упал на ручку, лежащую на столе. «Он прав, – подумал он. – Мы с Сарой – живые в веках… я был бы идиотом, если бы не подписал эту бумагу». Он взял ручку, и его глаза встретились с глазами Бенедикта Говардса. И он увидел, что Говардс жадно смотрит на него, как чудовищная обезумевшая жаба. Но за тем безумием мегаломаньяка проглядывал и страх… страх столь же неприкрытый, как мания величия Говардса. Необъяснимый дикий страх подпитывал его безумие, придавая ему силу; Джек понял, что вся безумная тяга Говардса к власти зиждилась на страхе.

И Бенедикт Говардс боялся в том числе и его, Джека.

«Прогнило что-то в колорадском королевстве, как пить дать, – подумал Баррон. – При своих-то деньгах и при открытой технологии бессмертия Бенни может кого угодно к себе склонить. Так зачем ему нужно, чтобы я принял этот паршивый закон, если он может купить Конгресс, президента и гребаный Верховный суд? И ведь он действительно думает, что я ему нужен, – посмотрите только на жадность в его глазах! Он хочет меня, потому что я ему действительно нужен, чтобы бороться с тем, что его пугает, и, если он этого боится, а я должен идти в бой один… что со мной будет?»

– Прежде чем подписать, – сказал Баррон, признавшись самому себе, что подпишет, – не мог бы ты сказать мне почему, имея столько, ты все еще думаешь, что я тебе нужен?

– Мне нужно общественное мнение, – отчаянно заявил Говардс. – Это – единственное, что я не могу купить напрямую. Вот почему ты мне требуешься – чтобы продать бессмертие твоей проклятой публике.

– Продать бессмертие?.. Звучит как идиотизм. Реклама бессмертию нужна так же, как деньгам или воздуху, черт возьми!

– В этом-то все и дело, – сказал Говардс. – Да, у нас есть лекарство от смерти. Но оно… оно безумно дорогое. Может быть, мы могли бы лечить тысячу человек в год, примерно за четверть миллиона долларов с каждого… и такой показатель сохранится на многие года. На десятки лет, а может, и вообще навсегда. Именно это тебе придется помочь мне продать, Джек Баррон… бессмертие – не для всех, а для очень немногих… для избранных… для тех немногих, кого выберу лично я.

Первой бездумной реакцией Баррона было отвращение: к Говардсу, к самому себе… И в то же время наклюнулась вторая реакция: что ж, на вопрос дан ответ – очевидно, что игра стоит свеч. Но за ней пришла и третья реакция – настороженность. Товар Говардса – это же неоспоримое величие, превосходство; нечто куда более серьезное, чем водородная бомба. Стоит ли в это вмешиваться?..

– А это лечение, – спросил он, – в чем его суть?

– Это не твое дело. И на этом я буду стоять до конца. Это производственная тайна Фонда – и мы ее не выдадим, несмотря ни на что, – сказал Говардс, и Джек понял, что доскреб до дна, что он никогда не сможет расковырять Бенедикта глубже. – Если… если это станет известно… – пробормотал богач, затем увидел, что Джек внимательно следит за ним, – и примолк.

«Эх, Бенни, ты все еще не отдаешь должное Жуку Джеку Баррону, – рассуждал Джек у себя в голове. – Черт, он готов признать, что бессмертие будет доступно только очень узкой прослойке очень богатых людей, – и думает, что заставит общественность смириться с этой несправедливостью. Но еще он боится, что кто-то узнает, в чем на самом деле заключается суть изобретенного его учеными метода… и вот тут-то особо крупная собака зарыта. Вот что его пугает – и если это реально пугает даже его, что, черт возьми, это может быть… Вампиризм? Совсем как в старом-добром «Дракуле»? Черт… может быть, этот его товар не так уж и выгоден. Покупаю кота в мешке… да, бессмертие… но какой ценой? Есть ли что-нибудь настолько ужасное, чего не следует делать, даже если это приведет к вечной жизни?»

– Мне нужно время, Говардс, – сказал Джек. – Как ты сам можешь понять, я…

– Да, я понимаю – Джек Баррон оробел на пороге вечности, – насмешливо пророкотал Говардс. – Что ж, я дам тебе твое время. Двадцать четыре часа – и ни минутой больше. Я устал от переговоров с тобой, и единственное, что хочу от тебя слышать с этого момента, – это «да» или «нет».

И Джек Баррон понял: игра окончена, время переговоров закончилось, – а он покамест и понятия не имеет сам, каким будет его ответ.