В день, когда мертвые начали восставать, Энни Теллер сбежала из вашингтонского офиса РДДУ. Так закончилась ее вторая работа. Энни работала старшим статистиком в Бюро переписи населения США.

Но двадцать лет назад, в двадцать два года, она проходила лечение в реабилитационном центре, восстанавливаясь после травмы позвоночника. Так закончилась ее первая карьера в профессиональном футболе.

За футбол хорошо платили. Энни могла позволить себе лучшее лечение. Два года и четыре месяца она работала с терапевтами в реабилитационном центре «Мэнсфилд у Шервуда» в Ноттингемшире – когда-то по этому лесу бродили Робин и его веселые друзья. Энни радовалась этому, как ребенок, даже при таких обстоятельствах.

В подростковом возрасте она предпочитала футболу стрельбу из лука, невзирая на долгосрочные перспективы. Тренируясь дома на заднем дворе, она обычно втыкала в самый центр мишени старую деревянную стрелу и палила со ста метров, стремясь расщепить ее пополам, как Робин из Локсли. Шестнадцать раз Энни попадала точно в цель, но ни разу ее навороченным стрелам со стальными наконечниками не удалось расщепить деревянную стрелу.

В первые недели пребывания в «Мэнсфилде» Энни могла только поворачивать голову, но вид пышных зеленых макушек деревьев Шервудского леса вдохновлял на большее. Деревья шелестели и манили, звали на подвиги посерьезнее, чем лечение и реабилитация.

Через четыре месяца Энни вручила любимому мануальному терапевту Милдред кредитную карту и попросила ее съездить в магазин спортивных товаров «Хетерингтон» и купить сосновый лук «под старину» с определенными параметрами (Энни их записала) и одну деревянную стрелу с натуральными перьями.

– Я собираюсь выпустить эту стрелу в Шервудский лес, – объявила Энни, – а потом попрошу тебя отметить место, куда она попадет.

– Начальство будет не в восторге, если увидит, что у нас из окон летают стрелы, милая, – сказала Милдред.

Энни точно знала, что говорить, и говорила быстро.

– Как только смогу, я сама туда дойду и найду ту стрелу. И только тогда я буду знать, что излечилась. Можешь думать, что я спятила. Но люди мирятся с болотом дерьма, в которое нас втягивает жизнь, только по одной причине: они верят, что на другом берегу оно превратится в молоко и мед. Я знаю, что больше не смогу заниматься спортом, но ходить я буду. И именно в этот лес пойду в первую очередь, так что ты отметишь место, где воткнется стрела, и пусть метка сохранится надолго. Хорошо?

Милдред явно тоже заранее подготовила разумные ответы. Энни следовало бы ставить перед собой более скромные цели, делать все постепенно. Но она не зря доверяла мануальному терапевту. Милдред нахмурилась, но все же улыбалась.

– Я верю, что ты справишься, милая. Как пить дать, – сказала Милдред. – Я припаркую «ровер» рядом со стрелой и вытащу из него двигатель, если надо. Бог благоволит к тебе. Благоволит, сердцем чую.

Энни не верила в Бога, но вздохнула так же, как до травмы. С тем же восторженным вздохом она пробовала вкусную еду, шла на интимный контакт, следила за невероятными спортивными состязаниями. Это был звук новой жизни, нового страстного желания.

– Два года, – поклялась она дрожащим голосом. – Если я не дойду до этого места через два года, прошу похоронить меня именно там.

Энни Теллер приехала в «Мэнсфилд у Шервуда» одна. Первые несколько месяцев ее навещали товарищи по команде, но они были заняты, постоянно в разъездах, и Энни знала, что вид прикованного к постели спортсмена повергает других в экзистенциальный ужас. Сестры Энни ее навещали, а вот родители даже не позвонили. Отец, дальнобойщик, которого Энни предпочитала называть Уилфредом Теллером, надругался над ней в детстве. Мать, которую Энни предпочитала называть Джудит Теллер, это допустила. Оба были набожными, так называемыми христианами. Как только Энни покинула этот дом греха, она больше никогда не заходила в церковь.

Именно Уилфред Теллер привил Энни дух соперничества, и она поняла это, когда сказала товарищу по команде: «Наверное, я бы хотела хоть в чем-нибудь превзойти этого ублюдка-алкаша».

И она превзошла. Четыре месяца спустя Энни пустила свою деревянную стрелу в Шервудский лес. Некоторые мышцы у нее атрофировались, но инстинкты были на месте. Стрела летела долго и точно, погружаясь в зеленые листья и черные тени. Милдред подождала возмущенного руководства, которое так и не пришло, затем натянула сапоги, пальто и шляпу и, подмигнув Энни, отправилась в лес искать стрелу и отмечать, куда она попала.

За месяц до установленного ею самой двухлетнего срока, после нескольких недель коротких прогулок по реабилитационному центру, Энни медленно спустилась и впервые с тех пор, как ее сбил мотоцикл, вышла на улицу. Там не было ни стен, ни перил, но желание справиться подталкивало девушку сильнее, чем любой тренер. Потребовалось три часа, чтобы найти место, куда угодила стрела. Милдред отметила его большим железным распятием, которое садовник по приказу мануального терапевта вмонтировал в цемент. Энни была шокирована.

Волна благодарности захлестнула ее. Ослабевшие ноги подкосились, и Энни упала на мягкий мох. Свернувшись калачиком вокруг распятия, она поняла, что возмущена такой несправедливостью. Энни тягалась с крестом до тех пор, пока не опрокинула вместе с бетонным креплением. Обратила вспотевшее лицо к дождливому небу.

– Бог тут ни при чем! – воскликнула она. – Это все Робин Гуд!

Американское гражданство было единственной пользой от Джудит Теллер. Через два года Энни поступила в школу бизнеса имени Роберта Эммета Макдоноу при Джорджтаунском университете, получив ученую степень в области статистики. Но она всегда помнила, что, по мнению сотрудников «Мэнсфилда», из нее выйдет идеальная медсестра. Сделав рабочую визу и ожидая возможности подать заявление на грин-карту, она устроилась на работу в РДДУ, где обрабатывала, помимо прочего, данные из ССДС – системы, отслеживающей рождаемость и смертность в стране. Работа пришлась Энни по вкусу: она снова была жива, прошла даже хромота – единственное напоминание о прошлом.

С Тауной Мэйдью она познакомилась в самом американском месте – в Диснейленде. Тауна была полной противоположностью вашингтонским активисткам, у которых, видимо, было плохо со сном: она спала допоздна, ходила в кафе на набережной Лос-Анджелеса, обожала нуарные фильмы и сравнивала хромоту Энни с размашистой походкой Лорен Бэколл и Глории Грэхэм. Распорядок месяц за месяцем мешал им увидеться, и Энни порой думала: не знак ли это от Робин Гуда (не Бога!), что дружбе не суждено продолжиться?

А потом Тауна стала присылать фотографии смоляных ям Ла-Бреа, что были прямо рядом с ее домом. «Мы можем встретиться у липких руин доисторической Земли!» – написала она, и у Энни защемило сердце. Она ответила: «Если мир пойдет под откос, мы встретимся на берегах прекрасного Ла-Бреа!» И Энни не шутила. Она каждый день думала о том, чтобы уйти из РДДУ.

Несколько недель спустя, утром 24 октября, она хотела уйти больше всего на свете. Именно в этот день мертвецы начали восставать, тем самым обесценив ССДС, отдел РДДУ и в целом весь мир.

Энни не могла дозвониться до Тауны. Все утро она строчила сообщения, но телефон отказывался присвоить хотя бы одному статус «Доставлено». Примерно в обед Энни начала звонить: даже Тауна, ленивая и работающая по тихоокеанскому времени, должна была уже встать. Вместо автоответчика и предложения оставить сообщение Энни слышала только гудки. По словам коллег, мобильная связь повсюду давала сбой. Энни бросила взгляд на гаджет из пластика и металла, который когда-то был так важен.

Люди весь день покидали офис, но в 3:15 начался апокалипсис. Поток информации превратился в настоящий потоп. И когда статистики из кабинок по обе стороны от Энни ушли, она поняла, что вот он – момент, шанс погнаться за тем, что на самом деле важно, как когда-то за выпущенной из окна деревянной стрелой. На мгновение она встретилась с отстраненным взглядом Этты Гофман, которая привычно безразлично поглощала сухой завтрак.

Энни, как всегда, взяла куртку и сумочку и вышла наружу. На улице царил хаос: повсюду виляли туда-сюда орущие машины, между ними сновали люди. Она шла пешком около сорока минут, пока ей не повезло найти машину с попутчицей. Женщина направлялась в Даллес.

– У вас есть билет? – спросила Энни.

– Нет, – ответила женщина.

– Как вы тогда надеетесь улететь? И куда?

– Куда угодно, лишь бы подальше отсюда.

Несколько изнурительных часов Энни провела в очередях; там тоже сновали, толкались, кричали. К тому же она в тот день надела неудобную обувь на каблуках и в итоге вынуждена была разуться. Ей удалось достать эконом до Лос-Анджелеса с пятичасовой пересадкой в Вегасе.

«Ла-Бреа», – повторяла она про себя, чтобы не слышать крики взрослых и плач детей. Обычная шутка превратилась в клятву, от которой зависело все.

Спустя несколько часов пилот прямо в воздухе резко объявил, что маршрут меняют на Чикаго или Атланту, черт, да он сам не знает. Услышав из динамиков ругательство, Энни поняла, что никогда не попадет в Лос-Анджелес обычным путем. Чтобы добраться до смоляных ям, нужно не меньше упорства, чем чтобы встать с кровати в «Мэнсфилде» и выйти в Шервудский лес.

Международный аэропорт Хартсфилд-Джексон в Атланте был спроектирован как многоуровневый торговый центр. В тот день людям сорвало крыши похлеще, чем в «черную пятницу». Была такая давка, что не справился бы ни один охранник. Бортпроводники пытались удержать пассажиров. К груди людям прикрепляли таблички с именами, чтобы их можно было найти в этом хаосе. Детская идея, она бы никогда не сработала, но Энни нацарапала на табличке свое имя и на всякий случай указала место назначения.

Большинство пассажиров с табличками не выдержали и часа ожидания. Энни видела, как сотрудники аэропорта оттесняют людей, чтобы те не штурмовали переполненные самолеты. Видела, как люди перелезают через конвейерную ленту с рентгеном, совершенно беспардонно таща под мышками ноутбуки и не разуваясь.

Энни, прихрамывая, вышла на улицу. Конец октября в Атланте выдался жарким, а ей хотелось спать и есть. Девушка бродила по знойным асфальтовым дорогам и гравийным обочинам, следуя за местными, которые наверняка знали здесь все лучше нее.

Прошло полдня, и она наткнулась на городской автобус, стоявший на подъезде к аэропорту. Он бесплатно вез людей на запад, и этого Энни хватило. Главное, что на запад. Она села в автобус, заметив несколько человек с такими же табличками. А потом ее так плотно сдавило, что хоть стоя спи. Она и уснула.

Проснулась от шума и тычков локтями в ребра. Люди кричали и вываливались из автобуса. Энни прищурилась, глядя на суетящуюся толпу: было светло. Она вспотела, плюс на ней был чужой пот. Она почувствовала сладкий и липкий запах дизельного топлива. Следуя за толпой, как и в аэропорту, Энни оказалась посреди городской улицы. Справа остался автобус, вжавшийся носом в разгрузочный желоб цементовоза. Задняя часть автобуса была объята пламенем, а восемь правых колес были измазаны чем-то вязким и красным. Слева десятки людей, словно муравьи, высыпали из «Макдоналдса» с пакетами еды в руках. И да, это были два связанных события. Автобус раздавил человека, пришедшего в ресторан быстрого питания. Его тело было разорвано, как тюбик зубной пасты, сдавленный посередине.

Между автобусом и «Макдоналдсом», прямо перед Энни, была больница. А на аккуратной лужайке две женщины в белых халатах, испачканных в траве, разложили несколько человек и помогали им.

Высоко в башне было разбито окно, из него вылетала мебель. Энни ума не могла приложить, что там происходит и почему. Она подумала о ССДС, которая, как ей было известно, все еще функционировала, и о том, как важно, чтобы больничный персонал продолжал отправлять данные, если кто-нибудь когда-нибудь захочет во всем этом разобраться. Вспомнила, как Милдред и остальной персонал «Мэнсфилда» хвалили ее. Энни на лету хватала принципы ухода за больными.

Смоляные ямы Ла-Бреа ждали десятки тысяч лет. Они могли подождать еще несколько часов, пока Энни не расплатится по счетам.

Происшествие в РДДУ не шло ни в какое сравнение с катастрофой, разразившейся в медицинском центре Вестсайда. Бежево-розовый вестибюль был забит телами, и перегруженные бригады медиков пытались отделить безнадежных. Энни побежала туда.

Бродя по коридорам, она видела, как мужчина забрался в аппарат МРТ и напал на женщину, которая там лежала. Видела в кабинете физиотерапии работающую беговую дорожку – пустую, если не считать человеческой ноги, прилипшей к ней сухожилиями. Видела перевернутые инкубаторы и тело медсестры, к которой с хлюпаньем присосались три крошечных синекожих младенца. А увидев забитую до отказа реанимационную палату, Энни всхлипнула от облегчения. Наконец-то она могла оказаться полезной и после этого продолжить свой путь на запад.

Мертвячка Катрина Гетеборг за три секунды очнулась, вцепилась в руку Энни, притянула ее к себе и укусила.

В памяти вспыхнул конфликт шестилетней давности: в Дорчестере полузащитник укусил Энни за предплечье. Затем момент страсти двухлетней давности: мужчина по имени Барни укусил ее за ухо так сильно, что пошла кровь. Возбуждение от того, что на нее напали, что она стала пищей, было первобытным и знакомым. Энни хотела отшатнуться, и врачи – ну или просто пришлые добровольцы – попытались ей в этом помочь. Она увидела, как плоть на правой руке отошла на добрых пять сантиметров, и там, где клыки Катрины прорезали кожу, пытаясь вцепиться покрепче, появились две красные линии.

Вырвавшись, Энни отступила на два метра, споткнулась и грузно упала на спину. Какое-то время перед глазами были только операционные лампы: множество белых солнц, взошедших над радикально изменившимся миром. А когда глаза снова заработали, Энни осмотрела раны. Клыки Катрины оставили аккуратные, как лезвие бритвы, порезы, одновременно горячие и ледяные. Желудок сжался, как при рвотном позыве. Каждый удар сердца заставлял кровь приливать к мозгу. Конечности похолодели, а кости стали такими горячими, что Энни почувствовала запах костного мозга. Она перестала слышать врачей, Катрину Гетеборг и гибель Атланты.

Она свернулась калачиком у капельницы, прижавшись разгоряченным лицом к холодной стали. Это был последний осознанный поступок в ее жизни, и Энни это знала.

Гнев сменился горечью. Сказка об Энни и Тауне должна была закончиться встречей двух лучших подруг. Где сцена, в которой дух Робин Гуда вдохновлял бы Энни продолжать сражаться? Где сцена, в которой Энни использовала бы сноровку футболиста, чтобы избежать опасностей?

Энни Теллер умерла. Это было несправедливо.

Она и раньше претерпевала потрясающие изменения, но ничто и близко не могло сравниться с тем, что произошло через четырнадцать минут после смерти. Она по-прежнему была Энни Теллер – так убедительно сообщала табличка с именем, – но уже не только Энни Теллер. Она была еще и Катриной Гетеборг. И еще кем-то другим. Она была всеми Ими. Она – это все.

Ты осознаешь утрату. Знаешь, как утолить голод. Учишься ходить. И теперь ты начинаешь охоту.

Только по количеству «опробованных» людей можно оценить прогресс. Когда впиваешься зубами в мясо быстродвижущихся, на поверхность всплывают воспоминания, такие же ощутимые, как горячая кровь на языке. Ты можешь представить себе это, но не можешь воспроизвести запах, звуки, вкус или текстуру.

Ты видишь зеленые деревья с длинными стволами. Видишь высокие заборы вокруг черных прудов. Чернота – это смола. Она пузырится. В смолу засасывает мамонта. Ты не осознаешь, что это статуя. Ты чувствуешь страх зверя, но сама не чувствуешь ничего.

Фотографии, которые ты вспоминаешь, украшены буквами. Семнадцать букв, всегда в одном и том же порядке. Любопытно, что те же буквы ты обнаруживаешь на табличке у себя на груди: «СМОЛЯНЫЕ ЯМЫ ЛА-БРЕА». Ты и представить не могла, насколько это необычно – связать мысль с напечатанными словами. Что тебе известно, так это три факта. СМОЛЯНЫЕ ЯМЫ ЛА-БРЕА – это место. СМОЛЯНЫЕ ЯМЫ ЛА-БРЕА находятся далеко. СМОЛЯНЫЕ ЯМЫ ЛА-БРЕА – это то, куда тебе нужно.

Слабые ноги задержат тебя. Но не остановят. Ты будешь идти месяцы, или дни, или недели, или всего несколько минут, пока не выйдешь из больницы. Ты слышишь повсюду топот. Это хорошо, так как по пути к СМОЛЯНЫМ ЯМАМ ЛА-БРЕА ты используешь быстродвижущихся, чтобы «тебя» стало больше. У тебя много времени, потому что времени нет.

Ты смотришь на солнце. Оно красно-оранжевое и висит низко в небе. Ты чувствуешь, что должна идти за ним. И снова идешь несколько секунд, или минут, или дней, или недель, или месяцев, пока потребность в быстродвижущихся не переполняет тебя. Ты останавливаешься и видишь высокое зеркальное здание. Ты решаешься войти. На здании есть буквы, всего три, гораздо меньше, чем в СМОЛЯНЫХ ЯМАХ ЛА-БРЕА. Ты не можешь их прочитать, но заостренные, идущие вверх-вниз линии напоминают тебе о звуковых сигналах прикроватных мониторов, которые ты видела в больнице. Это, должно быть, означает, что внутри есть жизнь. Внутри есть быстродвижущиеся. Тебе очень нравятся эти три буквы.

WWN