Шарлин Рутковски сотни раз представляла себе дом Луиса и Розы Акоцелла. Симпатичный дом в швейцарском колониальном стиле с остроконечной крышей, Луис в соломенной шляпе возит на тачке овощи с огорода, а Роза машет из-за застекленных дверей. Или высокий французский особняк, Роза пьет лимонад на кованом балконе, а Луис выходит из ворот. Даже модернистский кошмар, острые углы и произвольно расположенные окна, а Луис и Роза в изысканном черном, хладнокровно игнорирующие друг друга, сидят по краям монастырского стола. Все дома, в которые она, Шарлин из Паркчестера, не заслуживала доступа.

В тупичке она обнаружила двухэтажный дом в бордово-кремовых тонах со слегка увядшими кустами на участке с красноватой потрескавшейся землей. Из дома открывался потрясающий вид на долину и далекие холмы, прекрасные в рассветных лучах. Шарлин могла поклясться, что воздух здесь разреженнее. Прислонилась к переполненным городским мусорным бакам в конце Акоцелла-драйв, вдыхая затхлый воздух. Хоть во всем этом и обвиняли латиноамериканских сборщиков мусора, вряд ли можно было бы винить их за то, что в таких обстоятельствах они прекратили уборку.

Шарлин за полквартала слышала, как Акоцелла подбегает к ней. Ей следовало держаться к нему поближе: саркофагиды устраивали вакханалии не только в домах. С другой стороны, расстояние, на котором он находился, давало Шарлин шанс отделаться от него. «Я могу бросить этого придурка, когда он начнет выглядеть хреново, – подумала она. – Единственная причина, по которой я остаюсь, – где бы был этот парень, если бы у него не было человека, способного надрать задницу обидчикам?»

Она обманывала себя. Шарлин нравился этот человек, и она позволяла все дальше увлекать себя, даже зная, что ее вовсе не увлекают.

Луис подошел к ней, хватая ртом воздух.

– Свет… выключен.

Это был действительно плохой знак, и Шарлин боролась с желанием сказать: «Да, точно, дома никого нет, давай убежим отсюда вместе». Но мокрое от пота лицо Луиса стало коралловым в лучах восходящего солнца, искаженное таким ужасом, какого не было даже во время эпизода с Джоном Доу.

– Может, она поступила по-умному, – прошептала Шарлин. – Спряталась, затихарилась.

– Это не про Розу. Она точно не тихоня.

– Солнце только встает, может, она еще спит.

– Она оставила миллион сообщений. Роза не уснет, пока я не свяжусь с ней.

– Ну тогда, черт возьми, Акоцелла, мы будем болтать об этом всю ночь или все-таки зайдем внутрь?

Луис бросил на Шарлин такой же беспомощный взгляд, какой она видела у других мужчин, едва не шагнувших через край. Они ограбили магазин на углу, и их узнали. Они задолжали денег парню, у которого есть друзья с битами. Луис был выше этого, но Шарлин испытывала то же неприятное чувство: ее снова низвели до статуса второстепенного персонажа. Образование, работа – сильно они ей помогли? Познакомьтесь с Шарлин Рутковски, которая прячется за мусорными баками и помогает любви всей своей жизни спасти жену.

Луис вытащил из кармана револьвер тридцать восьмого калибра, словно это был спящий скорпион. Сердце Шарлин бешено заколотилось, когда она вспомнила, как череп Джона Доу разлетелся по полу морга. Луис, вероятно, думал о худшем. Шарлин огляделась. Соседский гараж был открыт, и она увидела внутри сумку для гольфа. Она метнулась туда и выхватила клюшку. Шарлин ни хрена не смыслила в гольфе, но клюшка была хорошей, тяжелой. Шарлин вернулась к Луису, вцепившись в нее обеими руками.

– Позволь мне идти первой, хорошо? – прошептала она.

Луис протянул Шарлин свой брелок с ключом от входной двери. Она взяла его и уже было пошла, но затем остановилась на дорожке.

– Только не стреляй мне в спину, ладно?

– Что?

– Похоже, ты не очень ладишь с этим револьвером, я об этом.

– Ты идти собираешься?

Шарлин перевела дыхание и заглянула в окошко на входной двери. Гостиная, стол с зарядными устройствами. Диван цвета фламинго и лампы с кисточками, ряд фото в рамках, одна из которых перекошена на десяток сантиметров. Значило ли это, что Розу разорвали в клочья бессмертные вторженцы? Или всего лишь крепежный крючок слегка откручен? Разница между тотальным общественным переворотом и мелкими неприятностями была тончайшей, как паутинка.

Засов, открываясь, хрустнул как кость. Шарлин пришлось приоткрыть рот, чтобы не прикусить губу. Дверь с чавкающим звуком открылась сама по себе – приглашение в дом Акоцеллы, которое она вряд ли получила бы в иной ситуации. Шарлин сунула ключи в карман джинсов и вошла. По-утиному заскрипели деревянные полы, она скорчила гримасу, бросила взгляд на Луиса и тут же увидела, как он двумя дрожащими руками держит револьвер, направив ствол ей прямо в затылок. Идеально. Просто идеально.

Покосившаяся фотография была не странностью, а предвестником. На кухне царил беспорядок. Кулинарные книги были разбросаны по столу и плите. Банка из-под кофе была разбита вдребезги, зерна рассыпались по всему полу. Настенные часы лежали на полу, их батарейки сели, зафиксировав с точностью до секунды время разгрома в комнате.

Женщина, застрявшая рукой в раковине, скользила ногами по лужам крови и причмокивала губами в поисках еды, кроме кофейных зерен.

Это была не Роза, Шарлин сразу это поняла. Эта дама была старой, ее глаза были скрыты под морщинистыми веками, из-под черной повязки виднелись седые пряди. Она посмотрела на Шарлин. Ее глаза были белыми, как клей. Шарлин предположила, что до того, как женщина превратилась в упыря, у нее была катаракта. Женщина раздвинула губы, показав редкие зубы и липкий красный язык.

Шарлин выставила клюшку для гольфа, чтобы Акоцелла не входил.

– Луис, нет, не надо…

Но это был его дом, где он жил со своей женой. Слова Шарлин не значили ничего. Луис отбросил клюшку в сторону и ввалился в комнату, прямо в кровь. Ствол был наготове, но Луис спрятал его за спину, как будто его поймали с запрещенным печеньем.

– Мама! – воскликнул он. – Мама, что ты здесь делаешь?

Чуйка Шарлин практически заорала. Единственной, кому она пыталась дозвониться с тех пор, как покинула морг, была ее мать, и в трубке звучал этот вечный долгий гудок. Мэй Рутковски ни на йоту не обладала инстинктом самосохранения своей дочери, но, с другой стороны, три десятилетия, проведенные в одной квартире, превратили это место в бункер, и Шарлин жалела, что она сейчас не там. Она расправится с любым упырем, который к ним приблизится, и Мэй, возможно, наконец-то оценит ее по достоинству.

Луис направился к раковине, его голос сорвался на визг.

– Ты же должна быть в Ла-Пасе! Я ехал туда сегодня утром! О чем ты думала?

О чем думала мама Акоцеллы, больше не имело значения, если она вообще думала. Важно было то, что Луис Акоцелла, достаточно умный, чтобы подумать о сукцинилхолине и полицейском револьвере, сейчас, по-видимому, думать перестал совсем, превратившись в ребенка своей матери, и все его мысли были только о ней.

Он наклонился над раковиной, чтобы посмотреть, как именно там застряла рука его матери, и тут рот мамы широко открылся, и она потянулась к ноге сына. Зеленая желчь потекла по ее языку. Шарлин сглотнула комок в горле от мерзкого зрелища.

Мятный напиток Мэй Рутковски. Сладкое мятное пойло, жесткая волосатая плоть – и то и другое было отвратительным лакомством для отвратительных стариков, которым этот мир больше не принадлежал. Теперь он принадлежал Шарлин. Она заслужила это за то, что попадала в переделки, за то, что выжила, за синяки, которые получила, за книги, которые изучала, за все хорошее, включая Луиса, который никогда не будет с ней. Но она смирилась.

По порыву ветра Шарлин поняла, что взмахнула клюшкой.

Деревянный набалдашник ударил маму по запястью, с хрустом оторвав ее руку от ноги Луиса. Луис резко обернулся, на его лице застыло детское выражение.

– Шарлин!

– Она пытается укусить тебя, Акоцелла! Она еще один Джон Доу!

– Ее рука застряла в сливе!

– Вероятно, это сделала Роза, пытаясь остановить ее!

– Нет, они ладили, они были друзьями…

– Луис, очнись! Это не твоя!..

Судмедэксперт и его динер знали хруст раздробленного запястья, но еще лучше знали, как щелкает сломанная кость – обычно благодаря Шарлин и двуручным ножницам для разрезания ребер. По всем правилам, сломанной костью должна была стать локтевая кость мамы Акоцеллы, застрявшая в раковине, но это было не так. Луис и Шарлин посмотрели вниз и поняли, что, пока они препирались, мама выпрямилась и впилась зубами в большой палец правой руки сына.

– Мама? – шепотом спросил Луис.

Повинуясь какому-то забытому инстинкту, ее белые глаза закатились кверху.

Казалось, все встало на свои места для Луиса Акоцеллы. Шарлин видела, как в нем произошла перемена. Одним движением он всем весом отклонился назад, одновременно выбросив вперед ногу, и мамин рот, где не хватало зубов, отпустил его руку. Луис отскочил к столу, рывком выдвинул ящик и вытащил оттуда большой блестящий мясницкий нож. И рухнул на пол.

Ничто из увиденных ужасов не могло сравниться с тем, что Луис Акоцелла протягивал ей нож.

– Отрежь мне большой палец, – сказал он.

Шарлин вытаращила глаза.

– Сейчас же! Отрежь его!

– Луис? – Она перешла на писк.

– Если это передается через кровь, мне крышка! Возьми нож! Это приказ!

– Мы не на работе. Ты не можешь меня заставить… Сделай это сам, если ты такой…

– Я не могу сделать это левой рукой! Шарлин, пожалуйста! Сейчас, пожалуйста, прямо сейчас, черт возьми!

Эту задачу она выполняла сотни раз, хотя и всегда на мертвых. И все же Шарлин учили подчиняться руководству, особенно Луису. Она услышала, как клюшка для гольфа упала на пол, увидела, как побелели костяшки пальцев на рукоятке ножа, почувствовала твердую плитку под коленями. Рука Луиса лежала на сером кафеле, дистальный межфаланговый сустав большого пальца был в крови. Луис никогда больше не сможет провести вскрытие, снова напечатать отчет. Он уверен, что этого хочет? Они даже не знают, действительно ли…

– Давай, давай, давай, давай!

Шарлин ударила. Стальное лезвие стукнулось о каменную плитку, жесткую разделочную доску, и нож выпал из ее рук. Словно несколько кадров, вырезанных из диафильма: только что большой палец Луиса был на месте, а вот уже отвалился. Не идеальный срез, но и инструмент не скальпель. Также был отрезан кусок сгибательной мышцы, размером с кусок суши, и мозг Шарлин вспомнил анатомию, вспомнил, во что обойдется Луису этот лишний сантиметр плоти. Цепная реакция затронет первый запястно-пястный сустав, поясничный отдел позвоночника, мышечный и ладонный апоневроз, межсухожильное соединение. Какие там хирургические инструменты, сможет ли он держать миску с хлопьями? У него будет копыто вместо ладони.

Занятия по оказанию первой помощи советовали Шарлин положить большой палец в пакет со льдом и надеяться, что его можно будет пришить, но Луис отбросил палец ногой. Шарлин смотрела, как тот катится к ноге мамы Акоцеллы, а потом отвела взгляд, когда мама взяла палец и поднесла к губам. Луис поднялся на ноги, его лицо было желтым и мокрым, но он был в достаточно хорошем состоянии, чтобы прижать кровоточащую руку к груди.

– Полотенце, – простонал он, кивая на выдвижной ящик.

Шарлин вскочила, распахнула ящик и обнаружила стопку мягких, чистых фамильных кухонных полотенец с ручной вышивкой, сделанной кем-то заботливым. Желтые, розовые и голубые цветы стали красными, когда Шарлин обернула полотенце вокруг руки Луиса. Она распахнула дверцу морозильника.

– Роза, – простонал Луис.

– Нам нужно приложить к руке лед.

– Роза, – снова простонал он и заковылял прочь.

Шарлин захлопнула морозильник и бросилась вдогонку, как мать за ребенком, но, как только заметила признаки, поняла, что они слишком очевидны, чтобы их игнорировать. Пятна крови на кухонном полу продолжали растекаться по маленькой столовой, по коридору, достаточно широкому, чтобы в нем поместился стол с кактусами в горшках, и под закрытой дверью. Луис прислонился к стене, слишком слабый, чтобы открыть ее.

– Открой, – выдохнул он.

– Дай мне клюшку для гольфа.

– Открой.

Шарлин выругалась, придала своему лицу мужественное выражение и взялась за ручку. Был ли внутри упырь, ожидающий в засаде? Или испуганная женщина, которая криком прикажет грабительнице убираться? Либо плохо, либо очень плохо. Она толкнула дверь.

Вот она, спальня Акоцеллы. Секс – это ерунда, спальня – сердце любого дома, которое бьется сильнее с каждой ночью. Два человека достигают максимальной уязвимости и надеются, что не будут вести себя как животные. Шарлин почувствовала причудливый аромат кожи, волос и дыхания пары, два человека не могли бы слиться воедино более полно, даже если бы один съел другого. Шарлин почувствовала, как у нее разыгрался особый аппетит. Она жаждала этой близости.

Здесь не было никакой Розы. Красные брызги усеяли пурпурно-синий ковер и стеганое одеяло цвета морской волны. Но на подоконнике широко открытого окна были видны кровавые отпечатки пальцев.

– Не артериальная, – пробормотал Луис. – Даже не свернулась.

Шарлин наклонилась, чтобы рассмотреть получше. Пятна крови не были их специальностью, а поверхность ткани не способствовала анализу, но даже в состоянии шока Луис Акоцелла был проницателен. Это были не восковые узоры, как у пассивных капель, и не капли дождя на паутине, как при кровавом кашле, у этих пятен был вид Солнечной системы: они стекли с конечностей и были размазаны руками. Шарлин выглянула в окно.

– Я прав? – требовательно спросил Луис.

Последовательность событий казалась очевидной: Роза дель Гадо Акоцелла, более изобретательная, чем ее рисовал муж, вывела из строя свекровь с помощью измельчителя в раковине, а затем – вероятно, по уважительной причине – выпрыгнула из окна спальни. Не было никаких веских доказательств, что сама Роза пострадала – по крайней мере, не в помещении. В шести метрах, в лишенной травы кирпично-оранжевой грязи виднелась неглубокая яма, вырытая, по-видимому, в результате борьбы. Земля была пропитана красным. Там след обрывался.

– Я прав? – повторил Луис. – Она в безопасности?

– Думаю, да, – солгала Шарлин. – Она ушла.

Луис наконец упал без сил. Добрых двадцать минут спустя, после того, как Шарлин заперла все окна в доме, загородила все двери мебелью и испортила второе вышитое полотенце, перевязывая рану, она подняла с кухонного пола клюшку для гольфа. Луис попытался слабо запротестовать. С того места, где он сидел, сгорбившись, за обеденным столом, ему открывался полный обзор кухни, и, хотя его лицо и губы были бледными, глаза оставались такими же темно-карими, как и всегда.

– Ты не обязана, – умолял он.

– Ты же знаешь, что обязана, – ответила она.

– О чем мы говорили в морге? Рентген-лучи? Излучение от мобильников? Мы могли бы выбросить наши телефоны и зарядные устройства. Может, она изменится обратно. Мы могли бы попробовать.

– Это мы должны измениться.

– Может, хотя бы… – Он подавил всхлип. – Револьвер же сработает быстрее?

– Слишком громко, – сказала Шарлин и замахнулась клюшкой. – Отвернись.

Потребовалось много ударов, может быть, пара десятков, чтобы убить маму Луиса Акоцеллы. Череп пожилой женщины издавал хлюпающие звуки, но куда отчетливее были тяжелое дыхание Шарлин и рыдания Луиса. Шарлин напрягла мышцы, замахнулась, ударила, поймала отдачу – и позволила себе ухнуть в темные уголки сознания.

«Это больше не твой сын, – думала она, замахиваясь вновь и вновь, – теперь он мой, весь мой».