Первые несколько часов после того, как они расстались с Конаном (и Касимом), Грир была хорошей, приличной девушкой, ехала на велосипеде из города по залатанной гудроном, изрытой выбоинами двухполосной дороге, то и дело путаясь в спортивной сумке, висевшей у нее за спиной. Но цивилизованный путь был хреновой идеей. Второстепенные магистрали были перекрыты из-за столкновений автомобилей, которые Грир объезжала, перелетая на велике Фади Лоло через канавы, а в другом месте поперек дороги упал телефонный столб. Ей пришлось перетаскивать велосипед через это препятствие.

Грир уже два часа крутила педали на юг, когда наткнулась на подростков-тройняшек, двигавшихся по двухполосной дороге. Даже с расстоянии сорока сантиметров она видела Их белые глаза. Подростки выглядели голодными, размахивали руками с необычным рвением, и, чтобы не рисковать, Грир съехала с асфальта и проехала сквозь хрустящие на солнце посевы. Однако езда на велосипеде по траве была для нее тяжелым испытанием, и Грир так сильно снизила скорость, что одна из тройняшек сунула палец в спицы заднего колеса, и он отвалился.

Сам этот сраный мир говорил ее глупой заднице держаться подальше от шоссе, где все белоглазые твари в мире могли ее заметить. Грир выбирала проселочные дороги, узкие полоски асфальта, а то и грязи, хотя ездить на велосипеде там было сложнее. И ей все нравилось – пока мужчина на крыше сарая не начал палить в нее из ружья. Велосипед занесло, и она начала орать, что живая. Парень продолжил стрелять. Грир развернулась и стала крутить педали так, как никогда раньше. Она громко кричала, понимая, что темнокожая и, что бы мужчина ни охранял, он видит угрозу.

После такого – к черту дороги. Грир пошла пешком, катя велосипед рядом. Это замедлило ее, но зато дало возможность более внимательно осмотреть окрестности. Ей нужно было поесть, и осторожный осмотр фермерского дома позволил убедиться, что хозяева отсутствуют. Она вкатила велосипед прямо на кухню и нагрузила на него столько пакетов с едой и емкостей с водой, сколько смогла. Велик превратился во вьючное животное.

Собирая вещи, Грир включила телевизор и целый час смотрела единственный действующий канал – WWN. Судя по любительским видеороликам, дерьмово дела обстояли повсюду. Люди выбирались из руин, разрушенных циклоном, в Шемроке, штат Оклахома, и выглядело все так, словно им чудом удалось выжить, пока не напали Они. Видеоролики на YouTube с хэштегом #DroneTheDead, в которых любители запускают дроны над толпами белоглазых, а также кадры, на которых Их лица режут лезвия дронов, – это забавно, не так ли? Трагикомический абсурд творился в Диснейленде, когда принцессы Ариэль, Белль, Жасмин и Мулан набросились на детей, впиваясь в них зубами.

Грир взяла спальный мешок, вышла из дома, пару часов шла подальше, а затем устроилась на ночлег в лесу. Она ночевала в лесу и следующую ночь, и дальше тоже. Тяжелые выдались ночи: Касим слышался Грир в каждом треске сломанной ветки. Виделось, что кишки вываливаются у него из живота и он жаждет ее больше, чем когда-либо. Сегодня Грир проснулась с лицом, замерзшим от пролитых слез, отяжелевшим от утренней росы, пахнущим древесной корой. И не поверила своим ушам: блям-блям-блям-блям.

Звучало так, будто дождь падает на сайдинг. Но его и близко рядом не было, а последние три дня и ночи были ясными и холодными.

Грир с промокшими насквозь носками и джинсами катила велосипед по заросшей сорняками земле и перебирала версии. Это был «блям», с каким разворачивают проволочное ограждение, чтобы удержать таких, как она, за пределами безопасной зоны. Это был «блям», с которым кто-то заряжает арбалет, которым можно убить ее хоть за полтора километра. Это был «блям» белоглазых, отрывающих плоть от кости. Как раз перед тем, как Грир увидела источник звука, к «бляму» присоединился долгий, низкий вой, который она сначала приняла за скрип ржавого забора. Оказалось, это был голос.

Впереди был самый запущенный перекресток, какой Грир видела в своей жизни, – две извилистые грунтовые дороги, пригодные только для фермерских тракторов. Глубокие лужи грязи и разросшиеся сорняки свидетельствовали о том, что им давным-давно никто не пользовался, кроме человека, который сидел на одной из дорог и наигрывал одинокую мелодию на гитаре цвета слоновой кости. Поверх черной футболки на нем была черная кожаная куртка, на шее повязан шарф с выцветшим рисунком американского флага. Под черными джинсами пыльный черный ботинок отбивал ритм в грязи. Длинные пальцы перебирали струны гитары с дразнящей медлительностью, каждый «блям» едва попадал в такт. Лицо музыканта было скрыто черной фетровой шляпой, и он раскачивался в такт своей песне.

Здесь, на этом пустыре, не было ничего, что могло бы отражать эхо, а влажная земля поглощала все отзвуки, придавая пению мужчины сходство с птичьим щебетанием. Музыка завораживала. Должно быть, это было видение, мираж, но Грир не чувствовала страха. У мужчины не было ничего похожего на оружие, разве что потрепанный футляр для гитары, на котором он сидел, и гитара, о которой он явно слишком заботился, чтобы рисковать ее повредить.

Грир остановилась в полутора метрах от него, и мужчина приподнял свою широкополую шляпу, кинув на нее взгляд из-под полей. Грир поняла, что он уже давно слышал, как она приближается, но решил не сразу показаться ей. Возможно, чтобы не напугать. Это требовало мужества, подумала Грир. Это ему стоило бояться ее.

Грир ожидала, что мужчина будет темнокожим – она видела его проворные коричневые пальцы, – но никак не ожидала, что ему на вид меньше двадцати пяти и что он самый горячий парень, которого она когда-либо видела. Он удивленно изогнул брови над маленькими глазами, моргнул покрасневшими веками и скривил губы в застенчивой усмешке под короткой, редкой бородкой. Хотя парень перестал петь, он продолжал играть, сильно натягивая струны, позволяя им резинками щелкать по гитаре. Кадык заходил на тощей шее, когда парень сымпровизировал: «Хмм-ммм-ммм-ммм».

После трех дней выживания в одиночку Грир привыкла к учащенному пульсу и приливам адреналина; она уже и забыла, что эти же факторы могут вызвать румянец. Грир вспомнила, что у нее есть двухколесный транспорт, нагруженный пакетами с едой и водой.

– Хочешь пить? – Ее голос был отчетливо немузыкальным.

Парень перестал напевать, но продолжил играть.

– Наоборот, нужно отлить.

«Мило», – насмешливо подумала Грир.

– Что насчет еды? – спросила она. – Ты голоден?

Парень подмигнул ей.

– В одном из этих пакетов жареная индейка?

Грир заглянула в ближайший пакет.

– Арахис.

Он скользнул пальцами по шее и пропел что-то вроде:

– Арахис… В моих мыслях арахис… Мм-мм, мама, прошу, не губи… Дай мне весь арахис, что сможешь найти.

Прошло так много времени с тех пор, как Грир улыбалась, что у нее на щеках словно треснула корка. Кем бы ни был этот парень, он обладал обаянием, которое редко встретишь на северо-западе Миссури. Она достала банку с арахисом и кинула ему. Как говаривал папа, немного «закрутила» ее, но левая рука парня соскользнула с грифа гитары и схватила банку, прижав к пиджаку, а пальцы правой руки продолжали перебирать струны: блям-блям-блям. Он ухмыльнулся над пластиковой крышкой банки и, продолжая пощипывать струны пальцами правой руки, подбородком скинул крышку.

Он засы́пал в рот чуть ли не полбанки.

– Ты ешь как собака, – сказала Грир.

– Гав, – прочавкал он, продолжая жевать.

– Ты живешь тут? – Грир огляделась.

Парень сглотнул, поморщился, вытащил из-за гитарного чехла банку из-под супа и отпил из нее. Жидкость – судя по цвету, дождевая вода – потекла по шее и оставила на рубашке темные пятна. Он поперхнулся, закашлялся и вытер губы. Правая рука, словно одержимая каким-то отдельным духом, продолжала пощипывать струны. Парень одарил Грир дразнящей полуулыбкой.

– Ага, это моя будка.

Грир вцепилась в руль.

– Я не обязана делиться, знаешь ли.

Парень провел пальцем по ладам, извлекая замирающую, исполненную сожаления ноту: «бля-а-а-ам».

– Нет, я тут не живу. Просто бродил вокруг и, знаешь, почувствовал что-то фаустовское. Я готов заключить сделку, как Роберт Джонсон.

– Я не знаю, кто это.

Он приподнял бровь и провел рукой по грифу гитары, извлекая из нее несколько нот, которые, по-видимому, должны были быть ей знакомы. Она пожала плечами. Парень облизнул губы, пробуждая в Грир плотское желание, и спросил:

– Что ты здесь делаешь?

Она снова пожала плечами.

– Я убежала.

– Из Кей-Си?

Она помотала головой.

– В другую сторону.

– От чего ты бежишь?

От ободранного черепа Фредди Моргана, от забытой печали Конана Моргана.

– Городок под названием Балк, – сказала она. – Примерно в шестидесяти километрах к северу.

– И мы встретились здесь, на Перекрестке дьявола? Это похоже на столкновение двух машин в пустыне. – Он присвистнул. – У тебя есть имя?

– А у тебя?

Парень щелчком пальца приподнял поля своей фетровой шляпы.

– Мистер Арахис.

Грир нахмурилась. Он рассмеялся и протянул ей банку обратно. Она прикинула, как делает любая девушка, прежде чем приблизиться к мужчине на расстояние вытянутой руки, и решила рискнуть. Подошла и выхватила банку, но не раньше, чем почувствовала его запах. И сморщила нос, прежде чем успела подумать о вежливости. От парня несло пивом. Жидкость в банке из-под супа была не водой, и чехол от гитары, на котором он сидел, тоже пустым не был.

– Ты пьян, – обвиняюще бросила она.

– О да. Я работаю над этим.

– Ты знаешь, как это глупо? Когда вокруг такие твари? И еще орешь песни?

– Ору. Черт. Давненько я не получал плохой отзыв.

– Да, я понимаю. Ты играешь на гитаре. Видимо, это значит, что ты можешь быть пьяным и счастливым, в то время как остальные едва сводят концы с концами.

– Вот почему я выбрал это место. – Он обвел руками поля вокруг, и пауза в музыке словно стала вздохом этого одинокого мира. – Я решил, что лучшее место, где можно спрятаться, – у всех на виду. Ты уже сказала, как тебя зовут?

– Грир. А кто ты?

– Доброе утро, Грир. Я КК.

– КК? Как ККК?

– Совершенно верно. Я на две трети принадлежу к ККК. Теперь, когда ты знаешь страшную правду, я должен сообщить, что у меня есть очень-очень веская причина для того, чтобы напиться. Когда расскажу, ты скажешь себе: «Мисс Грир, КК заслужил свое пиво, и с этого момента я буду относиться к нему намного дружелюбнее».

– Сомневаюсь.

Он нажал на лад и придал сцене настроение мотивом фламенко.

– Вроде день прошел или чуть больше с тех пор, как началась вся эта заварушка, и где же в итоге оказался этот парень? На пивоварне «Уотерфолл» в Уэст-Боттомсе. Возможно, ты поддашься соблазну подумать, что я пришел туда специально, чтобы выпить. Прощаю тебя за эти мысли, мисс Грир, но это неверно. Я только что потерял Талла, черт возьми. – Он сильно дернул струны гитары, зазвучал печальный блюз. Грир, возможно, рассмеялась бы, если бы глаза парня не потускнели от боли. – Честно говоря, я даже не знал, что это пивоварня. Там, в переулке, была дверь, куда они, видимо, загружали бочки, и тут – раз! – мистер Король-Мьюз оказался в окружении огромных бочек с пивом.

– Король-Мьюз? Это твое настоящее имя?

Мьюз уже затерялся в своем мире, рассказывая историю по правилам грустной песни.

– Пиво никогда не было моим коньком, понимаешь? Бурбон – вот это дело, я даже не особо привередлив. Проводишь ночи, распевая песни за ужином, голос срывается, и немного виски помогает. Итак, я подвинул несколько коробок к двери, начал искать бутылку – даже не вздумай косо смотреть – и услышал тихий звук, неприятный звук. А в звуках уж Кинг-Конг понимает.

– Кинг-Конг? Сколько у тебя имен?

– Ты когда-нибудь пинала машину, чтобы оставить вмятину? Тебе знаком этот металлический треск? Это был такой звук: один негромкий удар, потом два, потом три. Так вот, Талл был любителем пива. Мы проехали вместе пятнадцать миллионов километров, и, клянусь, восемь миллионов из них он только о солодовом экстракте и привкусе и болтал. Я обычно говорил: «Эй, чел, нам нужен один из тех лимузинов, где я смогу заткнуть тебя перегородкой». В любом случае кое-что о ферментации я узнал. Ты знаешь о ферментации, мисс Грир?

– Нет. Но у меня хотя бы только одно имя.

– Талл говорил о варке пива так, словно это производство тротила. Когда занимаешься ферментацией, ты должен выдерживать высокую температуру. Температура повышается, давление повышается. На этой пивоварне было несколько сотен чанов, за которыми никто не следил в течение нескольких дней. Я только нашел свой бурбон, как и предполагал, и вдруг… – Парень сильно хлопнул по корпусу гитары. – Бум!

Грир достала пластиковую двухлитровую бутылку, наполненную водой, и сделала большой глоток. Это было обычное действие, которое заставило ее заметить, насколько комфортно она себя сейчас чувствует. Грир могла представить себе этого парня на сцене, рассказывающего истории из жизни в перерывах между песнями, отвлекающего ее от всего того дерьма, которое не давало ей покоя. Грир стало грустно, что она, возможно, никогда с таким не столкнется: клубы, выпивка, все эти взрослые штучки, которые так забавно выглядят по телевизору. Тем приятнее было, что сейчас она все-таки могла глотнуть этого чувства, которое было лучше воды.

– Оно пробило крышу. Слышишь, что я говорю? Пиво проделало дыру в крыше. – Мьюз хихикнул. – Сейчас это звучит забавно, но позволь сказать: тогда это было и близко не так смешно. Это было похоже на взрыв бомбы. Не успел я даже спрятаться, как взорвался второй чан, то же самое, свист, дыра в крыше, и все здание начало рушиться, понимаешь? Дерево, черепица, металл, стекло, а затем кирпичные стены начали складываться внутрь. Ты знаешь, что Канзас-Сити называют городом фонтанов? Это правда. Только на этот раз были фонтаны пива, черт, оно брызгало повсюду, как из брандспойта. Это был пивоапокалипсис. Просто хочу сказать, что я насквозь пропитался пивом. Вот почему от меня так вкусно пахнет.

– А еще ты пьян.

– Да, но это потому, что перед тем, как сбежать, я положил в чехол для гитары парочку бутылок бурбона. Возможно, этого запаса мне ненадолго хватит.

– Не такими темпами.

Мьюз рассмеялся.

– Верно, верно. Может быть, я буду толкать велосипед, а ты понесешь чехол.

– Черт, – сказала Грир. – Тогда я тоже начну пить.

Она улыбнулась, сперва сдержанно, потом повеселее, и Мьюз улыбнулся в ответ, по-крокодильи радостно. Грир снова почувствовала потрясение – не только от неуместного желания, но и от ощущения, что на нее свалилась огромная удача. Если, как Мьюз сказал, она будет нести его чехол, а он будет толкать ее велосипед, они станут командой. Фредди Морган говорил до заключения Вены, что два человека вместе не в два раза сильнее, чем один, а в двести раз. Король-Мьюз, или Кинг-Конг, или КК, как бы его ни звали, может, и был пьян, но рядом с ним волоски на шее и руках не вставали дыбом от опасности.

В чувстве благодарности была какая-то уязвимость. Грир отвела взгляд и посмотрела на велик. Поразмыслив, сняла с крючка спортивную сумку, села и расстегнула молнию.

Мьюз потряс гитарой, чтобы сделать последнюю ноту неровной.

– А тебе можно пить, мисс Грир?

Она вытащила мачете.

Мьюз поднял руки.

– Виноват. Пей что хочешь.

Она закатила глаза и положила мачете на траву.

– Расслабься. Просто всегда надо быть начеку.

Он посмотрел на нее ясным взглядом, затем положил гитару на землю тем же движением, что она – оружие. Потер озябшие руки и подышал на них.

– По правде говоря, никому из нас не стоит пить ни капли, – сказал он. – Когда наступают тяжелые времена, правильный напиток ценится дороже золота.

– Это тебе Талл сказал?

Ухмылка Мьюза больше походила на любезность.

– Коньком Талла было крафтовое пиво. А мой конек – американская история. Я мог бы написать об этом пару пластинок. Кофе и алкоголь, крошка. Люди душу за это продадут. Некоторые говорят, что Гражданскую войну выиграл кофе. Повстанцы пили холодное коричневое пойло из желудей и коры, в то время как северяне поглощали из больших горячих чашек напиток «Доброе утро, Америка». Если правильно разыграем наши карты с этим бурбоном, мы с тобой можем стать лордом и леди Обамой.

– А кто будет сидеть за большим столом?

Грир флиртовала. Она не могла в это поверить. Ее семья погибла из-за саморазрушительной мести, смертельного вируса и тюрьмы, и Грир не слишком верила, что ей удастся пережить надвигающуюся зиму. И все же из горла рвался тот же жесткий, дразнящий голос, что и в школе, на вечеринках у костра, с Касимом. Казалось чудом, что этот дух в ней выжил.

– Овальный кабинет в твоем распоряжении. – Мьюз потер лицо, огляделся и вздохнул. – Миссури. Вот обязательно должен был случиться конец света именно тогда, когда я выступал в этом гребаном Миссури. К слову о Гражданской войне, да.

– Могло быть и хуже. Миссури был на стороне Севера, верно?

– Так тебе говорили твои учителя?

– Не вини меня, раз моя школа была дерьмом.

– В твоем прекрасном родном штате Миссури солдаты Союза, конечно, были, но в нем также было полно конфедератов. Это был рабовладельческий штат, окей? Миссури был и остается средоточием всего этого американского кошмара. В Канзас-Сити, родная моя, я видел, как черные убивали черных и белые убивали белых. Брат на брата, сестра на сестру. Если это не вторая Гражданская война, то я не знаю, что это такое. Что ты видела в Саке?

– Сак?

– Твой город. Сак?

– Балк, – фыркнула она. – Та же херня. Никто даже не пытался разобраться с белоглазыми. Слишком увлеклись, обвиняя друг друга в конце света.

– Белоглазые. Так Их в Балке называют?

– Есть название получше?

– Люди в новостях называли Их упырями.

Это была самая обнадеживающая новость, которую Грир когда-либо слышала. Где-то все еще показывали новости. Где-то умные люди все еще давали имена катастрофам, и Грир вытянула руки над головой, наслаждаясь тем, как расслабляются мышцы, напряженные после сна на лесной подстилке. Когда толстовка задралась и обнажила ее живот, она знала, что Мьюз это заметит, и ей это тоже нравилось. Опустив руки, Грир легла на траву. Ее правая рука коснулась одной из велосипедных сумок с припасами, и Грир поняла, что проголодалась.

Мьюз подошел к ней, как она и ожидала. Свет, который теперь был бледно-желтым, стал серым в его тени. Казалось, ему было так же комфортно опускаться на землю рядом с девушкой, как и играть на гитаре цвета слоновой кости. Он лежал рядом, подложив локоть Грир под шею, и на его лбу появились морщинки.

– Я быстро трезвею, – сказал он. – Но, если честно, я, наверное, все еще пьян.

– Я тоже хочу напиться, – сказала Грир, берясь за молнию его куртки и притягивая Мьюза к себе, давая черной коже, черным ботинкам, черным джинсам, черной рубашке и черной бороде стать всем ее миром.