Шарлин сделала первый надрез в 22:17. Не обращая пока внимания на пулевые ранения, она начала с надреза за левым ухом, а затем провела своим скальпелем PM40 дальше к грудине, сделав разрез в форме буквы Y. Плоть Джона Доу разошлась, как тесто. Шарлин сделала повторный надрез за правым ухом, прошла вниз по животу, обойдя пупок, провела вправо и остановилась на лобке. Кровь была, но совсем немного. Мертвые сердца не работают.

Она распахнула кожу и ткани грудной клетки, как двери салуна. Обнаружился набор ребер, не особо отличающихся от тех, что Шарлин и Луис часто ели с соусом в Damon’s #1 Ribs.

Джон Доу был уже достаточно взрослым, чтобы его реберный хрящ начал превращаться в кость. Шарлин с помощью зазубренного ножа перепилила сросшийся хрящ, затем взяла ножницы из нержавеющей стали, чтобы разрезать ребра. Ей нравилось орудовать двуручными хромированными ножницами; это казалось Шарлин вызывающим и дерзким, как ездить на мотоцикле и менять масло. Она делала надрезы на отдельных ребрах и разрезала их. Это была самая громкая часть любого вскрытия. По комнате разнесся сочный треск.

– Может, нам всем стоит ходить топлес? – предложила она.

Луис улыбнулся и указал подбородком.

– Занимайся мистером Доу, – сказал он. – И смотри в оба.

Шарлин отсепарировала грудной кожно-мышечный лоскут и отложила на стальной лоток на секционном столике. Когда она вернулась, Луис склонился над распростертым телом, вдыхая. Он всегда говорил, что если ты хорош – то есть хорош как он, – то можешь почувствовать сладковатый запах диабета или вонь алкоголизма и сейчас он испытующе принюхивался.

– Что ты видишь? – спросил он, и его тон обрадовал Шарлин. Луис не проверял ее, задавая вопросы, как в викторине, а хотел получить компетентное второе мнение.

– Немного зеленой жидкости. – Вспомнился мамин мятный ликер. – Наверное пневмония. – Она укоризненно подняла бровь, глядя на Луиса. – И он, очевидно, был курильщиком.

– Да, да. Взгляни на входное отверстие. Вердикт?

– Правое легкое.

– Докажи это, дорогая.

С твердостью, которой Шарлин позже гордилась, она рассекла плевральные спайки, соединяющие легкие с грудной клеткой (типично для пожилого человека в тяжелом состоянии). Разрезала трахею и пищевод. Наконец, провела рукой по теплому сердцу и сделала два длинных разреза по обе стороны от позвоночника, чтобы освободить легкие.

Сначала она извлекла правое легкое. С внутренними органами нужно быть осторожным. Маленькие засранцы любят ускользать. Особенно печень, особенно у алкоголиков. Жировые наросты делают ее скользкой, как шарики с водой.

Шарлин положила правое легкое на поднос у ног Джона Доу, затем проделала то же самое с левым, однако не смогла, как просил Луис, что-либо доказать. Правое легкое почернело от никотина и имело признаки плеврита, но на нем не было следов от пули. Она взглянула на Луиса, и тот подмигнул. Он знал, что дело не в легких. Шарлин не смирилась с поражением, она вернулась к внутренностям, ей вдруг овладела жадность. Шарлин развела края нижней части Y-образного разреза, отделила прямую кишку и рассекла жировую ткань, которая удерживала кишки на месте. Переложила длинный, вязкий орган в стальную миску.

Кишечник был ей не нужен, она выбрала печень: именно там, как она считала, прячется пуля. А когда кишечника нет, извлекать печень проще, чем любой другой орган. Через три сосуда и несколько связок большой сочный орган был у нее в руках. Шарлин положила печень на поднос рядом с легкими и помассировала ее.

– Есть, – сказала она и, взяв щипцы, начала извлекать пулю.

– Фатально? – настаивал Луис.

– Нет. Я бы сказала, что ребро стало заслоном.

– Ага. – Луис ударил кулаком по другой ладони. Его влажные перчатки хлюпнули. – И это был наиболее вероятный смертельный выстрел.

Шарлин все стало ясно. Луис хотел доказать, что четыре огнестрельных ранения были не смертельны. Шарлин не проявляла никакого интереса к межведомственному гражданскому праву Сан-Диего, но не могла отрицать, что пуля с вмятиной – интересная находка.

– Начинаю понимать твою паранойю, Акоцелла. Постельный режим, немного больничной еды и анальгетиков, и этот чувак отправился бы домой.

– Охренеть. Этому сраному Уокеру конец.

Шарлин смущенно улыбнулась. Ругательства в адрес копа, произнесенные в государственном учреждении, заставили ее задуматься, не спрятан ли среди этого высокотехнологичного оборудования потайной микрофон. Впрочем, их слова скорее уловит микрофон на Луисе. Одним нажатием кнопки программа запишет его комментарии и преобразует в текст. Заполненный отчет загрузят в установленный список городских и окружных агентств; отдельная команда отправит тот же текст по электронной почте в систему ССДС в Вашингтоне. Последнее, что было нужно Шарлин, – чтобы какой-то выскочка из Бюро переписи населения заподозрил ее морг в бунте.

– Жизнь в городе – вот что погубило этого парня, – сказала она. – Не то место, не то время.

– М-м-м-м, – ответил Луис, прикоснувшись к кнопке записи.

Процессор распознавания голоса был разработан для того, чтобы облегчить работу патологоанатома, но технология была, мягко говоря, несовершенной. После того как грязная работа была закончена и трупы убраны обратно в холодильник, Луиса можно было найти в его кабинете, где он долго исправлял стенограммы, в которых, как он утверждал, было двадцать процентов ошибок. Луис был скрупулезен в составлении отчетов о вскрытии и потому позволял Шарлин выполнять всю черновую работу, а сам делал заметки – голосовые и письменные.

– Белый мужчина, – сказал он. Убрал палец с кнопки и ухмыльнулся. – Посмотрим, что будет на выходе. Мелом и шины? Бел и машина?

– У тебя акцент, Акоцелла. С этим можно и смириться.

– Упаси боже иметь акцент в этой стране.

– Эй, у меня тоже есть, как мне сказали.

– Хотел бы я посмотреть, как эта хрень распознает твое прекрасное произношение.

– Техника, блин. – Шарлин потянулась к шее Джона Доу, где засела вторая пуля. – Микрофон. Телефон у тебя в руках. Ты ведь осознаешь, что в конце концов все это нас поимеет, да? Ты хоть когда-нибудь понимал меня неправильно?

Она оторвала взгляд от тела и увидела, как палец Луиса замер на кнопке записи. Она и сама застыла; не сразу поняла, что сказала. Конечно, уже поздно, и это все же морг, и запахов они тут нанюхались – мама не горюй. Но эта пауза, казалось, была полна мягкости песка и аромата цветов. Даже приятнее, чем интрига с прикуриванием сигареты накануне.

– Никогда, – ответил Луис.

Шарлин опустила пластиковый щиток, чтобы скрыть лицо.

– М-м-м-м-м, – сказала она.

Он рассмеялся, и Шарлин почувствовала облегчение, хотя ее сердце бешено колотилось.

В течение сорока минут после прибытия Джона Доу в прозекторскую, пока Луис Акоцелла делал тщательные пометки и говорил в микрофон, Шарлин Рутковски грубыми движениями, начиная с головы, извлекла из трупа три пули и еще несколько жизненно важных органов. Иногда прерывалась, отрезала образец и опускала в формалин для будущей экспертизы. Навязчивая идея Луиса, что Джон Доу был «кем-то важным», ее раздражала, но Шарлин пришлось признать, что он в чем-то прав. Зубы – часть истории болезни, и коренные зубы Джона Доу свидетельствовали о хорошем стоматологе. Шарлин закончила тем, что поковырялась в правом бедре трупа, далеко от бедренной кости, и вытащила окровавленный кусок свинца.

– Вот оно, – торжествующе сказал Луис.

– Что скажешь? – спросила Шарлин. – Сердечный приступ?

– Извлеки его. Давай посмотрим.

Шарлин подняла щиток и промокнула выступивший пот салфеткой.

– Вряд ли в этом есть необходимость, – сказала она. – Жизненно важные органы не задеты. Он старый, не в форме. Легкие курильщика. Печень алкоголика. Мальчишка в хеллоуинском костюме смог бы напугать его до смерти. Четыре пули из «Узи»? Тут и думать нечего. Сердечный приступ. Сто процентов.

Луис просмотрел свои стенограммы и с явным удовольствием нажал кнопку записи на микрофоне.

– Он умер не от, повторяю, не от огнестрельных ранений. Осмотрим сердце. Проверим, нет ли закупорки. Кардиомиопатия. И не только слева. Это может быть аритмогенное поражение правого желудочка. Или чисто электрическое. Наследственное заболевание. Возможно, синдром Бругада.

В его голосе звучала неподдельная радость. Шарлин знала, что это никак не связано с ее блестящей работой, а лишь с мелочной, по ее мнению, обидой. С неохотой она подняла свой PM40, почерневший от крови. Она не хотела, чтобы вскрытие заканчивалось, не хотела хвататься за дренажные трубки и начинать уборку. Что может быть глупее? Шарлин хотела быть счастливой рядом с Луисом, желала отпраздновать с ним успешную работу выпивкой, может, даже второй сигаретой.

Она разрезала перикардиальную сумку Джона Доу, затем провела ребром ладони под сердцем и обхватила его пальцами. Оно было теплым, как камень в пустыне. Шарлин скальпелем отсекла сосуды, отложила его и извлекла орган. Обхватила дряблую коричнево-красную мышцу ладонями и отнесла ее к смотровому столику, но поняла, что не готова с ней расстаться.

Сколько раз она держала в руках сердца? Таким банальным сантиментам не было места в голове циничной Шарлин Рутковски. Пока Луис бубнил в микрофон, не обращая внимания на ее приступ меланхолии, она позволила теплу сердца затуманить ее чувства. Теперь она видела не только сердце Джона Доу, но и свое собственное. Пульс в груди замедлялся, удар за ударом, пока сердце не замерло – в точности как то, которое она держала. У Шарлин возникло странное ощущение, что невидимая рука проникла внутрь нее. Миллиарды невидимых рук, возможно, проникли в каждого человека на планете, руки, принадлежащие специалистам, непостижимым мастерам, которые просеивают, ощупывают, нарезают и определяют, действительно ли люди живы, или вся цивилизация давно мертва и просто движется по инерции.

Несколько дней спустя, когда Шарлин смогла задуматься о чем-то кроме выживания, она говорила себе, что, продолжи она держать это сердце, все могло бы обернуться по-другому. Невидимые руки поддержали бы ее, всех остальных, дали бы человечеству шанс скорректировать курс. Но она не смогла удержать его: выпотрошенный труп рядом с ней шевельнулся, совершенно самостоятельно, и Шарлин выронила сердце. Оно упало на пол с легким стуком. В тот же миг невидимая рука стала видимой. Это была тонкая белая рука Фреда Астера, и Шарлин с нарастающим ужасом увидела, что взяла эту руку и не может освободиться из ее хватки.

Фред улыбнулся. У него не было ни зубов, ни языка, ничего, кроме черной дыры.

– Потанцуем? – спросил он.