Дженни уставилась на свои ботинки – коричневые, как и положено. Других служащих ВМС традиционно называли Черными Ботами, но только не авиаторов. Авиаторы назывались Коричневыми Ботами, и это было почетно. Дженни часто замечала, как моряки при встрече мельком смотрят на ее обувь и в их взглядах появляется уважение. Мелочь, а приятно… было. Теперь коричневые ботинки словно превратились в насмешку. Она, черт возьми, их не заслуживала. Ей, салаге, по чину пройтись босиком по стальному покрытию летной палубы, пока ступни не станут красными, как кровь кающейся грешницы.
БАБАХ! ВЖУХ!
Несмотря на шум над головой, Дженни услышала щелчок открывающейся дверцы чулана в часовне. Она подняла глаза от своих коричневых ботинок и увидела, как подходит отец Билл Коппенборг. Тот заметил Дженни там, где она сидела обычно, и подошел со своей обычной безмятежной улыбкой. Дженни сразу почувствовала себя лучше. «Отец Билл, – подумала она, – один из немногих хороших людей на этом корабле». Дженни считала, что ей очень повезло.
– Прости за опоздание, – сказал он, – моя Сладость.
Дженни понимала, что для многих женщин это было бы оскорбительным, но именно так называл ее дедушка. La bomboncito. Сегодня походка отца Билла была менее бодрой; он припадал на правую ногу. Как обычно, он надел камуфляжные брюки и бежевую водолазку с надписью «КАПЕЛЛАН CVN-68X». Это было как-то по-стариковски, и оттого казалось Дженни еще более милым.
Отец Билл взял металлический складной стул напротив, развернул к ней и, поморщившись, опустился. Он сидел так близко, что их колени соприкасались. Дженни это показалось естественным: возможно, у отца Билла проблемы со слухом. Она сложила руки и склонила голову; их встречи всегда начинались одинаково.
– Давай немного помолимся, – сказал он.
БАБАХ! ВЖУХ!
– Господи, во имя Сына Твоего Иисуса благослови войну в Афганистане, благослови войну в Ираке, благослови войну в Сирии, благослови войну в Йемене, благослови войну в Сомали, благослови войну в Ливии, благослови войну в Нигере, благослови войну с терроризмом, Господи. Сохрани наших солдат, Господи, и помоги им метко стрелять, где бы в твоем великом мире они ни находились. Прими наши хвалу и поклонение. Аминь.
– Аминь, – повторила Дженни, но ее слова потонули в грохоте и свисте.
Отец Билл сложил руки на коленях.
– После нашей последней беседы ты смогла поговорить с родителями и сестрами?
– Нет, святой отец. Я дважды дозванивалась, но оба раза звонок обрывался.
– Мы не благословим телефоны, – признался он. – Тогда ты, должно быть, все еще чувствуешь себя одинокой. Как ты справляешься?
БАБАХ! ВЖУХ!
Эта приватная встреча, как и все остальные, была запланирована за несколько дней. Тот факт, что она произошла всего через несколько часов после «пролета» Дженни, – знак, не так ли? Это был шанс обсудить случившееся, пока оно еще свежо в памяти, и очистить его от бесовщины. Дженни знала, что отец Билл будет настаивать на признании во всем; интерес к каждой детали ее жизни всегда льстил девушке.
Вокруг Дженни был бескрайний океан, она была капелькой в нем и осознавала, как незначительна на фоне Вселенной. Дженни знала, что в такой ситуации легко склониться к религии, но они встречались уже двадцать пятый раз, а поверить в Бога, которого проповедовал отец Билл, все никак не удавалось. Единственное, в чем она никогда бы капеллану не призналась. Дженни было попросту неудобно. Тоже знак?
– Как я справляюсь? – задумалась она. – Хм. Должно быть, с помощью парацетамола.
– О нет, моя Сладость, – успокоил ее отец Билл. – Мы всего в нескольких днях пути от дома. Сосредоточься на этом. Наверняка дома найдется то, что тебя утешит. Пение птиц. Смех детей. Ранний подъем из-за дворников, расчищающих тротуар. Бог повсюду. В крайнем случае ты найдешь его в семье.
Дженни попыталась представить себе Хорхе и Лорену Паган счастливыми, но перед внутренним взором предстали разочарованный отец и заплаканная мать с размазанной по щекам тушью. Так они отреагировали на известие об ограничении на полеты. А после этой беседы со святым отцом ей предстояло пойти в каюту «Красных змей», и там ее ожидало унижение куда хуже, чем «Стена влюбленных». Может, вовсе не покидать эту часовню? Может, остаться здесь, в безопасности, с отцом Биллом?
Он вгляделся в лицо Дженни.
– Разве они не встретят…
БАБАХ! ВЖУХ!
– …тебя в Сан-Диего?
Дженни знала, что встреча в порту – это грандиозное событие, и прямо сейчас сотни моряков на корабле заканчивали курсы по адаптации к гражданской жизни. У некоторых были дети, которых они никогда не видели. Некоторым нужно было проявить такт и не критиковать подруг за лишний вес и новые прически. Невозможно было не зациклиться на возвращении: слишком сакральным было это событие, как школьный бал, показанный в очень уж многих фильмах. Цоканье высоких каблуков по бетону, звяканье сумки, которую уронил моряк, соприкосновение тел, взаимная страсть.
– Нет, не встретят, – сказала она. – Слишком дорого. Я не увижу их, пока не вернусь в Детройт.
«Если вернусь», – добавила Дженни про себя, одновременно поражаясь и волнуясь. Впереди ее, несомненно, ждали перемены. И уж точно не такого конца она хотела. Не ограничения на полеты.
– Помолись, – убеждал ее отец Билл.
– Попробую, – ответила она.
– Я знаю, что тебе трудно молиться. Ты по-прежнему придерживаешься «Символа веры моряка»? Мне нравится твоя идея читать его вновь и вновь, чтобы привыкнуть к молитве. Расскажи об этом Богу. Он поймет и как-нибудь да отреагирует.
Дженни купила в судовом магазине «Символ веры моряка», маленький глянцевый плакат, который прикрепила к стене рядом со своей вешалкой. Когда после общего отбоя ей не спалось, Дженни светила на него фонариком и нараспев читала те части, которые ей нравились. Ее шепот смешивался с храпом, шуршанием простыней и шипением труб.
Я олицетворяю боевой дух Военно-морского флота. Но куда подевался этот дух?
Я клянусь подчиняться приказам вышестоящих. Но разве Бог отдает эти приказы?
Я моряк Соединенных Штатов.
По крайней мере, последние четыре слова были неоспоримым фактом, и Дженни повторяла их раз за разом, пока не проваливалась в сон.
Однажды отец Билл засыпал Дженни вопросами о том, как она спала. Было ли ей жарко в постели? Конечно, ответила Дженни, на всех нижних этажах жарко. Что она надевала, когда спала? Дженни рассмеялась, ведь спала, как и все остальные, в рубашке и нижнем белье. Во время этого разговора в отце Билле проснулась какая-то жажда. Так и есть, сказала себе Дженни: он жаждет понять умы и сердца моряков, оказавшихся в беде.
Желание отца Билла помочь каждому всегда поражало Дженни. Уверенность в себе пришла к ней именно после бесед с ним.
БАБАХ! ВЖУХ!
– Я… Прошлой ночью… Был вылет, и меня…
– Я знаю, – кивнул отец Билл.
Если бы Дженни контролировала себя, как положено моряку, она бы не закрыла сейчас лицо руками – типичный женский жест, выражающий беззащитность. Отец Билл это понимал, конечно. Все на «Олимпии» понимали.
– Говори не таясь, – призвал отец Билл. – Бог здесь, в этой комнате, на этом корабле, в этом океане. Он хочет познать тебя, твою душу и тело.
И Дженнифер Анжелис Паган, запинаясь, заговорила. Ее воспоминания о той ночи были предельно ясными, как после тяжелой травмы.
В 16:54 Дженни села в самолет F-18 – с чьим-то другим позывным на борту, разумеется. В 17:05 закончила вираж, выруливая к катапульте № 3. Тяжелые, как хомяки, капли дождя стучали по лобовому стеклу, но предполетная проверка прошла нормально. Дженни показала едва различимой наземной команде поднятый вверх большой палец. Она не могла видеть и на пятнадцать метров вперед: буря внутри нее бушевала не меньше, чем снаружи. «Я моряк Соединенных Штатов», – сказала Дженни себе. Включились двигатели, сработала катапульта, и судно разогналось с нуля до двухсот десяти километров в час за две секунды. Внутренние органы вжались глубоко-глубоко, огни взлетной палубы со свистом пронеслись мимо. Океан набросился на Дженни черными пенистыми щупальцами. F-18 взмыл вверх сквозь дождь, звеня, как монеты.
После девяноста пяти минут, проведенных в суровых небесах, пришло время заходить на посадку: снизить передачу, выпустить хвостовой крючок и закрылки, просигналить посадку и снизиться до двухсот сорока метров. В Военно-морском флоте не было ничего опаснее, чем сажать самолет на палубу движущегося авианосца; тем более надо было зацепить хвостовой крючок за один из четырех тросов-фиксаторов.
Промах мимо всех четырех тросов назывался «пролетом» – и именно это произошло при первом заходе Дженни на посадку. В тот момент, когда колеса коснулись палубы, она поняла, что промахнулась, поэтому включила двигатели и взмыла обратно в шторм. В такую бурю «пролет» был простителен, но у Дженни перехватило дыхание не из-за перегрузки, а из-за осознания того, что в такой момент у нее сдали нервы. Огни на приборной панели проносились мимо, как карусель.
Дженни вернулась в воздушное пространство. В 18:42 она снова приблизилась к палубе и взлетела. В 19:20 взлетела в третий раз, а в 19:48 – в четвертый. К тому времени в воздухе осталось всего три самолета, и Дженни была среди них. У нее осталось так мало топлива, что авиационной группе Эллен Трусвелл пришлось запустить «Супер Хорнет», чтобы выполнить сложнейшую дозаправку самолета Дженни прямо в воздухе, посреди бушующего вихря. Теперь «Супер Хорнету» тоже нужно было приземляться – еще один риск для жизни на счету Дженни. Она просмотрела протокол катапультирования и представила, как врезается лицом в холодную соленую черную воду.
«Я моряк Соединенных Штатов», – вновь сказала она себе.
Дженни пришлось совершить еще четыре захода – в общей сложности восемь, – прежде чем в 22:07 она наконец проскользнула над кормой корабля и зацепилась за первый трос на палубе. F-18 остановился; ремни безопасности сдавили тело. Шлем мгновенно запотел от пота и слез, а дыхание участилось. Палубная команда оказалась у окна прежде, чем Дженни смогла прийти в себя, помогла ей отстегнуться и спуститься по трапу. Ноги у Дженни словно отнялись, и она рухнула на мокрый асфальт. Мужчины закинули ее безвольные руки себе на плечи и потащили на «остров». Реактивные двигатели затихли, и Дженни благодарила шторм за то, что он заглушил ее рыдания.
Даже сейчас новые всхлипы рождались в легких, и только тяжесть формы, которую она все еще носила, сдерживала их. Но отец Билл был проницателен, его глаза, обрамленные морщинами, видели куда больше, чем у шустрых молодых моряков на борту.
– Ты боишься, что подвергаешь опасности других моряков, – заключил он.
В самое сердце. Дженни кивнула, глядя на свои ботинки и гадая, могут ли падающие слезы превратить почетную коричневую кожу в обычную черную.
– Я ничем не лучше того, кто бросает сигнальные маячки в воду. – Дженни всхлипнула и вытерла нос.
Она не думала, что когда-нибудь снова сможет посмотреть кому-то в глаза. Но почувствовала, как что-то ущипнуло ее, и обнаружила, что рука отца Билла лежит у нее на колене. Его крепкая хватка причиняла боль, но Дженни знала, что он хотел ее успокоить.
– Ты лучше, – прошептал он, – потому что ты здесь. Оглянись вокруг. Ты в Божьем доме. Это все, чего он хочет. Мы можем наложить на тебя епитимью, если хочешь. Прочтешь несколько раз «Аве Мария», ну и еще что-нибудь. Но ты все делаешь правильно просто потому, что ты здесь, в этом скромном месте поклонения.
– Но простит ли Он… того, кто даже не… кто не уверен…
– Верит ли в Него? – Рука отца Билла переместилась чуть выше и сжала ее ногу. – Вера – забавная штука, моя Сладость. Некоторые верят очень сильно, но используют это только в корыстных целях. Другие могут поверить всего раз в жизни, но именно этот раз будет иметь решающее значение. Это напоминает мне еврейскую легенду о големе. Ты знаешь ее?
Она не могла выдержать нежного взгляда отца Билла дольше одного мгновения. Дженни поймала себя на том, что смотрит на его обувь – черные ботинки на резиновой подошве – и толстые серые носки.
– Голем – это своего рода чудовище, обычно сделанное из глины. Создатель вдохнул в него жизнь, но не осознавал, какого зверя выпустил на волю. Мой коллега, раввин, сказал, что знал старого еврея, который клялся, что создал голема из грязи и крови на поле боя Второй мировой войны. Голема, который спас его батальон. Тот раввин верил в это. Он верил, что големы создавались на протяжении всей истории, якобы для защиты своих создателей, а на самом деле – для защиты самой Земли. Иначе почему их было так легко создавать? Раввин поклялся, что однажды големы восстанут против своих создателей, научатся создавать себе подобных и, используя свое превосходство в численности, очистят Землю от зла.
На одном из серых носков отца Билла выступило темно-красное пятнышко – кровь? Дженни перевела взгляд на свою ногу, которую он продолжал сжимать.
– Чепуха, конечно, – продолжал он. – Но это показательно. Когда дело доходит до веры, важно качество, а не количество.
– Отец. – Голос Дженни дрогнул. – У вас идет кровь.
Отец Билл даже не взглянул на пятно. Вместо этого он ухмыльнулся, обнажив желтые зубы, и сжал ее бедро с такой силой, что Дженни показалось, будто он сейчас проткнет форму ногтями. Он наклонился, и Дженни показалось, что она почувствовала запах крови в его дыхании.
– Упокой всякия смертную плоть, – прошипел отец Билл.
Дженни ценила этого человека и доверяла ему. И все же сейчас для нее прозвучал громкий, как свистки «Олимпии», сигнал тревоги. Такое испытывала в своей жизни каждая женщина. Она что-то не просчитала. Она была в опасности. Дженни почувствовала, как инстинктивно сгибаются в локтях руки, готовясь к запястной схватке.
Но прежде чем она начала борьбу, и ее, и отца Билла настиг самый громкий сигнал тревоги из всех – гробовая тишина. На борту авианосца звуки полетов превращаются в неслышимый фон, как пульс и дыхание. Сейчас был полдень, график полетов был плотный, и тишина явно затянулась дольше положенного. У Дженни перехватило дыхание, ей стало дурно. Казалось, дыхания и пульса в самом деле больше нет, и она умерла, сама того не заметив.