– Ну что там? – Этот вопрос мог заменять часы.

Луис зашел в «Карты» и показал Шарлин места, куда Роза, скорее всего, могла отправиться. Окрестности домов подруг (хотя Луис не был уверен, что сможет точно определить дома, а это могло означать, что придется подвергать себя риску). Луис попытался вспомнить другие места, которые, как он знал, часто посещала Роза, и сконфузился, поняв, что в основном это места, где она заботилась о нем, муже: продуктовые магазины, рестораны с заказами на вынос, прачечные самообслуживания. Если он никогда не удосуживался узнать, чем занимается его жена весь день, как он мог надеяться найти ее?

Приложение все время висло из-за кучи уведомлений: пост Луиса постоянно ретвитили.

– Ты не мог бы выключить это дерьмо? – пожаловалась Шарлин.

– Мне немного приятно, – признался он. – Донес до людей правду.

– Потешить эго – вот что тебе приятно. Хочешь, чтобы мобила села?

Это было верное замечание; электричество пока работало, но освещение иногда мигало. Луис отключил все уведомления, что причинило ему адскую боль. По привычке он сделал это правой рукой, все нервы внутри которой, как провода в щитке, были скручены у основания отсутствующего большого пальца.

– Ну что там? – продолжала спрашивать Шарлин.

Если она говорила о руке, Луис мог точно рассказать ей, что там. Там все было не очень хорошо.

Если же Шарлин говорила о самом большом пальце, тогда другое дело. Никакого большого пальца больше не было. Луис выхватил то, что выпало у мамы изо рта, и бросил в измельчитель, из которого Шарлин вытащила руку его матери. Когда он нажал на кнопку, кусочки белой кости и красных мышц посыпались из стока, как стружка от редиски.

Теперь он чувствовал слабость и тошноту. Возможно, это из-за потери крови, травмы от лишения части тела. Но что, если это нечто большее? Луис надеялся, что вирус Джона Доу почти весь ушел в раковину, но знал, что штамм, переносчиком которого стала мама, мог прямо сейчас циркулировать по его венам, вербуя здоровые клетки крови для развития саркофагида.

– Ну что там?

Ситуация? Чертовски мрачная. Луис пытался помочь Шарлин разобраться с телом мамы; с детства он мечтал о том, как однажды с мужественным видом будет нести гроб. Шарлин велела ему сесть, но из-за маминого веса было трудно вырвать ее руку из раковины. Луис обнял мать за талию – ее покрасневшее лицо было достаточно близко, чтобы поцеловать, – но от него было мало толку. Один дурацкий палец, и вся его рука превратилась в бесполезный кусок дерьма. Наконец Луис отступил и прислушался к влажному хрусту и жесткому скрежету тела матери, которое тащили в гараж, где ему предстояло покоиться, примерно как пакету с собачьим кормом.

Луис воткнул телефон в розетку, снова придя в ужас от проблем, связанных с отсутствием большого пальца. Шарлин сидела напротив, за столом. Что отличалось от их обычных рабочих обедов, так это ее безжалостный взгляд. У Луиса не было сил защищаться. Его нижняя губа выпятилась.

«Будь со мной поласковее, – подумал он. – Я неважно себя чувствую».

– Мы не можем уйти, – наконец объявила она.

– Роза, – запротестовал Луис.

– Я постараюсь сказать это как можно мягче, – сказала Шарлин. – Забудь о Розе. Связь снова заработает, и она позвонит. Дороги станут безопасными, она вернется домой, но мы не станем отправляться с тобой на какую-то спасательную миссию, пока ты в таком состоянии.

Он поднял забинтованную руку.

– Мы прижжем рану. Зашьем. Мы же знаем, как это делается.

– А вот это я уже не собираюсь говорить мягче. От тебя сейчас никакого толку. Ты думаешь, что сможешь перелезть через забор? Это пригород. Каждый дом огорожен забором, как в Сан-Квентине. Ты едва до раковины можешь дойти.

– Мне просто нужно немного времени, это все шок.

– Посмотрим. А пока нам нужно укрепить это место. Я услышала, как кто-то стучится в гаражную дверь. Сколько пройдет времени, прежде чем кто-нибудь из них пробьет кулаком окно? Час? Минута?

– Если мы запремся здесь… Мама…

– Что? Что с ней? Акоцелла, говори.

– Она… Если мама просто будет лежать там, она…

– Я тоже работала в морге, ты знаешь. Мы ее похороним. Я обещаю. Мы что-нибудь придумаем. Но об этом поговорим позже. Что тебе нужно сделать прямо сейчас, так это показать мне, где молоток и гвозди.

– В гараже. С ней.

– У тебя есть какие-нибудь деревяшки?

– Нет.

– Ничего страшного. Есть книжные полки. И столы. Здесь будет немного шумно.

– А шум не?..

– Привлечет их? Возможно. Вот поэтому нужно сделать это быстро, пока эти твари не поняли, в чем дело. И вот тут мне понадобится твоя помощь. Хорошо? Акоцелла, посмотри на меня. Мне нужно, чтобы ты придержал все, пока я буду работать молотком, хорошо? Кивни. Это не прозекторская № 1. Здесь не рабочие задачи. Нам нужно как можно быстрее закрыть стекло деревом, понимаешь?

Луис понял, хотя, несмотря на сильный туман в голове, не мог представить себе баррикаду, которая удержала бы саркофагидов снаружи с той же надежностью, что и их с Шарлин внутри. Он задался вопросом, не этого ли хочет его коварный динер – остаться тут с ним. Вспомнил полный желания взгляд, который она бросила на него прошлой ночью в прозекторской, и свое удовлетворение. Теперь Луис почувствовал эрекцию. Что, черт возьми, происходит? Он явно не в себе.

Шарлин Рутковски разнесла дом Акоцеллы на части – как показалось Луису, с наслаждением. Мебель валялась на боку, ножки торчали вверх, как у мертвых животных. С эффективностью скотобойни она разнесла их на куски молотком. Треск и запах опилок вызвали у Луиса такой прилив адреналина, что он легко собрал в кучу все, что Шарлин выломала из столов, полок, подставок для телевизоров, шкафов, комодов, выдвижных ящиков, изголовий кроватей, стульев и дверей каждого кухонного шкафчика, и разложил это у окон, выходящих на улицу. Сквозь тонкие занавески Розы он мог видеть приближающиеся темные силуэты.

Самым страшным было забивание гвоздей. Как только стены начали трястись, а окна дребезжать, на звук пришли саркофагиды. Руки пробили стекло в гостиной. Руки в рукавах толстовок, блузок, униформы работников забегаловок, военной формы. Соседи заходили в дом Луиса, не спрашивая разрешения. В Ла-Меса так просто не поступали. Шарлин стучала молотком слишком сильно и быстро, чтобы ее можно было поймать за руку, а Луис бил саркофагидов какой-то доской, которую держал наготове. Они продолжали сжимать пальцы, словно не чувствуя боли.

«Возможно, это хороший знак, – подумал Луис, – что моя собственная рука ужасно болит».

Никто не проник внутрь, само собой. Саркофагиды выводили личинок в мертвой плоти, и, черт возьми, в доме Акоцеллы не было ничего мертвого. Луис потер раскалывающуюся голову обеими руками, ощутив только один большой палец. Нет, тут все-таки был мертвый человек, правда? В гараже? Луис дал себе пощечину здоровой рукой и помог Шарлин прибить самые крупные детали: обеденный стол, спинку кровати. Луис представил, как у Розы отвиснет челюсть, если она когда-нибудь вернется домой.

Не прошло и часа после начала работ, как они закрыли 90 % окон на первом этаже. Перепачканные потом и покрытые розовыми царапинами, они рухнули у подножия лестницы, окунувшись в теплые лучи солнца, беспрепятственно падавшие со второго этажа. Луис закрыл глаза. Может быть, теперь, когда он отдохнет, головокружение пройдет. Любая физическая активность была вредна для руки. Когда Луис посмотрел на нее в последний раз, полотенце, черное и мокрое, отошло от кожи. Как типичный высокомерный врач, он не держал дома аптечку.

– Ну что там? – спросила Шарлин.

Луис приоткрыл воспаленный, покрытый коркой глаз. От ухмылки Шарлин пряди взмокших светлых волос упали ей на лицо. Луис взглянул на окровавленную правую руку, затем на гостиную, которая выглядела так, словно в ней побывала бригада монтажников. Минимум четыре саркофагида все еще бились в заколоченные окна, но в целом эти звуки стали тише. Возможно, Они сочли, что другие окна в других домах не так надежны.

– Выглядит не так уж плохо, – ответил Луис, – для торнадо.

– Нам нужно починить твою руку.

– Сначала душ. Пожалуйста. Дежурить будем по очереди.

– Что, если отключат воду? Нам следует экономить воду.

– Что, если мы будем так пахнуть всегда? Я не хочу так жить.

Шарлин тихо рассмеялась.

– Хорошо. Поторопись. Тебе помочь?

– Тебе бы это понравилось, не так ли?

– М-м-м, да, ничто так не возбуждает меня, как старик, плетущийся в душ.

Луис рассмеялся. Ему нужен был юмор. Перед глазами у него все плыло, горло горело. Промыть рану было разумным, пусть и запоздалым решением, и Луис надеялся, что, если смыть двухдневную корку, ему станет лучше. Он с трудом поднялся на ноги, приняв помощь Шарлин. На самом верху лестницы было витражное окно, подаренное им матерью Розы. Оно окрашивало вечерний свет в винные оттенки. Луис пошутил про себя, что мог опьянеть от этого, вот и все.

Он вздрогнул. Не задувал ли ветерок в разбитые окна на первом этаже?

Луис принял душ в ванной, где у Розы случился выкидыш. Закончив, оделся в их спальне, глядя вниз, на улицу, усеянную последствиями «выкидыша» общемировых масштабов, а затем сел на диван в гостиной, прикусив мочалку, пока Шарлин зашивала рану. Сказал Шарлин, что постоит на страже, пока она примет душ, но лег на диван и через минуту заснул.

Луис проснулся от оранжевых лучей утреннего солнца, пробивавшихся сквозь деревянные планки, а также от присутствия Шарлин. Она спала в его объятиях.

Ее волосы, мягкие, как шелк, рассыпались по его лицу. От нее пахло неописуемо сладко, такой чистотой, которую Луис никогда и не ожидал почувствовать снова, мылом Розы, шампунем Розы, но не фруктово-цветочной кожей Розы. Шарлин пахла кленовым сиропом. Луис подумал, не остатки ли это древесины, с которой она совсем недавно работала.

Одежда Розы висела на Шарлин, как медицинский халат. Луис почувствовал острую скорбь по своей жене. Роза вложила много времени и заботы в подбор этой одежды: ткань тянулась и подчеркивала изгибы, а швы были мягкими. Будто пропитанная предпочтениями Розы и ее неуверенностью в себе, одежда была важна. Когда Шарлин вытряхнула одежду из комода, чтобы взять новые доски, та превратилась в лохмотья, не более значимые, чем полотенце, которым Шарлин обмотала Луису руку.

Слушая тихое утреннее пение птиц, Луис смирился с тем, что вряд ли когда-нибудь снова увидит Розу дель Гадо Акоцелла.

Он вгляделся сквозь густые волосы Шарлин в ее спящее лицо. Без обычной яркой косметики она выглядела уязвимой. Тонкие ненакрашенные губы были поджаты, а из носовых пазух доносился свистящий храп. Земля раскололась, целые континенты провалились в океанские впадины, жизнь и смерть поменялись местами. Почти незаметная среди всех этих чудес, его жена оказалась заменена Шарлин Рутковски, не обсуждается, возврату не подлежит. Шарлин носила одежду Розы, спала на диване Розы и уже начала перестраивать дом Розы.

Шарлин была готова к этой роли, Луис не сомневался. А был ли он готов? С каждой секундой у него возникали неприятные ощущения: тупая пульсация в руке, спазмы в желудке. Голова кружилась, ему не стоило вставать в ближайшее время. Вполне возможно, что он больше никогда не встанет.

Может, это навсегда.

Шарлин проснулась, зевая и потягиваясь, такой же сонно-сексуальной, как Луис себе представлял, и устало улыбнулась ему, прижимаясь теплым лбом к его шее. Долгое время они просто дышали вместе, и ничего больше. Луис, у которого никогда в жизни не было секса на одну ночь, задумался, испаряется ли ночная страсть при свете дня.

– Завтрак? – пробормотала Шарлин.

Кухня, раковина, его мама… Луис сглотнул.

– О, точно, извини. Я схожу за кофе. Побудь здесь.

Огромная футболка Розы колыхалась на ягодицах Шарлин, когда та выходила из комнаты. Луис сел. Хоть он и был врачом, но по-прежнему упрямо верил, что может заставить себя побороть недуг. Он придвинул диван вплотную к телевизору, расшвырял деревянные обломки, нашел пульт и попытался включить. Экран был черным, сигнала не было. Луис переключал каналы: ничего, ничего. Наконец, где-то после двузначных цифр, был пойман сигнал, яркий и четкий. Симпатичный мужчина сидел, ссутулившись, за письменным столом, его глаза блестели, несмотря на усталое выражение лица.

Шарлин вплыла в комнату с двумя кружками; каким-то образом ей удалось выбрать его любимую кружку и любимую кружку Розы.

Присоединившись к нему на диване, она указала кружкой на телевизор.

– Что у нас тут?

Луис указал на логотип WWN.

– О, это хороший знак. – Напускной энтузиазм ради блага больного.

Шарлин держала кружку за ручку, а Роза всегда держала ее двумя руками. Небольшая разница, но достаточно небольших различий, чтобы внести существенные изменения. Опустившись на диван, Луис притворился, что смотрит WWN, чувствуя себя все хуже.

Было много веских причин хранить молчание, но Шарлин, верная своей натуре, была в ярости от всего, что вещал ведущий Чак Корсо. Из-за сильной головной боли Луис услышал только половину ее слов.

– Какого черта они посылают патологоанатомов? Там нет никаких тел, которые можно было бы разобрать! Трупы возвращаются к жизни, придурки!

– Это не «массовый психоз, вызванный вирусом». Центр контроля заболеваний может поцеловать меня в задницу!

– Слушай, говнюк, если бы ты сутками не проматывал трагедии внизу экрана, возможно, мы бы распознали эту проблему быстрее, врубаешься?

– Вознесение. Это вознесение. Конечно. Ага. Идиоты. Прямо-таки божественное дерьмо.

– Грязная бомба? Грязная бомба? Этот парень не узнал бы правды, даже если бы она откусила ему палец! О, прости, Акоцелла.

Луис улыбнулся, но не смог выдавить из себя ожидаемое «м-м-м-м-м». Он терял сознание. Его термин «саркофагиды» был заменен на «упыри» с легкой руки ведущего WWN – вот все, что он мог сейчас осознать. Пришли глюки. По потолку в замедленном темпе летали синие птицы. Из ковра росла сочная, мягкая трава. Все было хорошо. Луис закрывал воспаленные, ноющие глаза и кутался в одеяло, укрывая замерзающее тело. Он делал это, понимая, что на самом деле может полюбить Шарлин Рутковски. Он уже немного любил ее за то, что она куда сильнее многих сопротивлялась жестокому миру.

«Ну что там?»

Вопрос не шел у Луиса из головы. Жить с Шарлин – это одно. А вот умереть с ней – совсем другое.