В 11:15 по гавайско-алеутскому времени младший матрос Джин Кобб и сталевар Эдмунд «Скад» Блэйки – первая прогуливала канцелярскую работу в отделе электроники, а второй забросил мытье полов – занимались сексом в нерабочем мужском туалете по левому борту носового лебедочного отсека. Джин была обнажена ниже пояса, ее туфли, носки, брюки и нижнее белье лежали стопкой под полотенцесушителем. Скад не снял обувь; его брюки и нижнее белье гармошкой болтались на лодыжках, пряжка ремня позвякивала при каждом движении бедер.

Этот было грубым нарушением строгого правила: никаких романтических или физических отношений на борту. Неудачный роман в условиях жесткой изоляции авианосца может стать бомбой замедленного действия и, следовательно, подвергнуть риску всех. Если вас поймают, то могут лишить зарплаты или даже понизить в звании. Офицеры вечно об этом твердили, а чтобы никто не забыл, повсюду, в том числе и прямо перед этим самым туалетом, были развешаны ламинированные таблички: «ЛЮБОЕ ПРОЯВЛЕНИЕ ЧУВСТВ МЕЖДУ СОСЛУЖИВЦАМИ НА БОРТУ СТРОГО ЗАПРЕЩЕНО».

Свидания все равно случались, конечно. В бельевых шкафах и подсобных помещениях. Эти рандеву называли «красными встречами» из-за алого освещения, которое заливало коридоры по ночам. Военно-морской флот может ограничивать все, кроме любви, – по крайней мере, так клялся Скад каждый раз, когда они с Джин занимались сексом, на который она с удивлением соглашалась. Если Военно-морской флот – это «Олимпия», то любовь – океан, неизмеримо более мощный, способный поглотить целые армии, целые цивилизации.

Скад и Джин знали друг друга только на службе, но, когда находишь недостающую половинку, которой тебе не хватало всю жизнь, сразу это понимаешь. Они играли, как им казалось, роли Ромео и Джульетты, ставя свою незаконную любовь против главных принципов Военно-морского флота и собственных семей, которые бы это осудили. Запрещенная связь на борту военного корабля? Да от них бы отреклись.

Младший матрос и сталевар обменивались в коридорах тоскливыми, трагическими записками. При любой возможности они быстро, заполошно занимались сексом. Шептали друг другу в волосы, что лучше пройдут через позор увольнения, военный трибунал или смерть, чем отрекутся от своей любви. Перочинным ножом, который Скад стерилизовал зажигалкой, они вырезали имена друг друга на предплечьях, слизали кровь друг друга и поцеловались, обменявшись кровью и скрепив эту клятву.

Скад попытался просунуть руки под рубашку Джин, но ткань туго обтягивала ее живот. Четыре месяца назад во время одной из их «красных встреч» она забеременела, и теперь они оба предвкушали гнев со стороны семей. Джин разорвала на себе рубашку, не обращая внимания на отлетающие пуговицы, потому что какое теперь значение имела рваная форма? Когда грубые ладони Скада скользнули по ее мягкому животу, Джин представила его член внутри себя, рядом с их ребенком, и почувствовала удовлетворение от сразу двойной наполненности. Если им троим суждено было умереть именно так, она не могла представить себе лучшей участи.

Джин и Скад были одними из первых на борту «Большой мамочки», кто посмотрел передачу Чака Корсо, и это стало последним толчком к принятию давно назревающего решения. Они не сговариваясь решили покинуть посты и встретиться в своем нынешнем секретном месте, где и поведали друг другу о своих планах. Для влюбленных было пыткой расстаться на тот единственный час, который они дали друг другу, чтобы собрать необходимые вещи.

Задача Скада была сложнее. У одного из старших офицеров корабля недавно обнаружили болезнь Паркинсона, и он должен был сойти на берег в Сан-Диего, чтобы там решилась его судьба. В медотсеке был «Норфлекс» – седативное, уменьшающее спазмы и успокаивающее нервы. Согласно исследованиям Скада, передозировка привела бы к неминуемой смерти, и здесь его временное назначение пришлось кстати. Медотсек тоже нуждался в уборке, а сегодня никто не следил за количеством медикаментов, и забрать «Норфлекс» было несложно.

На обратном пути в уборную Скад опустошил свои ящики в поисках самой экзотической вещи, которая имелась на корабле, – обручального кольца.

Джин, пряча оторванные пуговицы, принесла бутылку ананасового виски, которое купила в Вайпаху. Если вас поймают с алкоголем, вы можете лишиться половины жалованья за два месяца, но у многих моряков (и почти у всех пилотов) были заначки.

Они снова встретились. Скад надел кольцо на палец Джин. Она заплакала. Они выпили, приготовили ампулы с «Норфлексом», еще раз выпили, разделись, выпили, потрахались, наполнили шприцы, потрахались, выпили, теперь уже без меры, для храбрости. Губы и шеи покалывало от виски. Джин слизала его с груди Скада, а Скад – с дешевого металлического кольца Джин.

Джин ввела полный шприц «Норфлекса» в красивое округлое плечо Скада. Скад ввел такой же в длинное гладкое бедро Джин.

Ни один из них не достиг оргазма. Но обоим было плевать. Их настигла кульминация другого рода. «Норфлекс» в их венах ощущался так же, как виски с ананасовым вкусом в глотках. Мышцы расслабились. Член Скада обмяк, словно вздохнул с облегчением. Ноги Джин мягко подогнулись. В итоге любовники не столько переплелись, сколько слились воедино: одно тело на три сердца, удары каждого из которых становились все слабее.

– Чувствуешь? – невнятно пробормотала Джин.

– Это?.. – И Скад затих.

Первый толчок ребенка, рождение смерти.

Скад, Джин и их ребенок стали единым целым, влюбленные благоговейно шептались о том, какой уникальной была их любовь. Это общее заблуждение для миллиардов влюбленных, каждый из которых верил, что их совокупление важнее, чем у шимпанзе, собаки или крысы. Скад и Джин умерли, уверенные, что их мятежная смерть кое-что покажет миру. Но в итоге мир показал им. Смерть Скада и Джин будет не красивой, а мерзкой, не быстрой, а долгой, и совсем не такой, как они ожидали.